– Я тебе предлагал капюшон носить – так ты, дуралей, сам от него отказался. Так что скучай теперь под дождем, не жалуйся на жизнь. На-ка… Протянул попугаю первый камень – опять тихое шипение. Так, Зеленый реагирует именно на этот. Почему? Что не так?

Присев, положил камень на валун, расколол шишкой на обухе топора. Такая же черная масса, но на сколах пятнышки ржавчины проступили и какие-то зеленые вкрапления. Поднес к глазам, начал ковырять лезвием. Зеленый камешек легко раскололся на стопку пластинок. Выглядел он так, будто черная масса его пожирает, – или, наоборот, он ее. Что-то мне это напоминает… Блин, обучение последних месяцев было столь интенсивным, что в голове осталась каша из познаний в самых разных дисциплинах.

Странная растительность вокруг – то скудная, то неожиданно пышная; листья на ближайших кустах будто молью побитые – дырка на дырке, и пятна нездоровые; а попугай так и шипит на черный камень с включениями зеленой слюды. Зеленая слюда?!

Отбросил отколотый кусочек, будто это яд смертельный. Хотя, возможно, так оно и есть. Из-за все той же каши в голове не могу быть ни в чем уверенным, но вполне вероятно, что это очень нехорошая руда – похоже на те образцы, что мне показывали при обучении. Вариантов конструкции установки было множество – в зависимости от доступных материалов. Один из самых экзотических предусматривал использование металлического урана в сердечниках некоторых катушек. Все минералы урана в той или иной мере радиоактивны. Не знаю, насколько это опасно, но лучше сделаю отсюда ноги – о льготах для «чернобыльцев» я никогда не мечтал.

Снизу зацокали копыта: из зарослей выбрался отряд дозорных. Один, приветливо помахав рукой, доложил:

– Сэр страж, внизу, у ручья, жимолости видимо-невидимо. И крупная очень – я такую никогда не видел. Будто слива – как только на ветках держится. И сладкая-сладкая – нигде такой не бывает. Обязательно попробуйте – не пожалеете.

Нет уж, спасибо, – не хочется потом в темноте светиться синими огоньками. Отъехав от рудника, покосился на Зеленого:

– Так ты, получается, и радиацию чувствовать умеешь?

– Я такой – я красивый, – самовлюбленно ответил птиц.

– Счетчик Гейгера летучий…

Интересные дела… Попугай, возможно, недолюбливает радиацию – шипел на подозрительный камень, в котором я опознал урановую руду (хотя и не уверен – я шлакоблок от кирпича с трудом отличаю, а о рудах предпочитаю помалкивать). Еще он шипит на тварей (мягко сказано «шипит» – ревет скорее). Продолжим мысль: что, если его недовольство зиждется лишь на факте обнаружения альфа-частиц, бета-частиц и гамма-квантов? В принципе радиоактивность никогда не бывает нулевой – везде существует некоторое фоновое значение, и, возможно, он реагирует на его превышение.

Это что получается – погань тоже радиоактивна? Причем серьезно, раз он издалека ее засекает. Может такое быть? Да кто его знает – опять гадание на кофейной гуще… Неприятно, если так: свинцовых трусов у меня нет. Вспомнив, как отмывался от маслянистой крови тварей, вздрогнул – не исключено, что получил при этом неслабую дозу в рентгенах. Хотя, вероятнее всего, из пальца все высосал – мало ли на что попугай реагирует. Он вообще птица с огромными странностями… Да и я не специалист – ни по погани, ни по минералам урана. Изменения в растительности могут быть вызваны сотнями причин – допустим, заражением солями тяжелых металлов возле богатого рудного месторождения. Если уж откровенно, я знаю много чего, но ни в одной отрасли назвать себя специалистом не могу.

Хотя идея интересная, особенно если вспомнить то убежище – помесь склепа с промышленным объектом. Именно такое впечатление осталось. Уж не в атомный ли реактор я провалился тогда? Бред, конечно, но бред занимательный…

А цветные всполохи над бункером? Хотя, если там так фонило, что днем свечение видно было, то мы уже должны червей кормить…

А горные разработки встреченные? Отвалы толком не заросли, повсюду валяются куски неразложившейся на воздухе руды, ямы на вид вполне свежие – не осыпавшиеся. Может, они не столь древние, как все остальное, оставшееся после людей? И может, люди вообще ни при чем? Не железо здесь добывали, а уран?

Эдак я сейчас до термоядерной бомбы дофантазируюсь!.. Откуда местным феодалам было знать про радиацию и прочее? Они здесь железо добывали, а урановая руда в отвал шла, за ненадобностью – вот я ее и подобрал. ДО атомной эры ее использовали лишь для получения краски и солей радия… если не ошибаюсь. Краска здесь не очень-то нужна, радий тем более – значит, брали лишь то, что для стали годилось. Если рабочие и страдали от излучения, то никто не понимал, в чем дело: один умирал – на его место другого ставили.

Болезни – ерунда: никто в те времена не догадывался об их истинных причинах… Вроде логично, но все равно сомнения гложут… Пересадив упирающегося попугая на запястье, сурово погрозил пальцем:

– Сиди смирно и не возмущайся – мне надо тебя осмотреть подробнее. Слишком ты странный для обычной птицы – что-то с тобой явно не так. И говоришь всегда к месту, и запоминаешь все мгновенно, и на камни радиоактивные шипишь разъяренной коброй. Про погань и вовсе промолчу – очень остро реагируешь. Признайся – ты ведь не просто птиц?

– Я умный и восхитительно хорош собой, – весьма охотно ответил Зеленый.

– Нарцисс летающий… А ну! Не кусаться!

С трудом заставил раскрыть клюв – неблагодарное создание шипело, клекотало и угрожало отхватить палец. Клюв как клюв – массивный только. Понятно, почему Зеленого побаиваются: цапнуть таким можно хорошо. Язык жесткий; бедолаге, небось, нелегко с таким речевым аппаратом приходится. Насчет отсутствия мозга поторопился с выводами – пух на голове тонкий, и места для серого вещества оставлено предостаточно. Крылья, розовые чешуйчатые лапки с длинными кривыми когтями, длинный хвост с грязным кончиком.

Какие выводы? Попугай как попугай – я по ним невеликий специалист, но заметных странностей не обнаружил. Нет у Зеленого припрятанных счетчиков Гейгера и детекторов погани – чует все за счет каких-то внутренних возможностей. Да и умный подозрительно – не слышал я на Земле про таких попугаев.

– Может, тебя выпотрошить для исследований?

Птиц наконец сумел вырваться, проворно забежал на плечо, презрительно чихнул мне в ухо – ему не нравилось, когда его трогали руками. И вообще лишь мне такое прощал – другие не отваживались рисковать: при одном подозрительном движении он в шипящую фурию превращался.

Этот мир уже столько загадок мне загадал, а ответов давать не спешит. Думай, Дан, думай: сам до всего добирайся. Никто здесь тебе не собирается ничего разжевывать.

Интересно, а как там поживает наш демократический удалец? Везучий четырнадцатый… Мой загадочный конкурент? Какое тело ему досталось? Сидит в младенческом, терпеливо дожидаясь половой зрелости, чтобы выковать булатную бритву и вернуться к любимому занятию? Или, как и я, во взрослое попал? Может, уже вовсю занялся сборкой резонатора? Или режет кого-нибудь в темном переулке… А может, вообще превратился в женщину? Сидит теперь в гареме местного султана, кормит детей грудью и потихоньку сходит со своих индукционных катушек от превратностей судьбы.

Удачи ему в поиске криптона восемьдесят шесть – она ему в этом деле очень пригодится… хотя и не поможет…

Оп! Какой криптон?! Если его переправили смертельно раненным, то вряд ли успели напичкать голову всем тем, что в меня вбили. Времени на это не было – попал «на деревню дедушке». И даже в лучшем случае чувствует себя как курица в супе – ноль подготовки; ноль теории; весьма вероятные сомнения в целостности рассудка (как и у меня). Бедолага четырнадцатый…

А что если запуски будут продолжаться дальше, и со временем в этом мире появятся десятки моих земляков, или даже сотни? Было бы неплохо таких встретить (если, разумеется, они не окажутся профессиональными маньяками). Хотя шанс мизерный – планета огромная, да и как определишь, что перед тобой землянин? На лбу ведь ни у кого не написано.

С другой стороны, мест, благоприятных для высадки, немного – как я понял, большая часть поверхности планеты оккупирована теми самыми фоновыми помехами. Значит, земляне будут оказываться в одном регионе или в нескольких регионах, так что шансы на встречу значительно возрастают. Что-то меня не туда понесло…

Хотя чего удивляться – просто достало уже. Хочется настоящего собеседника, перед которым не надо притворяться.

Бедные мои здешние собраться по несчастью – им ведь еще хуже приходится: у них ведь нет Зеленого. Вот кто готов слушать всегда – что угодно и в любых количествах.

* * *

И опять везение – пусть небольшое, но очень вовремя. Брат Аршубиус заявил, что вроде бы начинает узнавать местность. Нет – сюда он не добирался, но холмы, подступившие к дороге с двух сторон, видел со стороны границы и во время вылазок за нее.

В своих словах он сомневался и попросил послать дозор чуть подальше – если все подтвердится, то на верхней точке подъема должна встретиться древняя башня с остатками казарм.

Так и оказалось: воины, вернувшись, подтвердили слова иридианина. Пришлось заставить народ увеличить темп продвижения, чтобы до темноты успеть добраться до этого удобного для ночлега места. Успели.

Все как говорил Аршубиус: массивный бочонок низкой круглой башни с пристройкой; обветшалая стена из нетесаного камня, рассыпавшаяся в нескольких местах; длинные остовы двух казарменных зданий. От остальных сооружений лишь холмики и груды мусора остались.

На такую толпу места в квадрате укреплений оказалось недостаточно – пришлось повозиться, организовывая защиту лагеря. Ополченцы ругались с воинами и все вместе хаяли баб и молчаливых иридиан. Народ нервничал: до границы остался суточный переход – наша затянувшаяся эпопея подходит к концу. Мы сейчас на самой опасной в мире территории, но в то же время в одном шаге от спасения. Дождь, сырость, грязь, смерть окружает – нервы у всех на пределе.

Командиры с трудом сумели расположить телеги наиболее компактно и эффективно – при нападении тварям придется попотеть, перебираясь через них. Арисат доложил, что если на нас попрут всерьез, то все отступят за остатки стены: пусть там тесно, зато отбиться легче будет.

Наивный… Он еще не знает, что никакого боя здесь не предвидится. И вообще зря силы тратит на обустройство лагеря. Не понадобится нам больше лагерь: все, мы пришли.

Приказываю ему собрать в руинах пристройки совет – надо, мол, обсудить завтрашний переход. Последний переход. Понимающе кивает – не признать разумности моих слов нельзя.

Не будет совета. Точнее, будет не то, чего они ожидают. Пора заканчивать с этим обманом.

Некоторые вещи нельзя доверять никому, вот и это, предпоследнее слово в своем замысле, должен произнести самостоятельно. И дело остается… грязное и страшное дело… Надо решиться… Пора.

Глава 18

Черное сердце

В пристройке собрались только самые-самые: Арисат, четыре командира дружины, три сотника ополчения и епископ с неразлучным Аршубиусом. Все как неделю назад в Талле – в том же составе был совет. Вроде всего ничего времени прошло, но прошлое кажется теперь бесконечно далеким. И по времени, и по расстоянию. Машина по шоссе за полтора часа проходит столько, сколько мы за эти дни преодолели, но по местным меркам расстояние огромное.

Другой мир, другая скорость жизни, другие расстояния – смешные по меркам человека индустриального общества, солидные для местных.

Тук, сопя от плохо скрываемой зависти, притащил пару бочонков, поставил на них щиты – получилось что-то вроде стола. Недоумевающим людям пояснил:

– Последний переход остался – все может быть. Возможно, не все дойдем, так что давайте напоследок выпьем вместе – чем меньше вина останется, тем меньше тяжестей тащить. Жаль, что шатров нет ни одного или палатки – достал уже этот дождь.

– Напиваться не хотелось бы… – Епископ косится на меня нехорошо, явно подозревая какой-то подвох. Правильно подозревает.

– Пьянки не будет – по бокалу: примета хорошая.

– Не слышал о такой, но от чуть-чуть при такой сырости только польза будет, – благосклонно соглашается Конфидус.

– Сейчас Йена принесет. Арисат молча ждать не намерен:

– Сэр Дан, четыре телеги вообще никуда не годятся. Не понимаю, почему еще не рассыпались, – только задерживают нас. Бросить их надо бы или починить на совесть, да только времени нет. Или есть? Раз уж пришли, то, может, скажете, что теперь будет?

– Столько тащили – и бросать? Нет, потащим дальше. А что будет, уже сказал – с утра будет последний переход к большому броду.

– Дни мрака… если королевских солдат там не окажется, в беду угодим, – вздохнул Конфидус. – Место у брода без укрытий, ровное, но почва плохая – копыта вязнут. Если навалятся на нас серьезными силами с разных сторон, то… Не выдюжим мы сами – помощь нужна.

В проеме, оставшемся от двери, показалась Йена. В одной руке кувшин, в другой – мешок с позвякивающей посудой и какой-то узелок. Не поднимая глаз, тихо произнесла:

– Я окорока лосиного остатки принесла. Сыро – испортиться может. А то до ужина еще далеко – костры плохо горят из-за дождя.

– Спасибо, красавица, что догадалась, – благосклонно киваю.

– Сухари все вышли, а так хлебца охота, – вздыхает Арисат.

– На лепешки муки не осталось – зерно молоть надо, – так же тихо поясняет девушка, начиная резать окорок на широкие тонкие ломти. Цезер, сглотнув слюну, вздыхает:

– Жаль, сэр Флорис не дожил – не лишним был бы сейчас. Великий воин – мало таких. Завтра, чую, без боя не обойтись – много ли солдат король послал, мало ли, а погань нас все равно потреплет. Дни мрака – свет им не великая помеха сейчас.

– Не накликай беды, – мрачно обрывает его Арисат. – Бой бою рознь – если погани будет немного, пройдем через нее даже с бабами и телегами. С кровью, конечно, но как тут без нее обойтись… Сэр страж, там, у брода, нас сейчас все здешние твари ждут. Они со всей округи собрались – встречают. Неделя у них была для этого – тут любой подготовиться успеет. Если на них нападут солдаты, то… Солдаты точно ударят? Йена, а ты брось подслушивать мужицкие разговоры!

Девушка, покончив с окороком, оставила нож в покое, начала расставлять бокалы. Ушки действительно будто выросли в два раза – каждое слово ловит. И на Арисата ноль внимания – упорно делает вид, что не к ней обращаются. Как ни оттягивал я этот момент, а он все равно наступил. Пора: надо решаться.

Сглотнул предательский комок в горле, ухватился за топор, снял с пояса, перехватил поудобнее, шагнул вперед.

Йена как раз обошла низкий стол по кругу, склонилась с последним бокалом, стоя ко мне спиной. Еще шаг, взмах, резкий удар. Лезвие с тошнотворным хрустом вгрызается в шею наискосок, жестоко вдавливает в плоть пышные волосы, кровь брызжет на пласты пахучего окорока, девушка падает, сбивает щит с бочонка, заваливается набок безжизненной куклой.

И все – больше ничего не происходит. Я, глядя на дело своих рук, чувствую, как душа опускается в пятки, а потом еще ниже – проваливается в бездну. И хочется лететь следом за ней… И пустота в груди, и слабость в коленях. Я дурак. Я убил хорошего человека. И какого человека… Столько перенести, столько пройти – и умереть от руки идиота, нафантазировавшего черт знает что. Считающего себя самым умным и проницательным. Человек развитого общества, свысока поплевывавший на доверчивых туземцев. Высасывающий из пальца далеко идущие выводы, столь же глупые, как и сам…

Заигравшийся в свое величие до того, что начал убивать… Непогрешимый страж, не способный ошибиться… Как же я мог… Скотина! Сволочь! Погань – самая настоящая погань!

– Да пусть бы подслушивала, не убивать же за такое… за что ж вы так ее… – хрипло лопочет ошеломленный Арисат.

Первые произнесенные слова – все как громом пораженные стоят. Да и он еще не пришел в себя, иначе бы подобную чушь не нес.

Я понял, что мне лучше умереть прямо сейчас, на этом месте. Мало того что убил ни в чем не повинную девушку, да еще и завел всех этих людей в западню, сам ее тщательно подготовив. Я действительно тварь – погани до меня далеко.

Попугай, взмахнув крыльями, обдал ухо брызгами дождевой воды, с пронзительным криком взлетел. В этот миг Йена начала нас убивать.

* * *

В детстве мне подарили забавную игрушку: черная коробочка с кнопкой сбоку – нажимаешь, и чертик ухмыляющийся выскакивает на пружинке. Быстро у него это получалось – когда впервые увидел, сердце в пятки спряталось от неожиданности. Йена проделала это в три раза быстрее.

Только что лежала трупом на руинах импровизированного столика – и тут же непонятным образом оказалась на ногах. Левой рукой зажимает рану, в правой длинный узкий нож – тот самый, которым окорок резала.

Напади она первым делом на меня, убила бы легко – я, занимаясь самоуничижением, не смог оперативно отреагировать на ее воскрешение. Пока увлекался самобичеванием, она четко распределила цели по доступности и важности. И самой первоочередной признала не человека.

Лезвие ножа молнией устремилось за попугаем. Тот, выполнив некое подобие противоракетного маневра, чудом избежал расчленения на две половинки – лишь грязный кончик хвоста задело. В воздухе закружились кусочки перьев – новая, не знакомая мне Йена била невероятно стремительно.

После Зеленого настала моя очередь – нож горизонтальным движением метнулся к горлу. Но не перерезал – я успел прийти в себя настолько, что отшатнулся, делая шаг назад. Но все равно кожу цапнуло. Соседнему ополченцу не повезло – из рассеченной глотки кровь ударила фонтаном, зато дружинник, повторив мой маневр, избежал гибели.

Йена, поворачиваясь вокруг своей оси, практически единым замахом пыталась пройтись по горлу каждого из нас – двигалась она неестественно быстро. Подобно той твари, встреченной на верхнем ярусе убежища. Мужчины, противостоящие ей, уступали в скорости, но валенками не были – лишь один упал на первом ее обороте, а другому подрезала руку, защищающую горло.

Ее кружение прервал я – просто швырнул в нее топором. Слабо швырнул, почти без замаха – лишь бы сбить ее с ритма смерти, пока она не перерезала весь наш командный состав.

Топор обухом угодил ей в затылок. Удар для ее легкого тела оказался силен – Йена, потеряв равновесие, остановила свой смертоносный разворот, просеменила к стене. Выхватывая меч из ножен, кинулся следом, еще не зная, как ее остановить, но понимая, что отдавать ей инициативу нельзя.

Йена не стала оборачиваться на мою атаку – вмяла тело в замшелые камни, ловко, по паучьи, поползла наверх все с той же невероятной скоростью. Миг-другой – и она на гребне стены; приседает, чтобы одним прыжком раствориться в дождливом сумраке.

Не растворилась – из-за моего плеча выскочила черная змея, обвилась вокруг хрупкой ножки, выглядывающей из-под грязного края длинного платья, выпрямилась, потянула Йену вниз. Не удержавшись, она рухнула назад, спиной на наши мечи и топоры.

Сталь встретила ее еще в полете, но даже жуткие раны не остановили стремительную тварь, в которую превратилась девушка. С земли закрутила рукой, стремясь подрезать наши ноги. Лезвие ножа с силой прошлось по голенищу сапога, но не сбило меня со смертельного ритма – раз за разом колол извивающееся тело. Ни рубить, ни резать не мог – ее обступило сразу несколько воинов, занимавшихся тем же. Тесно здесь стало.

Секира прижала руку к земле, другой топор отсек ее у локтя – кровью из дергавшегося обрубка меня забрызгало с ног до головы. Плевать на возможную радиацию – главное, что нож перестал резать наши тела и доспехи. Вторая рука, а теперь еще хруст и нога… обе ноги. Приседаю, хватаю свой топор. Рукоятка короткая – снизу даже в тесноте можно размахнуться. Бью раз за разом, пока голова не отделяется от тела.

Туловище все еще живет – его мерзко корежит, оно фонтанирует кровью. Но это уже агония – даже я понимаю, – и отхожу от тела. Одуревшие от пережитого кошмара мужчины продолжают колоть, рубить, резать. Мясницкий угар прекращает зычный крик:

– А ну стоять!

Оборачиваюсь – у стены былинным богатырем замер епископ. Будто на голову выше стал – вид грозный, глаза сверкают. Из одной руки свисает черная змея длинного кнута (так вот кто тварь на землю вернул), в другой поблескивает длинный узкий кинжал.

Странно, но все послушались. Такому требовательно-властному голосу трудно сопротивляться.

Расступились в стороны, не спуская глаз со все еще подрагивающего изрубленного туловища. Кто-то неистово крестится раскрытой ладонью, другие тихо бормочут молитвы, на земле, зажимая ладонями рассеченное горло, хрипит умирающий. А за стеной обыденно гудит лагерь – звенят крышки котлов; расправляясь с древесиной, собранной на дрова, стучат топоры; ржут лошади, кричит детвора, гомонят женщины. Никто ничего там еще не знает – стены пристройки надежно скрывают происходящее.

Замерли – стоим молча. Приятно видеть, что в шоке не только я. Хотя чего тут приятного – я-то как раз ожидал всякого, а эти люди собирались попить вина и перекусить. Облом получился эффектный…

Арисат шагнул вперед, к туловищу, присел. Сверкнул нож, лезвие с натугой погрузилось в подрагивающую плоть. В разрез полезла рука – от этой омерзительной картины к горлу вновь подступил комок.

Воин поднимается, поворачивается ко мне, протягивает руку. На раскрытой ладони – комок из фигурно закрученной проволоки, облепленный слизью, кровью и какими-то тонкими корешками.

– Черное сердце, – срывающимся голосом произносит Арисат.

– Господи, да я чуть в штаны не наделал! – охнул Цезер.

– А я наделал… – без стыда произносит ополченец, баюкающий подрезанную руку. Покосился на уже затихшего его коллегу – этот затих навсегда.

– Как вы догадались? – опять Арисат. Не уточняю, что он имел в виду, – и так понятно.