Вот это и есть «полевение» страны, про которое говорят социологи и журналисты. Беда лишь в том, что действующая оппозиция удовлетворить возникающий в России спрос на левую политику не в состоянии. Для этого недостаточно выучить несколько демагогических формул - нужны совершенно иное сознание, иной образ жизни, а главное - совершенно другие способы политической работы.

Левое движение не может быть организовано сверху, оно может сложиться лишь в процессе самоорганизации, в ходе повседневной борьбы. Происходящие сейчас протесты рабочих компании «Евроцемент» имеют в этом смысле куда большее значение, нежели любые декларации идеологов или избирательные кампании. Они демонстрируют, что в России складывается новая реальность, которая рано или поздно неизбежно породит и новую политику.

Увы, это угроза в первую очередь для существующей оппозиции. Теряя связь с обществом, не находя ответов на реально стоящие перед людьми вопросы, пытаясь компенсировать отсутствие социальной программы громкими лозунгами и демагогическими призывами, действующая оппозиция (как в либеральной, так и в националистической её форме) является глубоко реакционной силой. Она не способствует самоорганизации общества, а препятствует ей.

Легко догадаться, что власть не сильно заинтересована в появлении новых оппозиционных сил, но парадокс в том, что старая оппозиция боится этого ещё больше. Остается только надеяться, что крот истории так или иначе пророет себе дорогу…

ИСТОРИЯ БАТЬКИ

Первый канал, официальное телевидение, рупор государственной пропаганды и идеологии, занимает почти месяц своего эфира киноповестью о революции. Причем, сразу скажем, фильм сделан не без некоторой симпатии к своему основному герою. Вместо того чтобы в очередной раз рассказать нам об ужасах революции, авторы фильма не удержались от того, чтобы продемонстрировать нам ее победы. Конечно, Махно - анархист, закончивший свои дни в эмиграции в Париже, жертва и политический противник большевиков, а потому персонаж, который может заслужить симпатию в современной России. Но, увы, как назло, большую часть времени воевал Махно не с «красными», а с «белыми», именно против них одержал основные победы. И хуже того, постоянно выступал в качестве союзника большевиков.

В итоге любая более или менее систематическая попытка изобразить жизненный путь и достижения знаменитого батьки из Гуляйполя означает, что частью повествования становятся и большевики, которых уже невозможно изобразить в виде злодеев и предателей.

Решение, избранное создателями фильма, состоит в том, чтобы попытаться дать нам «объективную» картину. Объединяется батька с большевиками, они начинают вызывать симпатию. Ссорится он с ними, нам начинают рассказывать о том, как «красные» притесняют простой народ. Рядовые большевики выглядят довольно тупыми, но, в общем, неплохими людьми. Зло воплощено в фигуре Троцкого, который постоянно занят только одной мыслью - как бы наделать больше гадостей.

В фильме о Махно есть более удачные и менее удачные актерские работы, есть более достоверные и менее достоверные с точки зрения исторических фактов эпизоды. Но когда на экране появляется Троцкий, любые критерии просто теряются. Так, как представлен Троцкий, давно уже не изображают даже злых волшебников в детских фильмах категории «B». Если что-то плохое происходит, то непременно в соответствии со злобными замыслами Троцкого. При этом на экране ни разу не показано, что делает главный злодей, чтобы воплотить свои планы в жизнь. Фактически ничего. Просто каким-то магическим, колдовским способом, они реализуются сами собой. Говорит, например, Троцкий, что неплохо бы Григорьева с Махно лбами столкнуть, и тут же Григорьев сам приезжает к Махно, который его убивает.

Почему именно Троцкий является воплощением зла, догадаться нетрудно. Ведь именно эта фигура фокусирует на себе негативное отношение и в белогвардейской, и в сталинистской, и в анархистской версии истории. Поскольку авторы фильма не нашли ничего лучшего, кроме как механически склеить все эти интерпретации, объединив их претензией на «объективность», Троцкий просто обязан был стать главным злодеем.

Увы, кроме злого гения Троцкого ничто не объясняет зрителю причин и движущих сил происходящего. Ибо события просто тянутся одно за другим в хронологическом порядке, без всякой внутренней связи, без всякой логики. На первых порах все действующие лица кажутся вялыми и унылыми, лишенными страсти и внятной мотивации. Почему они делают то или другое? Да потому что в учебнике истории написано, что они это сделали.

И все же недурно, что Первый канал снял фильм об истории революции. Как минимум это заставит некоторое количество зрителей заинтересоваться тем, что в самом деле происходило в России и на Украине в 1917-1920 годах. Поискать связь между событиями, их причину.

Невнятность повествования связана с тем, что авторы, по всей видимости, искренне не понимают смысл развернувшейся борьбы. Не только неясной и загадочной кажется им классовая ненависть, которую питают, например, крестьяне к помещикам, но и противоречия между городом и деревней остаются для них и вовсе тайной за семью печатями. А ведь именно в этом противоречии нужно искать объяснение катастрофы, которую в 1918-1919 годах переживала вся страна и Украина в особенности.

Крах экономики и полная дезорганизация денежной системы (о чем ни разу в фильме не упомянуто) парализовали товарообмен между городом и деревней. Городское производство просто не могло ничего предложить селу в обмен на продовольствие. Физическое выживание городов зависело от способности власти конфисковать хлеб в деревнях. Любая власть, занимавшая города, вынуждена была делать это. Именно поэтому на Украине, с ее относительно богатым селом и развитым сельским хозяйством, ни одна власть не могла прочно удерживаться, вот почему столкновение политических сил превратилось в кровавый хаос, когда любая администрация стремительно теряла популярность и рушилась под напором атак со всех сторон. Вот почему сам Махно, искренне пытавшийся защищать интересы селян, не мог удержать крупные города, даже если занимал их. Вот почему большевики, как самая радикальная из сил, отстаивавшая интересы основной массы городских рабочих, видели в Махно и его движении проблему даже тогда, когда сражались с ним плечом к плечу: без реквизиций города умрут, а реквизиции означают «грабеж деревни» и вооруженное противостояние с ее жителями.

Махно и его движение метались между неизбежным конфликтом с большевиками и столь же неизбежным сотрудничеством - ведь в масштабах России единственной альтернативой победе «красных» было торжество «белых». А с «белыми» крестьянское движени примириться не могло ни при каких обстоятельствах. Большевики отбирали продовольствие, но землю крестьянам оставляли. А вместе с ней - надежду на будущее. «Белые» воевали, чтобы вернуть старый режим. И даже когда в 1920 году барон Врангель обещал Махно признать земельный передел, ему никто не верил. Ведь с точки зрения деревни, в этом земельном переделе был главный смысл и итог революции.

Это прекрасно понимали и большевики. А потому знали, что, несмотря на все реквизиции, несмотря на все жестокости и глупости, которые совершала революционная власть, мужик от нее никуда не денется.

Однако это теория. Для миллионов людей она оборачивалась ужасом и восторгом борьбы, сомнениями, страхом и гордостью за свое дело, перемешанной с сомнениями, стыдом. Герои фильма не похожи на живых людей. Они напоминают плоские картонные фигурки, лишенные не только чувств, но и собственной воли. А массы существуют только для того, чтобы появляться на заднем плане, хором выкрикивая осуждение или одобрение бессвязным и невнятным речам главных героев: ведь для того, чтобы произнести убедительную речь, надо понимать и чувствовать то, о чем идет речь.

Историю гражданской войны мы знаем. Город, как всегда, победил. Большевики восторжествовали. Махновское движение рухнуло. Фильм закончился.

Если у вас есть проблемы с курсом истории, то из фильма вы узнаете, кто победил, но так и не сможете понять, почему. А главное, у вас не останется чувства трагедии.

Это история для молодых людей, которым предстоит сдавать Единый государственный экзамен. Вопросы заменяются тестами, обсуждение проблем - перечислением имен и дат. Все факты на месте, даты не перепутаны, что вам еще нужно?

Взявшись за историю Махно, Первый канал, по всей видимости, реагирует на определенные сдвиги в массовом сознании. Людям интересна история, они хотят понять, зачем и почему произошла революция.

Увы, за ответами на эти вопросы обращаться надо не к официальному российскому телевидению.

Опубликовано на сайте «информационно-аналитического портала “Евразийский Дом”

НЕПРИЯТНЫЕ ОТКРЫТИЯ СРЕДНЕГО КЛАССА

В конце 1970-х в советском прокате появился странный фильм под названием «Новые испанцы». Начинался он с того, что застойная испанская фирма с ленивыми сотрудниками покупается транснациональной компанией.

Жизнь коллектива мгновенно меняется. Работа становится великолепно организованной, заработки растут, мужчины делаются подтянутыми, женщины начинают следить за собой и оказываются настоящими красавицами. Они покупают дорогие машины, строят себе новые квартиры с выбеленными стенами и изящной, функциональной мебелью. А затем все герои один за другим умирают от сердечных приступов, инсультов и прободения язвы.

Смысл происходящего оставался совершенно недоступен советскому зрителю, если не считать начальных сцен, в которых две трети публики узнавали собственную, родную контору (с той только разницей, что вместо экзотического кофе-эспрессо там пили чай с печеньем).

Пожалуй, сегодня российский зритель мог бы лучше оценить подобную картину. Растущий средний класс на собственном опыте обнаруживает и положительные, и отрицательные стороны нового образа жизни, пришедшего к нам вместе с капитализмом. Как и у героев испанской киноленты, восхищение новыми возможностями постепенно сменяется разочарованием и раздражением.

Рыночная экономика принесла с собой массу приятных мелочей, напрочь недоступных в советское время. Начиная от кофеен и горячего шоколада, заканчивая множеством сортов хорошего пива. Улицы городов заполнены новыми автомобилями, которые приобретаются уже далеко не только представителями буржуазии. Интерьеры жилища изменились до неузнаваемости. Многие виды бытовой техники просто не существовали в советские времена, поэтому сравнение с прошлым не совсем корректно, но, несомненно, магазинов, заполненных «под завязку» подобными товарами, вообразить в те времена было бы просто невозможно. Правда, вся эта роскошь доступна лишь меньшинству населения. В большой стране средний класс исчисляется миллионами человек, но всё равно это не более чем 15-20% от населения. Однако для самого среднего класса собственные проблемы и достижения кажутся куда более интересными, чем переживания большинства сограждан, тем более что это большинство само изо всех сил тянется к принятому средним классом образу жизни. Иными словами, средний класс сознательно или бессознательно воспринимает себя как общую норму, даже если реально находится в меньшинстве.

Однако чем более достижения рыночной экономики воспринимаются людьми как нечто естественное, как нормальное положение дел, тем больше выходят на поверхность и проблемы, недостатки и пороки системы. Ровно то же самое, кстати, происходило и с советским образом жизни. Дешевое (фактически бесплатное) жилье или отсутствие платы за воду никого не восхищали, это казалось нормой. Так же, как и бесплатное образование, медицинское обслуживание, копеечная плата за транспорт и хлеб по 18 копеек за буханку. Зато раздражало однообразие ассортимента, отсутствие выбора и хамство.

Насчет хамства больших изменений в обществе не обнаруживается, но с жильем дело обстоит совершенно иначе. А немногие сохранившиеся с советских времен социальные гарантии вроде почти бесплатной медицины и вроде как общедоступного образования воспринимаются уже как достижения, которые надо охранять. Как говорится, что имеем, не храним, потерявши плачем. Впрочем, по поводу общедоступного образования и здравоохранения плакать мы начинаем еще до того, как потеряли их полностью. Именно плакать, а не бороться. Хотя и то хорошо - в обществе усиливается способность к критической оценке действительности.

Насладившись первыми плодами потребления, средний класс начал делать одно за другим неприятные открытия. Да, доступ к товарам вырос (не только по сравнению с советским временем, но и по сравнению с «переходным периодом» 1990-х годов). Но усилилась и эксплуатация труда. Деньги нужно не только зарабатывать, за них приходится отдавать душу, здоровье, эмоциональные и физические силы в таком количестве, что это не компенсируется никакой зарплатой. Да, появились отличные машины. Но они стоят в пробках. Да, появился выбор. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что большая часть предлагаемого изобилия - фиктивна. 20 совершенно одинаковых мобильных телефонов, лежащих передо мной на прилавке, вызывают не восхищение, а стресс. Как выбрать, если, по сути, они все одинаковые? А тонкие различия между марками и брендами доступны только специально подготовленным людям, которых компании вынуждены нанимать исключительно для того, чтобы помочь покупателям выбраться из лабиринта подобного стандартизированного разнообразия.

В социологии принято различать «уровень жизни» и «качество жизни». То, что уровень жизни за последнее время вырос (и не только у среднего класса), не подлежит никакому сомнению. Это статистический факт. А вот с качеством жизни сложнее.

Две самые серьезные проблемы нового среднего класса сегодня - свободное время и жилье. Как потратить деньги, если ни на что кроме работы не остается времени, а если время и появляется, то уже не остается ни эмоциональных, ни физических сил. Даже появление множества новых ресторанов и кафе не радует - людям всё труднее вырваться на обед из офиса. Как выразился один молодой журналист, «бутерброды съедают ланч». Итоговый диагноз - язва желудка. Как у героев испанского кино…

Однако проблема жилья стоит острее всего. Хорошо тем, кому посчастливилось получить квартиру в ходе приватизации 1990-х годов, но их не так уж много: ведь большинство нашего среднего класса - люди молодые, пополнившие рынок труда уже к концу 1990-х годов. В этом одна из причин их эффективности: им не нужно было переучиваться, осваивать новые правила, они были воспитаны уже в капиталистической России. Однако в этом же и их проблема - у них нет социального «тыла», который был обеспечен последнему советскому поколению. Кстати, приватизация 90-х годов сыграла с нашим средним классом злую шутку. В России сложилось представление о том, что семья среднего достатка должна жить в собственной квартире. В Западной Европе множество семей всю жизнь арендует квартиры, обставляет их мебелью, выращивает в них детей, обживает. И ничего. Но у нас в стране, где старшее поколение получило свои квартиры за номинальную цену, по крайней мере обидно смириться с таким положением вещей. В результате молодой средний класс увязает в долгах - даже хороших заработков не хватает на то, чтобы иметь всё сразу: квартиру, автомобиль, модные вещи. А чем больше долгов, тем больше нужно работать, тем больше зависимость, тем меньше свободы.

На самом деле, ничего чрезвычайного не происходит. Просто средний класс избавляется от иллюзий, преодолевая последние остатки советской психологии, становясь таким же, как на Западе. Только наивные советские люди верили, будто при капитализме всё решает рынок товаров. На самом деле главную роль играет рынок капитала и рынок труда. Крупные фирмы поглощают мелкие, навязывая им свои правила игры. Творческая инициатива уступает место бюрократической рутине, нормальной для серьезных корпораций. А представители среднего класса обнаруживают, что сами являются товаром - на рынке труда. И главное: чем больше их численность, чем выше квалификация большинства, тем менее ценен каждый из них в отдельности.

Теоретически, конечно, рост экономики увеличивает и спрос на кадры. Иными словами, работник получает шанс продать себя подороже. Но даже эта позитивная тенденция гасится непреодолимым отечественным хамством, удивительной национальной традицией, унаследованной российским предпринимателем от советского начальника. Рабочие отвечают на диктат хозяев забастовками, но средний класс пока ни организовывать профсоюзы, ни бастовать не умеет, он состоит из преимущественно индивидуалистов, весь его жизненный опыт и его повседневный труд диктуют ему именно такой стиль поведения. А потому разочарование и раздражение оборачивается не бунтом, а язвой желудка.

При всём безобразии 1990-х годов, они открывали перед амбициозными молодыми людьми больше свободы. Вчера не было коммерческих банков - сегодня они появились. Вчера не было туристического бизнеса - сегодня он возник. Каждая новая отрасль - новые возможности. Часто это шансы, связанные с риском. Но оборотной стороной риска является азарт. Ощущение полноты жизни.

Сегодня капитализм нормализовался. Он работает так, как должен работать. Под пестрой оболочкой потребления скрывается рутина производства и жесткая дисциплина корпоративной организации. И в этом состоит самое неприятное открытие российского среднего класса.

BUSINESS AS USUAL

Если судить по прессе, в отношениях между Британией и Россией кризис разразился нешуточный. В течение двух недель газеты пестрели сообщениями о высылке дипломатов, об обмене упреками и угрозами. Телевидение день за днем передавало пресс-конференции высокопоставленных чиновников обеих сторон, обсуждавших дело о выдаче Андрея Лугового с таким пафосом, как будто речь шла, по меньшей мере, о судьбе Европы. Российские чиновники объясняли, что не могут выдать англичанам бывшего офицера госбезопасности, подозреваемого в убийстве, но не потому, что речь идет о сотруднике секретных служб, пусть и отставном (кто же таких людей добровольно выдает?), а потому, что нам это Конституция не позволяет.

Вообще-то Конституция нам много чего не позволяет, а всё равно делают! И даже не вспоминают, что какие-то законодательные ограничения существуют. Но тут чиновники вдруг сделались страшно лояльными по отношению к законам. Однако англичане пошли ещё дальше - запрещает вам что-то Конституция, так измените её! Ну, что вам стоит!

Как назло, призывы британского Foreign office в точности совпали с аналогичными призывами самых дремучих российских губернаторов. Только англичане предлагали менять нашу Конституцию для собственного удобства (чтобы в будущем всех секретных агентов, в иностранных государствах запалившихся, немедленно получать на допрос по месту происшествия). А чиновники естественно исходили из собственного удобства и мечтали получить Путина на третий срок.

Увы, обе просьбы так и остались неудовлетворенными. Британские следователи не получат Лугового, а отечественные начальники - Путина. Конституция запрещает выдавать бывших секретных агентов иностранным державам или задерживать их в Кремле больше чем на 8 лет. Наше законодательство гуманно и охраняет интересы страны.

Между тем случилось так, что на прошлой неделе, в самый разгар дипломатического кризиса, мне нужно было оформлять английскую визу. Сразу скажу, за исход дела я не слишком волновался - виз этих у меня в паспортах накопилось столько, что ни один вменяемый бюрократ не нашел бы оснований для отказа. Однако интересно было знать, как изменился процесс.

Вопрос о том, что будет с визами, интересовал не только меня. Среднестатистического россиянина не слишком интересовал Луговой, да и про Гордона Брауна наши люди мало что слышали (многие даже не заметили, как он сменил Тони Блэра на посту британского премьера). А вот поехать летом в Лондон хотят многие!

Получая паспорт, я первым делом начал расспрашивать сотрудницу турфирмы, оформлявшую мои документы, не было ли на сей раз каких-то дополнительных трудностей. «О чем вы? - удивилась она. - Всё как обычно. В последнее время даже легче стало. Ни одного отказа!»

Когда я упомянул международный кризис, она изумилась ещё больше: загруженная работой, она газет не читала, телевизор не смотрела, только бегала с бумагами между своим офисом и посольством. А там никакого кризиса не заметила…

Впрочем, был ли кризис? Или политики обеих стран в очередной раз разыграли нас, заставив волноваться по совершенно пустому поводу. Ведь и российской, и британской власти нужен не Андрей Луговой, а популярность среди избирателей. Гордон Браун должен подтвердить репутацию жесткого и принципиального политика, в России грядут выборы. А обывателю нужны зрелища, нужен повод для разговоров «о политике» и глубокомысленных размышлений о положении России в современном мире. В общем, все получили именно то, что им было нужно.

И все вышли из этого кризиса удовлетворенными. Не исключая, разумеется, Андрея Лугового.

Cпециально для «Евразийского Дома»

ЕЩЕ РАЗ О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ ВЕЛИКОРОССОВ

С некоторых пор «русское» у нас снова в моде. «Сделано по старинным русским рецептам», - хвастливо рассказывает о себе финское масло. «Россия - щедрая душа!» - восхищается немецкая фирма, производящая шоколад.

«Пушкин и Гагарин сделаны по-русски!» - выкрикивает попсовая певица, тяжело подпрыгивая на эстраде. Группа подтанцовки для пущей убедительности размахивает огромными фальшивыми балалайками. Пошлость тоже бывает патриотичной.

Если бы я был диктатором, то непременно запретил бы определенного сорта публике произносить патриотические лозунги - во имя сохранения национального достоинства. Ладно бы, когда иностранцы, берясь за «русскую тему», предлагают нам «развесистую клюкву», так ведь и у соотечественников не намного лучше выходит. Натужно, фальшиво. Хоть бы родной язык удосужились прилично выучить, научились бы формулировать мысли по-русски, а не так, чтобы из каждой фразы выпирала английская грамматика («сделаны по-русски» - явная калька с английского «made Russian way»).

Гордиться своей страной, ее историей, культурой - что в этом плохого? Только одно дело любить, а другое - говорить банальные и неискренние слова о любви. Когда речь идет об отношении к конкретному человеку, разницу всякий понимает. А когда речь идет об отношении к стране - почему-то нет.

Может быть, дело в том, что отечественную культуру в начале 1990-х так отвратительно унижали в средствах массовой информации, что сегодня многим кажется, будто произнесение в микрофон положительных слов о «русском» - уже прогресс. Только вот беда, зачастую хвалы в адрес русской истории и культуры произносят те же люди и с теми же целями, что раньше - поношения. И в том, и в другом случае мы имеем дело с примитивным конформизмом, стремлением вписаться в доминирующее направление, бездумной поддержкой господствующей тенденции.

Конформизм, кстати, бывает вполне искренним, порой даже бессознательным. Но от этого он не становится менее вредным. Хотя бы потому, что одна из самых ценных и важных традиций русской истории и культуры состояла именно в признании ценности «нон-конформистского» поведения, в стремлении общества поддержать того, кто оказался в меньшинстве, морально присоединиться к обиженному и угнетенному (даже если на самом деле он далеко не всегда прав).

Прежде чем говорить о гордости за Россию, желательно было бы проявить элементарный интерес к ее истории и выяснить, чем именно нам стоит гордиться, а чем нет. Замечательные, блестящие страницы есть в истории любого народа, как и страницы позорные. Прочитать надо и те, и другие, хотя бы для того, чтобы различать их между собой.

Мы восхищаемся великой русской литературой XIX века. Литературой, которая не просто стоит в общем ряду европейской культуры, но в каком-то смысле к концу столетия становится образцом, эталоном для нее. Однако всякий раз, когда я сталкиваюсь с механическим перечислением («У нас есть Пушкин, Толстой, Достоевский»), возникают вопросы. Во-первых, из этого ряда в «патриотической риторике» почему-то всегда выпадают Гоголь и Чехов (про Лермонтова и поэтов Серебряного века не говорю). Видимо, надо назвать три имени, занимающие место «Маркса, Энгельса, Ленина» в заранее готовой риторической формуле. Все, что сверх того, то лишнее. Избыточное знание не приветствуется. Ведь если начать перечислять, то придется уходить в детали, в тонкости, оценивать роль и место каждого выдающегося деятеля в отечественной и мировой культуре. Кстати, а почему все время называют именно писателей? Почему не художников? Причина очень проста: русская живопись, в отличие от русской литературы, на Западе недооценена. Любой, даже самый тупой иностранец, услышав про Толстого и Пушкина (которых он, конечно, не читал так же, как не читал своих Бальзака, Гете и Диккенса) радостно закивает, как собака Павлова, услышавшая знакомые звуки: «Ja, ja, Pushkin, Tolstoj!»

А вот русскую живопись на Западе не знают. Имена Левитана, Сурикова, Шишкина, Серова или Репина ничего иностранцу не говорят. Я всегда с некоторой долей злорадства наблюдаю в Третьяковке реакцию своих западноевропейских гостей (людей, кстати, хорошо образованных), когда они обнаруживают, что в России есть художники вполне сопоставимые с европейскими классиками. «Так кто написал эти удивительные пейзажи? Левитан? Повторите по буквам, я записываю».

Но вернемся к нашей классической литературе. Великая, безусловно, но в чем все же ее величие? Чем она так поразила всю Европу, а потом и весь мир?

Ясное дело, у каждого писателя были свои особенности и свои открытия. Однако общая черта русской классики - ее глубокий психологизм, позволяющей почувствовать внутреннюю противоречивость не только общества в целом, но и отдельной личности. Этот психологизм, в свою очередь, глубоко укоренен в русской культуре. Разумеется, драматизм и противоречия присущи истории любого общества, но, пожалуй, в России XIX века они были осознаны и прочувствованны как нигде. Россия осознавала себя как великую европейскую империю, но одновременно - как задворки Европы, политика правительства воспринималась как важный элемент развития (особенно по отношению к наиболее глухим и диким уголкам необъятной империи), но в то же время - как система угнетения и деспотизма. Русские жаловались на политические стеснения, но одновременно гордились своей духовной свободой, недоступной буржуазному Западу. Если британец, вплоть до сегодняшнего дня, либо гордится империей, либо, наоборот, стыдится ее, то среди русских интеллигентов уже к концу позапрошлого века было естественно гордиться и стыдиться одновременно.

В этом нет ничего странного. Пожалуй, это и есть наиболее здоровое отношение к истории. Беда в том, что любой национализм призывает нас гордиться именно тем, чего стоило бы стыдиться. И наоборот…

Проблема современного национального самосознания в России состоит в том, что общество не выработало четкого отношения к собственной истории, причем во многих отношениях мы сегодня осознаем ее смысл и уроки гораздо хуже, чем сто лет назад. И это не удивительно: ведь мы по-прежнему не имеем единой господствующей в обществе (подчеркиваю: в обществе, а не в государстве) точки зрения ни на революцию 1917 года, ни на большевизм, ни вообще на наше недавнее советское прошлое. Получается, что в сознании нации нет сформировавшегося отношения к одному из главных событий ее собственной истории! И вообще к большей части событий прошедшего ХХ века.

Французу совершенно не обязательно быть поклонником якобинцев, чтобы признавать огромную позитивную роль, которую сыграла революция прежде всего в формировании современной французской нации. Признание этого факта объединяет голлистов, социалистов, коммунистов, даже крайне правых из Национального фронта, позволяя им всем, независимо от идеологических различий, осознавать себя французами. День взятия Бастилии - 14 июля - действительно национальный праздник, несмотря на то что от французских школьников отнюдь не скрывают ни ужасы якобинского террора, ни захватническую политику Бонапарта. Однако идеалы революции стали частью национальной культуры. Даже вопреки ее реальной практике.

Между тем в нашей истории и культуры роль революции даже больше: ведь именно в результате преобразований, начатых большевиками, произошла интеграция общества. Можно сколько угодно говорить о великих писателях XIX века, но следует помнить, что они принадлежали к культуре меньшинства: большая часть русских людей Толстого и Пушкина до 1917 года не читала просто потому, что вообще не умела читать. В советское время культура русской интеллигенции стала органической частью народной культуры. Побочным эффектом этого стало невероятное самодовольство и необоснованная самоуверенность интеллигентов, во всей красе продемонстрированные в ходе 1990-х годов - издержки прогресса!

В условиях, когда оценка истории ХХ века вызывает в обществе острые разногласия, а для власти является исключительно источником культурно-психологических проблем, призывы к «национальной гордости» оборачиваются попыткой вернуть обществу патриотическое сознание в той форме, в какой оно существовало в XIX или даже в XVIII веке (во времена, например, Екатерины Великой). Однако такая идеология оказывается заведомо неэффективной и как минимум недостаточной. Мало того что в одну реку нельзя войти дважды, но старые формулы не дают ответов на новые вопросы. Причем именно на те вопросы, которые наиболее важны и актуальны.

Потому-то и получается, что попытки выражения национальных чувств (в том числе вполне искренние) то и дело оборачиваются бессодержательной риторикой, а то и того хуже - дремучим национализмом, нацеленным на то, чтобы вернуть нас в прошлое.

Россия, как и любая страна, нуждается в национальном самосознании, но оно не может быть выработано идеологами или придумано (как пресловутая «национальная идея», для формулирования которой уже не один раз создавались какие-то мозговые центры и дорогостоящие комиссии). Самосознание народа вырабатывается самим народом по мере того, как он научается жить со своей историей и продолжать ее, опираясь на достижения прошлого и критически переосмысливая свои неудачи и трагедии. Эта работа еще далека от завершения. Но до тех пор, пока существуют народ и страна, она будет продолжаться.

НАСТУПЛЕНИЕ НА ДОЛЛАР

То, что доллар падает, перестало кого-либо удивлять. Все среднесрочные и значительная часть долгосрочных экономических прогнозов делаются, исходя из этой тенденции. В свою очередь, цены на нефть растут. Сочетание этих двух факторов далеко не случайно. Ведь рост цен на нефть опережает рост спроса на неё (несмотря на все разговоры о невероятном спросе, предъявляемом Индией и Китаем, ничего невероятного на этом рынке не происходит). Дорогое топливо не сдерживает и развития мировой экономики, экологические проблемы в гораздо большей степени подталкивают к поиску альтернативных источников энергии, нежели цены на традиционное сырье. Рынок нефти реагирует не столько на спрос, сколько на избыток денег, циркулирующих в мировой экономике.

Обе тенденции - дешевеющий доллар и дорожающая нефть - наблюдались и в первой половине 1970-х годов, приведя, в конце концов, мировую систему к глубокому кризису. Однако, сравнивая ситуацию тогдашнюю и теперешнюю, легко обнаруживаешь два существенных отличия.

Первое состоит в том, что тогда мы имели дело с регулируемым капитализмом, в котором избыток денег можно было приписать излишней социальной щедрости государств (и бороться с этим можно было с помощью простого сокращения государственных расходов, чем и занимается по сей день большинство правительств). На сей раз обнаружилось, что, несмотря на жесткую политику государств, накопление избыточных средств в финансовом секторе продолжается, а частный бизнес является источником инфляции даже в больших масштабах, нежели бюрократия. И что делать с этим, никто не знает, поскольку ортодоксальная экономическая теория запрещает не только предлагать какие-либо решения проблемы, но и вообще обсуждать её.

Второе отличие - в том, что в 1970-е годы альтернативы доллару не было. Напротив, в начале ХХI века падение доллара увеличило не только обменный курс, но и значение евро как второй мировой валюты.

Многие страны периферии, включая и Россию, извлекают прямую выгоду из сложившегося положения дел. Там, где есть нефть или другое дефицитное сырье, появляется и большое количество долларов. Создается впечатление, что тяжелые времена позади. Долг выплачивается, валютные резервы накапливаются. А падение курса доллара можно компенсировать перераспределением валютных резервов в пользу более стабильной европейской валюты.

Больше того, успех евро на мировых финансовых рынках породил стремление воспроизвести ту же модель. Возможность создания новых региональных валют обсуждается повсеместно. Единая валюта для стран Персидского залива предложена Кувейтом. В Латинской Америке создан «Банк Юга» (Banco del Sur), которому в перспективе лидер Венесуэлы Уго Чавес отводит решающую роль в создании единой региональной валюты. Такое же предложение обсуждается и применительно к Восточной Азии. А будущее рубля уже нередко рассматривается не в качестве национальной, а в качестве региональной валюты. Опять же, дорогая нефть делает рубль особенно привлекательным (точно так же, как и британский фунт, опирающийся, помимо прочего, на нефть Северного моря).

Создается впечатление, будто дни доллара как мировой валюты сочтены. Однако всё не так просто. Ведь успех евро связан как раз с тем, что оно не выполняет роль мировых денег, а потому не сталкивается с глобальными проблемами, влияющими на положение доллара. Разумеется, не будь доллар по совместительству и американскими национальными деньгами, и мировой валютой, в экономике и финансовой системе США проблем оказалось бы на сегодняшний день ещё больше, но проблемы эти были бы совершенно другими. Евро на сегодня притягательно именно тем, что его распространение ограничено западноевропейским ареалом, а потому и оно испытывает на себе только инфляционное давление, исходящее из этого ареала, тогда как позиции доллара отражают не только политику Федеральной резервной системы, но и общую ситуацию в мировой экономике.

Если региональные валюты станут реальностью, роль евро как второй мировой денежной системы ещё больше снизится. Возможно, это пойдет на пользу западноевропейской экономике, но от амбициозных замыслов потеснить доллар на мировых финансовых рынках придется отказаться. А торговля между регионами по-прежнему будет вестись в долларах. Другой сценарий предполагает, что единой мировой валюты не будет вовсе, а каждый регион будет укреплять собственную финансовую систему, по возможности защищая её от давления мирового рынка. Это будет весьма парадоксальный, но по-своему закономерный итог 20 лет глобализации. Ведь в кризисе не доллар, а мировая экономическая система в том виде, в каком она сложилась после распада СССР.

Для экономики России большая автономия от мирового рынка будет несомненным благом, ибо ускорит реиндустриализацию и модернизацию страны. Только вряд ли эти радостные перспективы смогут оценить по достоинству отечественные элиты, живущие за счет обмена нефти на инфляционные доллары.

Специально для «Евразийского Дома»

РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ: НОВЫЙ ЭТАП

После успешных выступлений рабочих «Форда» тема свободных профсоюзов стала очень модной. О них писали, их показывали по телевидению. Успехи фордовцев превратились в предмет зависти и подражания.

И не удивительно, что, когда в начале августа забастовочная ситуация возникла на бывшем флагмане советской индустрии АвтоВАЗе, об этом заговорили все средства массовой информации. Правда, другие во многом схожие конфликты привлекли к себе куда меньше внимания. Можно, например, вспомнить все еще продолжающееся противостояние рабочих активистов и администрации на предприятии «Михайловцемент» в Рязанской области. Между прочим, холдинг «Евроцемент», которому принадлежит завод, тоже является одним из лидеров отрасли. Но, в отличие от АвтоВАЗа, с ним не связано ничего символического, его название не вызывает у большинства наших сограждан никаких ассоциаций.

Забастовка на ВАЗе показательна во многих отношениях. Сам по себе тот факт, что рабочие не добились выполнения своих требований, еще ни о чем не говорит. Тем более что стачка была всего лишь предупредительной. Рабочему движению России еще предстоит осознать, что неудачи - нормальная часть борьбы. Далеко не все выступления профсоюзов завершаются победой, многие заканчиваются поражением, а чаще всего - компромиссом. Причем условия этого компромисса неизменно вызывают бурную дискуссию (одни считают его успехом, другие доказывают, что можно было добиться большего, а кто-то вообще говорит о предательстве).

В свою очередь каждое новое требование рабочих порождает в прессе волну негодования - слишком много хотят! Так было еще в Англии XIX века, когда либеральные публицисты объясняли возмутительную несправедливость требования тех, кто пытался ограничить труд малолетних детей на фабриках (представляете, какой убыток от этого понесет промышленность?). Возмущаются «непомерными» требованиями больше всего те, кто живет отнюдь не на зарплату в 300-400 долларов. Оплата труда промышленных рабочих в России не только одна из самых низких в Европе (у меня нет данных по Албании), но и существенно ниже, чем на аналогичных предприятиях в Мексике или Бразилии. И надо еще учитывать, что благодаря укреплению рубля зарплата стала лучше смотреться в долларовом эквиваленте, но от этого ни на грош не выросла.

Показателен опрос, проведенный среди читателей газеты ВЗГЛЯД: мнения разделились примерно поровну между теми, кто считал, что после повышения заработной платы сотрудники ВАЗа начнут лучше работать (будут держаться за свои места, снизится текучесть кадров, воровство и т.д.), и теми, кто категорически заявил - пусть сначала научатся собирать приличные автомобили. Машины на ВАЗе и в самом деле производят, мягко говоря, не самые лучшие… Только качество автомобиля от рабочих не слишком зависит. Максимум, что зависит от них, - это качество сборки. Однако даже это вопрос не только трудовой дисциплины, но и технологии, организации труда, контроля и т.д. Иными словами, проблема управления.

Странным образом, никто не возмущается чрезмерно большими зарплатами высшего и среднего звена менеджмента. Доходы в этом сегменте у нас непомерно большие не только по отношению к заработку отечественных рабочих, но и по отношению к мировому уровню. Притом все старательно делают вид, будто не видят связи между низкой зарплатой трудящихся и низкой эффективностью управления. Между тем благодаря низкой зарплате сходит с рук любая расточительность, бесхозяйственность, воровство. Нет стимулов модернизировать технологию, изыскивать дополнительные резервы, убирать посредников, на которых приходится, по некоторым подсчетам, до половины конечной цены, оплачиваемой потребителем за продукцию. Так было на ВАЗе на протяжении полутора десятков лет по крайней мере. Все знают, насколько устарели «Жигули» и «Лады», но не все знают, что прежнее руководство предприятия, экономя деньги на модернизации и на социальных программах, создало в Тольятти фантастический музей техники, где есть даже настоящая субмарина. Подводную лодку тащили по реке за тридевять земель, причем по дороге она затонула. Пришлось вытаскивать.