А с другой стороны, с чего мы взяли, будто позитивное мнение о необходимости оппозиции вообще противоречит негативной оценке реальной практики оппозиционных партий в сегодняшней России?

Проблема современного российского общества в том и состоит, что между потребностями большинства населения и деятельностью политиков существует огромный и углубляющийся разрыв. И в первую очередь относится это к деятельности оппозиции. В стране существует множество поводов для недовольства, но политики, выступающие с критикой власти, выражают не настроение масс, а исключительно собственные амбиции либо отстаивают интересы своих конкретных спонсоров. Вот и получается, что даже тогда, когда действия власти провоцируют раздражение, выступления оппозиция вызывают в лучшем случае презрение.

В то самое время, когда социологи ВЦИОМа трудились над подведением итогов опроса, оппозиционные политики яростно ругались друг с другом. Сначала КПРФ обнаружила в своих рядах «неотроцкистов» и принялась в очередной раз «зачищать» реальных или мнимых диссидентов. Вслед за тем, не дождавшись конференции «Другой России», намеченной на 7-8 июля, коалицию покинул Михаил Касьянов, под которого, казалось бы, это объединение и создавалось. А Эдуард Лимонов, не отказываясь от поддержки Касьянова, заявил о том, что остается в составе коалиции.

Раскол в «Другой России» является закономерным итогом провала ее деятельности, точно так же, как этот провал был предопределен позициями и методами ее вождей. Этот раскол предрекали заранее и прокремлевские аналитики, и левые, единодушно ссылаясь на идейные разногласия в рядах коалиции. Однако раскол произошел совершенно не на идейной почве.

Идеологические различия в рядах «Другой России» не играли принципиальной роли по двум причинам. Во-первых, для лидеров коалиции идеи как таковые были не слишком важны. Они объединились ради прагматических целей, построили отношения на чисто деловой основе, что само по себе свидетельствует о том, сколь малое значение придавалось идеям как таковым. Во-вторых, на самом деле общая идеология у «Другой России» была, только она не провозглашалась открыто, чтобы не вводить в смущение тех участников блока, которые под этой идеологией не могли подписаться публично. Это идеология правых либералов, идеология Андрея Илларионова и «демократов образца 1990-х годов», которые отождествляют свободу с рынком, а капитализм с демократией. Все это считается в подобном кругу настолько самоочевидным, что не нуждается даже в обсуждении и повторении. Напротив, экономическая программа «Другой России» неоднократно обсуждалась - речь шла о новой волне приватизации, об отмене последних рычагов государственного регулирования хозяйства. Короче, обо всем том, что давно уже вызывает тошноту у большинства наших сограждан, о том, против чего как раз и протестовали люди во время стихийных, незапланированных и непроплаченных массовых выступлений (например, в январе 2005 года).

Лимоновцы и Авангард красной молодежи тихо присоединились к этой программе, не высказывая протеста, не произнося ни слова критики. В такой ситуации для них единственный способ сохранить лицо состоял в том, чтобы поменьше обсуждать идеологию или делать вид, будто ее нет вовсе.

Кризис «Другой России» был вызван не идейными различиями, а провалом ее организационной стратегии. Хотя первоначальный план выглядел вполне логично и по-своему красиво. В качестве уличной оппозиции «Другая Россия» организует Марши несогласных, поднимает волну протеста. Она игнорирует парламентские выборы, но на президентских выборах возникает кандидатура Михаила Касьянова как лидера, выражающего накопившийся в обществе протест, лидера внепарламентской, народной оппозиции, которая противостоит уже не депутатам из «Единой России», а системе в целом.

Только вот проблема: неужели кто-то в здравом уме и твердой памяти может представить себе Касьянова в качестве «антисистемного» кандидата? Антисистемный кандидат должен быть как минимум антибуржуазен. А Михаил Касьянов - само воплощение буржуазной респектабельности. В русском ее понимании, конечно.

Уличная оппозиция явно не имела перспектив с таким лидером. Но и у Касьянова были все основания разочароваться в своих союзниках. «Уличная оппозиция» не состоялась нигде, кроме Петербурга. А в Петербурге массовость Маршам несогласных придало участие социальных движений и левых, которые, в свою очередь, испытывали растущие сомнения по поводу того, стоит ли им иметь дело с «Другой Россией».

Провал Маршей несогласных объясняли репрессиями, информационной блокадой и страхом. Что касается информационной блокады, то это явное преувеличение - официальная пресса постоянно смаковала подобные события. Да, разумеется, репортажи были крайне негативные, но мы же помним по советскому опыту, как ругательные статьи в партийной печати лишь прибавляли авторитета «демократам» в конце 1980-х годов! То же самое можно сказать о репрессиях. Полицейские кордоны не смогли остановить тысячи антиглобалистов в Ростоке, репрессии (несравненно более жесткие, нежели в сегодняшней России) не были препятствием для массовых выступлений в Мексике, на Филиппинах, в Южной Африке. Что касается страха, то, безусловно, он у многих из нас в крови - за долгие столетия своей истории наше государство научило своих подданных бояться себя. Но страх преодолевается человеком, когда есть какая-то более сильная мотивация, когда есть ради чего рисковать.

А ради чего рисковать? Ради чего идти под дубинки и нюхать слезоточивый газ? Ради того, чтобы Михаил Касьянов смог выдвинуться в президенты? Чтобы Эдуард Лимонов в очередной раз показался на страницах гламурных журналов? Ради того, чтобы великий шахматист Гарри Каспаров произнес в США очередную беспомощную речь о «проклятом режиме» в Кремле?

Без участия масс «уличная политика» не имеет смысла, а массы за либералами не пойдут. И не потому, что среднему россиянину не нужна демократия, не потому, что «обывателю» неинтересен вопрос о независимости судей, не потому, что людям безразлична свобода слова, а потому, что весь опыт, накопленный нашим обществом за последние 20 лет, с очевидностью доказывает, что либералы, несмотря на свою свободолюбивую риторику, на практике всего этого обеспечить не могут.

Демократия - это не формальные институты, а реальная возможность соревнования альтернативных программ. Людям важны не политические лозунги, а социально-экономические программы. Предлагая нам антинародную экономическую программу, либеральная оппозиция является принципиально антидемократической. И даже если среднестатистический обыватель не может этого четко сформулировать, он, по крайней мере, способен это почувствовать.

Главная сила российской власти состоит в российской оппозиции. Парламентские партии воспринимаются народом как часть системы (и вполне понятно, что если уж вы принимаете систему, то разумнее выбрать «Единую Россию», чем, скажем, КПРФ). А внепарламентская оппозиция выглядит силой, стремящейся сменить плохую систему на нечто несравненно худшее.

Стоит ли удивляться, что граждане России проявляют лояльность к власти, прощая ей всевозможные грехи. Вместо того чтобы критиковать «плохой народ», политикам и интеллектуалам от оппозиции стоило бы почаще смотреться в зеркало.

КОШМАР НА ПЛОЩАДИ В СОЧИ

Если честно, то я вообще не люблю спорт. Особенно профессиональный. Особенно, когда в дело замешаны большие деньги. Но совсем плохо, когда всё это прикрывается политикой.

На прошлой неделе нам подарили большую радость. Олимпиада 2014 года произойдет в Сочи. Правда, один из ведущих отечественных Интернет-ресурсов, перепутав цифры, пообещал, что Олимпиада случится в 2104 году, но это можно списать на общую эйфорию.

Как получилось, что оргкомитет выбрал именно Сочи, пусть разбираются кремленологи и криминологи. Западные люди, несмотря на свои хваленые ценности, очень падки до русских денег.

Однако, как бы ни были велики официально объявленные, или скрытые от нас затраты на продвижение кандидатуры Сочи в Международном олимпийском комитете, они непременно окупятся. На любой рубль, затраченный на умасливание иностранных спортивных функционеров, в самой России будет украдено десять. Так что игра стоит свеч.

Профессиональный спорт - это всегда большие деньги и большая коррупция. Но есть все основания ожидать, что во всяком случае в этом отношении Сочи поставит рекорд. Причем рекорд этот будет поставлен задолго до самих спортивных состязаний. Его поставят чиновники и строительные подрядчики.

Простодушный комментатор может сколько угодно сетовать, что на 10% от тех средств, что будут официально направлены на строительство олимпийских объектов, можно было бы все дороги юга России довести до немецкого уровня, а заодно ещё и увеличить в разы пенсии и социальные пособия по всей стране. Это наивно и глупо. Всё равно сельские дороги никто бы делать не стал, а увеличение пенсий и социальных пособий, строительство школ и ремонт больниц - это выкинутые деньги. И проект, с которого нельзя украсть 80% бюджета просто не будет одобрен ни одной инстанцией, а частный подрядчик просто не возьмется его выполнять. Мелкая работа невыгодна. Большой бюрократии и большому бизнесу интересны только большие проекты. Если бы кандидатура Сочи в Международном олимпийском комитете провалилась, чиновники и бизнесмены придумали бы, как разворовать деньги другим способом.

Нет, проблема не в коррупции, а в политике.

Большой спорт - это не только большие деньги, это в первую очередь возможность превратить выколачивание денег в патриотическую акцию. Именно в этом суть современных Олимпиад, причем не только в России, но и по всему миру.

Ещё в советское время меня удивляли рассуждения пропагандистов о том, что спортивные состязания способствуют поддержанию мира между народами. Если это и правда, то только в том смысле, что во время подобных состязаний националистические эмоции выплескиваются в сравнительно безобидной форме - убитых оказывается сравнительно мало, даже если градус ненависти зашкаливает. Беда в том, что именно международные спортивные состязания позволяют выразить подобные эмоции совершенно открыто и при всеобщем одобрении, если только всё не заканчивается большими драками на трибунах. Именно поэтому ультраправые националистические организации по всему миру работают в ассоциациях спортивных болельщиков, вербуя среди них сторонников. Международный спортивный матч не замена войны и погрома, а подготовка к ним.

И опять же, в этом отношении Сочи - идеальное место. Ведь этот город входит в состав Краснодарского края, являющегося одним из центров отечественного расизма. Можно вспомнить про изгнание из края турок-месхетинцев, про антисемитские высказывания прежнего губернатора «батьки» Кондратенко и не менее яркие рассуждения нынешнего губернатора Александра Ткачева.

Толпы людей, ликовавшие на главной площади Сочи, разумеется, не задумывались обо всех этих политических и экономических проблемах, но именно поэтому являлись не более чем бессмысленной массовкой. Эта массовка является одновременно и необходимым фоном и великолепной ширмой для тех, кто решает свои задачи в тиши кабинетов.

Между тем телевизионные каналы без устали крутили один и тот же клип, заставляющий вспомнить не самые лучшие образцы пропаганды Третьего Рейха или муссолиниевской Италии. Перемежаясь с кадрами спортивных состязаний, на экране возникали образы людей, которые то по одиночке, то, собравшись группами, с перекошенными лицами орали «Давай, Россия!».

Что и кому должна Россия давать, очень хорошо знают заказчики подобных клипов, но отнюдь не их потребители. Патриотизм сам по себе отнюдь не плох, если у него есть хоть какое-то содержание. Нет ничего дурного в том, чтобы любить собственную страну и даже гордиться историей собственного государства. Только государство - это всё-таки не красивая женщина, которой прощают скандалы и измены. Иррациональная любовь к подобному объекту превращает в жертву не только самого любящего, но и всех окружающих, которые подобных чувств совершенно не разделяют.

Я в очередной раз перечитываю Ленина - «О национальной гордости великороссов». О русском патриотизме ничего лучшего не написано. Вместо того чтобы рассуждать про любовь к родной стране, Ленин скрупулезно перечисляет то, чем в Отечестве можно гордиться, и то, за что гражданину России должно быть стыдно. Существование великой русской литературы, Пушкина и Льва Толстого не отменяет наличия жандармского произвола, черносотенных погромов, цензуры и чиновного воровства.

Жизнь нации предстает перед нами во всей её противоречивости и драматизме. Никакой идиллии, только трезвый диагноз. Такая любовь предполагает постоянную работу, направленную на улучшение и преобразование общества. Но проблема национализма не только в том, что он призывает нас к иррациональной, бессодержательной и, по сути, безответственной гордости, но и в том, что он требует, в первую очередь, гордиться именно тем, чего при прочих обстоятельствах следовало бы стыдиться.

Иными словами, такая любовь к Родине направлена на то, чтобы наша страна стала хуже, чтобы беспрепятственно продолжались все позорящие нас безобразия, чтобы наши пороки были возведены в ранг добродетелей, а добродетели запрещены и подавлены.

Олимпиада в Сочи должна стать важной вехой на этом пути.

Впрочем, до 2014 года осталось ещё целых 7 лет. За это время много что может произойти как в России, так и в мире.

И с чего мы взяли, что в 2014 году спортивные состязания в Сочи вообще состоятся?

Cпециально для «Евразийского Дома»

ТУРБУЛЕНТНОСТЬ

Перед авиаперелетом категорически не рекомендуется смотреть «Остаться в живых» - в начале сериала самолет разваливается в воздухе, а потом эта сцена в разных ракурсах повторяется из серии в серию.

Как назло, Первый канал решил повторить ранние эпизоды фильма именно сейчас, в разгар сезона отпусков, когда множество телезрителей как раз покупает билеты на авиарейсы.

Турбулентность, как назло, была ужасная, лайнер изрядно трясло, а перед глазами всплывали злосчастные кадры. Пластиковый стакан предательски пытался съехать со столика или даже выскочить из рук, норовя облить халявным красным вином светлые джинсы.

Пытаясь переключиться на что-то более приятное, я обложился немецкими и английскими газетами и попытался углубиться в перипетии западноевропейской политики. Однако содержание статей лишь усиливало ощущение турбулентности.

Во-первых, все жаловались друг на друга. Пока на Западе переживали из-за нашествия польских сантехников, в восточноевропейских государствах обнаружили, что работать больше некому - все уезжают в «старую Европу». Стремясь поправить положение, чиновники из Польши, Чехии и Словакии обещают различные льготы украинским и белорусским рабочим, посылают специальные миссии в Индию и Китай на закупку рабочих рук. Особенно не хватает медицинского персонала. Так что лет через пять в польских больницах разговаривать будут на смеси суржика и китайского. В это же самое время правительства Польши и Германии злобно бранятся по поводу Европейской конституции. Любимая тема немецких карикатуристов - правящие в Варшаве братья-близнецы. Карикатуры вполне политкорректные, но выдают кипящее и с трудом сдерживаемое либеральными приличиями бешенство.

Пока Берлин препирается с Варшавой, Париж переругивается с Брюсселем. Еврочиновники не скрывают своего разочарования в Николя Саркози. Думали получить, наконец, во главе Франции «настоящего рыночника», ан нет, стоило Саркози заселиться в Елисейский дворец, как в нем разбушевался последователь генерала де Голля. Президент настаивает на государственной промышленной политике, предлагает понизить явно завышенный курс евро, отказывается выполнять договоренности о сокращении государственных расходов и даже требует поставить под публичный контроль Европейский центробанк, святая святых неолиберальной финансовой системы. Не то что социалисты, которые покорно выполняли любые требования еврократов и радостно приватизировали любую отрасль, подвернувшуюся под руку. Саркози, наоборот, затормозил преобразование государственной компании «Газ де Франс», обозлив до предела частных инвесторов, уже готовившихся в очередной раз поживиться за счет общественной собственности.

Financial Times жалуется, что Париж подает дурной пример. В самом деле, если Франции сойдет с рук отказ от соглашений по финансовой дисциплине, чего ждать от Италии или Греции?

Разглагольствования о Евросоюзе как наднациональном государстве, о бессилии правительств перед самодостаточными силами рынка вступают в явное противоречие с тем, что происходит у нас на глазах. Несколько лет назад энтузиасты глобализации могли приводить десятки примеров того, как различные государства Европы отказывались от своего суверенитета в пользу наднациональных органов, которые, в свою очередь, выступали в качестве инструментов для продвижения теории и практики свободного рынка. Этот процесс был неудержим и неоспорим. Что же поворачивает его вспять?

На самом деле, рассуждения о наднациональных структурах власти, которые якобы становятся сильнее национального государства, изначально были откровенной ложью. Главным проводником политики глобализации было именно национальное государство. А общеевропейские структуры, брюссельская бюрократия Евросоюза сознательно и последовательно создавались именно национальными элитами ведущих государств континента. Этим элитам нужны были органы, свободные от демократического контроля, неподотчетные населению, анонимные, непрозрачные и при этом как бы легитимные. Демонтаж демократии при сохранении полного алиби для основных участников и заказчиков процесса. Эту роль играли МВФ, Мировой банк, органы ВТО, но в первую очередь - органы Европейского союза.

Однако подобная система могла успешно работать лишь при двух условиях. Во-первых, если сохранялся стратегический консенсус между элитами основных стран и хозяевами основных отраслей, а во-вторых, если демократическое давление на правительства снизу оставалось слабым, не вынуждая власти идти на уступки общественному мнению.

К середине 2000-х годов оба эти условия перестали существовать. Причем отсутствие консенсуса между элитами тесно связано с ростом общественного недовольства. Это недовольство поднимается неравномерно в разных странах, принимает разные формы и, в свою очередь, вызывает разную реакцию «своих» национальных элит. В результате консенсус сменяется разногласием, а анонимные структуры Евросоюза, будучи обезличенным и тупым механизмом, становятся помехой для проведения более гибкой политики в каждой отдельной стране.

«Волна протекционизма набирает силу», сетует Wall Street Journal Europe. Протекционизм - это, как известно, любое ограничение свободы капитала, любое действие правительства, которое не устраивает корпорации. Если правительство защищает национальные экономические или социальные интересы, протекционизм налицо. В начале 1990-х годов все основные державы мира договорились этого не делать ни в коем случае: отстаивать необходимо только интересы корпораций. Но, увы, сейчас это правило на каждом шагу норовят нарушить. А главное, обнаруживается, что у европейских корпораций интересы расходятся с американскими, у немецких с английскими.

Ни идеология правительств, ни их состав, ни партийная принадлежность политиков не меняется. Изменилась ситуация.

Способность политиков договариваться между собой оказалась поставлена под сомнение. На саммите «Большой восьмерки» мировые лидеры не смогли принять решения по вопросам экологии. Очередной раунд переговоров в рамках Всемирной торговой организации закончился провалом. Дискуссия о Европейской конституции зашла в тупик. Такие новости уже никого не удивляют. Каждый конкретный случай пресса трактует как сугубо индивидуальный, ничем не связанный с другими точно такими же провалами. Просто уважаемые дамы и господа в очередной раз не справились…

Немецкий канцлер Ангела Меркель не смогла убедить американского президента Буша в правильности своего подхода к глобальному потеплению. Позиции Вашингтона и Москвы по вопросу о системе противоракетной обороны не совпали. Представители Европейского союза и Соединенных Штатов не сумели найти общий язык с правительствами Индии и Бразилии в рамках ВТО. Польша и Германия не сошлись по вопросу о процедуре принятия решений в руководящих органах Евросоюза. И так далее, и тому подобное.

Казалось бы, и в самом деле каждая проблема специфична и не имеет ничего общего с тем, что обсуждают на другом форуме. Но почему переговорщики всех стран как будто разом потеряли способность вырабатывать единую позицию? Все вдруг стали невероятно упертыми и агрессивными. Ведь еще несколько лет назад они превосходно договаривались.

Несколько лет назад модно было напоминать, что в глобальной экономике конфликты между государствами невозможны, поскольку интересы и капиталы слишком переплетены. Между тем с таким же успехом можно сделать и обратный вывод. Ведь если меня с другим человеком ничего не связывает, откуда взяться конфликту? Другое дело, если у нас общий бизнес, но разные взгляды на его развитие. И у каждого куча своих проблем, которые не могут не отразиться на отношении к «общему» делу.

Жильцы двух раздельно стоящих домов менее склонны вступить в склоку из-за мелочей, чем жители коммуналки, которым приходится делить туалет, ванну и кухню. А современная глобальная экономика - это именно коммуналка, разросшаяся до гигантских размеров и к тому же населенная весьма агрессивной, индивидуалистичной и не склонной к сантиментам публикой.

Конечно, противоречий между интересами различных государств и 10 лет назад было более чем достаточно. Но правительства готовы были идти друг другу на уступки, причем по вопросам куда более принципиальным и масштабным, чем сегодня. А теоретики видели в этом очередное доказательство бессилия государства перед лицом «объективных сил глобального рынка». К тому же на протяжении 1990-х годов мы наблюдали всеобщую готовность развивающихся стран и бывших коммунистических государств поддерживать практически любые инициативы, идущие с Запада, тогда как западные правительства старались избегать публичных конфликтов между собой.

Эта идиллическая картина впервые была нарушена, когда в 1999 году в Сиэтле страны Африки отказались на встрече ВТО подписывать подготовленные Западом соглашения. Затем началась война в Ираке, спровоцировавшая неожиданно резкое дипломатическое противостояние Франции и Германии с США, а также раскол между «старой» (Западной) и «новой» (Восточной) Европой. Затем обнаружились трения между Россией и США, но и ожидаемый российско-германский альянс тоже не состоялся. В Москве не нашли общего языка не только с Вашингтоном, но и с Западной Европой, в которой на первых порах видели оптимального партнера. А в рамках ВТО сложилась вообще парадоксальная ситуация: Евросоюз и США постоянно ссорятся между собой, но выступают единым фронтом против стран бывшего «третьего мира», в роли лидеров которого - Индия и Бразилия. Тем временем Китай проводит свою собственную линию, вызывающую одинаковое раздражение и на Западе, и в третьем мире (африканцы, включая официальных чиновников, уже жалуются, что китайские бизнесмены ведут себя хуже старых колонизаторов).

Отныне каждый за себя. Система глобальных альянсов и партнерские отношения, налаженные на протяжении 1990-х годов, более не работают. А государства неожиданно обрели уверенность в себе, которой у них не было в течение предыдущего десятилетия.

Высокие цены отчасти вернули уверенность в себе странам периферии. Классическим примером стала жесткая позиция Венесуэлы, за которой потянулись другие государства Латинской Америки. То же самое можно сказать и о России. Однако и в Западной Европе стремление государств проводить собственную политику без оглядки не только на Вашингтон, но и на «своих» бюрократов в Брюсселе и на партнеров по Союзу становится типичной тенденцией.

Человеку, жившему в СССР конца 1980-х годов, всё это подозрительно напоминает симптомы перестройки.

Решимость во что бы то ни стало настаивать на своих «национальных интересах» зачастую происходит не только от ощущения силы, но и от отчаяния. Любая уступка на международных форумах чревата серьезными проблемами внутри страны. В этом, пожалуй, главная причина жесткого поведения правительств на переговорах. 20 лет либерализации международной торговли и развития свободного рынка привели к предельному обострению всех конфликтов и противоречий, к такому уровню социального и политического напряжения, что новые шаги в том же направлении гарантированно оборачиваются взрывом недовольства. Причем речь идет не только о недовольстве населения. С рядовыми гражданами не слишком считаются не только в странах Восточной Европы или Азии, но и в развитых демократиях Запада. Проблема в том, что всеобщее недовольство накладывается на очевидный раскол элит. Этот раскол - тоже естественное следствие обострившейся конкуренции в рамках «свободного рынка».

Участившиеся дипломатические провалы суть не более чем вторичные симптомы общего кризиса глобализации и начавшегося у нас на глазах саморазрушения «нового капиталистического порядка», сложившегося в начале 1990-х годов. Этот порядок исчерпал себя, породив конфликты и противоречия, которые в его рамках уже не удается контролировать. Нечто подобное происходило в Западной Европе начала ХХ века. Тогдашний кризис закончился Первой мировой войной.

КАЖДОМУ ГОРОДУ - СВОЕГО ЭКСТРЕМИСТА

Андрей Поляков, лидер Союза Коммунистической Молодежи Карелии, был несказанно удивлен, обнаружив свое имя в списке экстремистов, составленном местными правоохранительными органами. СКМ - официально зарегистрированная организация, к которой до недавнего времени у властей не имелось претензий. Не было несанкционированных митингов, и даже в «Маршах несогласных» не участвовали, не говоря уже о чем-то более серьезном.

В Карелии пока ограничиваются составлением списков. Ольга Иванова, молодой журналист из Краснодара, давно привыкла к гораздо более пристальному вниманию: ее периодически приглашают солидные господа из серьезных организаций и проводят «профилактические беседы». Куда ездила, с кем общалась. Недавно Ольга закончила университет. Дипломную работу оценили на «четверку». В кулуарах одна преподавательница покаялась: «Работа, конечно, на «отлично», но ты же понимаешь… Ты у нас что-то вроде диссидента, тебе высшую оценку ставить нельзя. Да не переживай, меня тоже в советское время притесняли, и ничего, все нормально».

Ивановой скорее повезло. Слава «молодого диссидента» в ее профессии скорее на пользу. А беседы с господами в погонах и без, хоть и не слишком приятны, но обогащают жизненный опыт начинающего журналиста.

Сергею Вилкову из Саратова пришлось хуже. Вечером 5-го июля на него внезапно набросились двое ОМОНовцев. К ним присоединилось 6 сотрудников УБОПа и лейтенант фрунзенского РОВД. В общем, настоящий сводный отряд милиции. Парню надели наручники и повалили лицом на асфальт, набросив на голову платок. 20 минут Сергей пролежал в такой позе, а сотрудники милиции «производили с ним непонятные манипуляции», после чего были приглашены понятые, в присутствии которых был обнаружен пистолет с восьмью патронами. Вскоре, однако, молодого человека отпустили под подписку о невыезде. Местные экологи договорились с адвокатом, который прибыл на допрос вместе с Сергеем. Это произвело крайне тяжелое впечатление на следователя, который тут же допрос отложил, ссылаясь на то, что ему надо получше подготовиться. В скором времени формула обвинения изменилась. Молодого человека собираются теперь привлечь по уголовному делу о нанесении телесных повреждений одному местному нацисту. Милиция признает, что Сергей в драке не участвовал, но, возможно, его попытаются привлечь за «подстрекательство». Мол, рассказывал своим приятелям о преступлениях Гитлера, а те пошли, да набили морду кому-то из его местных последователей. Ну и дело по пистолету, конечно, остается.

Читаю эти сообщения, и как-то нехорошо делается. Я же со всеми лично знаком, на различных семинарах и форумах вместе с ними участвовал. Страшные, оказывается, типы! Экстремисты! А может, наоборот, они мои статьи прочитали, противоправные выводы из них сделали и принялись подрывать основы? Надо быть осторожнее с текстами. Неровен час, обвинят в подстрекательстве.

С тех пор, как Государственная Дума занялась борьбой с экстремизмом, соответствующее законодательство постоянно дополняется и ужесточается. При этом само понятие «экстремизма» является нарочито расплывчатым, предоставляя репрессивным органам на местах широкую свободу для толкования и применения правовых норм. Характерно, что закон совершенно сознательно написан таким образом, чтобы стереть различия между ультраправыми и радикальными левыми. И дело тут не только в идейных противоречиях, но в том, что на практике погромы, избиения и другие насильственные акты ультраправых становятся поводом для пресечения принципиально ненасильственной деятельности левых, причем не только радикальных, но и вполне умеренных. В конце концов, любая речь с критикой власти или социальной системы может быть расценена как подстрекательство к мятежу.

В свою очередь правоохранительные органы воспринимают новые законодательные инициативы как руководство к действию. В каждом крупном городе необходимо выявить и наказать своего экстремиста. Ведь если на весь областной центр не найдется ни одного, то это не город, а дыра какая-то!

Борьба с экстремизмом набирает обороты. Впрочем, можно надеяться, что эта кампания, как и многие другие в нашем отечестве, выдохнется, не оставив после себя ничего, кроме неприятных воспоминаний.

ОБЩЕСТВО БЕЗ ЛЕВЫХ

Вот уже несколько лет подряд как социологи, подводя итоги опросов общественного мнения, сообщают нам, что «Россия левеет». Политики разных партий с трудом учатся произносить слово «справедливость».

Они по всякому удобному поводу употребляют теперь прилагательное «социальный», надеясь таким образом завоевать симпатии левеющего электората. Однако, странным образом, собственно левых партий обнаружить на политической сцене не удается.

Разумеется, журналисты привычно называют «левой» КПРФ Геннадия Зюганова, хотя сама эта партия предпочитает именовать себя «патриотической», «государственнической» и даже «державнической». Вообще репутация КПРФ как левой организации поддерживается исключительно её противниками и соперниками. Сами же идеологи и лидеры партии не слишком скрывают свои консервативные симпатии. Всякий, кто удосужится почитать документы и выступления представителей КПРФ, увидит классический набор идей и лозунгов, характерный для правых, даже для ультраправых: отрицание классового конфликта, восхваление государства, национальных ценностей и традиций, семейных ценностей, национальной самобытности и выдающейся роли Церкви. Остается добавить к этому неприязнь к демократии и, как бы помягче выразиться… недоверие к национальным меньшинствам, иностранцам и инородцам, а в особенности, конечно, к евреям. Всё это - стандартный ассортимент любой право-консервативной силы в Западной Европе, а в царской России с подобным репертуаром выступали «Союз Русского Народа» и «Союз Михаила Архангела», две черносотенные организации, ставившие своей главной целью борьбу против коммунизма, социализма и прочей «революционной заразы».

Коммунисты традиционного толка, опирающиеся на сталинские традиции, конечно, тоже есть, и группируются они вокруг Российской коммунистической рабочей партии (РКРП), но эта группировка на сегодняшний день уже утратила официальный статус, не сумев доказать наличие у неё 50 тыс. членов. Потеряв регистрацию в качестве партии, РКРП переживает кризис, и, возможно, ее еще ждет распад.

Что касается «Справедливой России», то тут идеологический и политологический анализ вообще не имеет особого смысла - перед нами просто бюрократический проект, когда партию строят по указанию начальства и исключительно за деньги (сначала инвестиции, потом наем функционеров, и только потом - выработка идеологии). Неудивительно, что в рядах организации обнаруживается множество людей, которые до недавнего времени даже понятия не имели, что могут оказаться левыми, просто им предложили хорошую работу за хорошие деньги.

Итак, левых в серьезной политике у нас нет, а соответствующее место вроде как занято либо дремучими националистами, либо обыкновенными чиновниками, рассказывающими занудные истории о том, как они денно и нощно заботятся о благосостоянии вверенного им населения.

Публицисты оппозиционного толка регулярно повторяют, что «Россия - страна левая». Возражая им, сторонники либерализма и «европейских ценностей» доказывают, что «Россия - страна нормальная». Однако отсутствие серьезных левых сил опровергает и тех и других. Ведь в любой западной стране с «нормальной» буржуазной демократией левые партии имеются, существуют классовые организации трудящихся, есть соответствующая пресса, не говоря уже о различных аналитических идеологических центрах и фондах (таких, как Транснациональный институт в Амстердаме, Институт марксистских исследований в Швеции или Фонд Розы Люксембург в Германии).

В общем, уникальность России на данный момент проявляется как раз в отсутствии политически организованного левого движения.

Для объяснения подобной аномалии принято было ссылаться на идеологический фактор. Либеральные публицисты уверенно говорят, что после преступлений Сталина и распада Советского Союза социалистические идеи и всё с ними связанное у нас дискредитировано. А если старая система с её жестким контролем и всемогущей бюрократией и вызывает ностальгию, то преимущественно не у тех людей, которые в других странах симпатизируют левым. Ведь трудно представить себе что-то более далекое от идеи самоорганизации трудящихся, чем КПСС.

Надо, однако, признать, что от крушения советской системы пострадали не только советские, но и западные левые, которые много лет доказывали, что никакого социализма в СССР не было. И дело не только в том, что Советский Союз называл себя социалистическим государством. Советская номенклатура лгала по множеству поводов, и далеко не всегда её словам верили. Проблема гораздо глубже. С одной стороны, существовавшие у нас до 1991 года порядки вопиюще противоречили демократическим идеалам левых, но с другой стороны, многие принципиальные требования левого движения были в СССР выполнены. Достаточно вспомнить о бесплатном образовании, медицине, об общедоступном жилье. И даже привилегии бюрократии, вызывавшие тогда возмущение, по сегодняшним меркам кажутся весьма скромными. Собственно, потому этими привилегиями и возмущались, что общество в целом было ориентировано на принципы равенства.

Даже если общество, построенное в Советском Союзе, нельзя назвать полноценно социалистическим, это не отменяет того факта, что в 1917 году у нас произошла революция, направленная на создание социализма. Она завершилась историческим поражением, но разве то же самое нельзя было в середине XIX века сказать, например, про Великую французскую революцию? Это теперь с высоты другой исторической эпохи мы можем рассуждать о том, что, несмотря на якобинскую диктатуру и бонапартистский военно-бюрократический режим, Франция, в конечном счете, заложила для всей Европы основы нового, демократического порядка. Но для этого потребовалось полтора столетия!

Идейные споры о значении 1917 года далеко не закончены и вряд ли закончатся в ближайшее время. Однако вряд ли это означает, будто левое движение в России невозможно до тех пор, пока у большей части отечественного населения не появилось полной ясности относительно всех вопросов нашего революционного прошлого.

Точно так же неубедительны и жалобы многих левых интеллектуалов и активистов на отсутствие средств, административные ограничения, запретительные юридические нормы и прочие проблемы, с которыми сталкивается любая новая политическая инициатива. Где же вы видели, чтобы левое движение начинало свой подъем с богатыми материальными ресурсами, пользуясь покровительством власти и симпатией средств массовой информации? Все эти препятствия преодолимы там и тогда, где есть массовое осознание необходимости социальных преобразований, есть трудящиеся классы, осознавшие свои интересы.

Иными словами, ответ на вопрос о том, почему не сложилась в России сильная левая партия, должна дать социология, а не история и не идеология.

Беда в том, что люди постсоветской эпохи не то чтобы осознать свои интересы были не в состоянии. У них вообще устойчивых интересов не было!

Представьте себе рабочего бывшего советского предприятия, который в начале 1990-х годов ходит на завод и трудится там, не получая зарплаты. Кто он - пролетарий, крепостной, раб? Но тот же рабочий иногда получает компенсацию за свой труд в виде продукции предприятия, которую он сам или его родня пытаются продать на рынке или обменять. Выходит, перед нами мелкий буржуа? Торговец? Коммерсант? Тот же самый рабочий ещё и выращивает картошку у себя на огороде - это далеко не способ приобщиться к природе: от этого крошечного огорода зависит выживание семьи. В начале 1990-х годов анализ забастовочной активности в Кузбассе показал: чем меньше урожай картошки, тем больше стачек.

В общем, наш рабочий превращается в крестьянина. Но ко всему прочему он, скорее всего, немного ворует у себя на заводе (и не видит в этом ничего дурного, поскольку администрация, в свою очередь, ворует у него, недоплачивая и задерживая зарплату). Если он не ворует материалы и запчасти, то непременно ворует электроэнергию. Даже работники исследовательских институтов, которым утащить нечего, воруют время. Например, ведут семейные разговоры по междугородней телефонной линии, делая вид, будто обсуждают профессиональные проблемы.

В общем, советский - всё ещё - человек первых постсоветских лет для классовой борьбы категорически не годился, ибо был тотально деклассированным. Оппозиционеры пытались объединить не тех, кого толкали на противостояние власти и капиталу их объективные социальные интересы, а тех, кто просто не вписался в новый порядок. Мало того, что в подобных случаях причины недовольства могли быть самыми разными, зачастую просто противоположными, но и сам новый порядок был ещё крайне изменчивым и неустойчивым. Происходящие перемены в одночасье превращали выигравших в проигравших, а счастливых в недовольных, и наоборот.

Проигравшие чаще всего не пытались изменить общество, а просили о государственной поддержке. Но ведь тем, кто ищет помощи государства, разумнее всего обращаться к власти, а не к оппозиции! Потому оппозиция в лучшем случае готовила идеи и лозунги, которыми власть могла бы воспользоваться, прояви она минимальную заинтересованность в политической и социальной стабильности. Что и произошло на рубеже 1990-х и 2000-х годов. Поменявшееся руководство страны просто взяло в свой арсенал все лозунги оппозиции, которые сочло хоть сколько-нибудь конструктивными. Оппозиция оказалась в идеологическом и программном отношении совершенно голой.

Между тем стабилизация российского капитализма изменила социальную ситуацию гораздо больше, нежели предшествующий кризис. Переходный период закончился. Каждый оказывается на своем месте. А это значит, что начинают формироваться долгосрочные интересы. И люди начинают эти интересы осознавать.