Парадоксальным (но закономерным) образом низкая зарплата рабочих дополняется чрезмерными расходами потребителей. Возникающая спираль неэффективности и безответственности раскручивается до таких масштабов, что не хватает никаких денег. А с другой стороны, если продукция все равно выходит дешевле, чем у иностранных компаний, почему бы не выжать из потребителя максимум в своей ценовой категории? Получается так, что при нищенской зарплате тех, кто автомобили собирает, сами эти автомобили (относительно их качества) оказываются непомерно дорогими.

Однако подобные проблемы далеко не уникальны. Их на ранних этапах своего развития проходил капитализм не только в России, но и в других странах. Специфика забастовки на ВАЗе в другом. Она демонстрирует начало нового этапа в развитии российского рабочего движения, причем в первую очередь она выявила именно трудности и противоречия, порожденные новой ситуацией.

До сих пор наиболее активно свободные профсоюзы развивались на предприятиях, принадлежащих транснациональному капиталу. Было совершенно очевидно, что рано или поздно этот процесс затронет и предприятия отечественного капитала. В этом смысле ВАЗ был просто идеальным объектом. Это флагман старого советского автопрома, свободный профсоюз здесь действует с начала 1990-х, но именно успехи рабочих на «Форде», развитие рабочих организаций на «Рено» и других транснациональных предприятиях подтолкнули активистов профсоюза «Единство» к более радикальным действиям. С другой стороны, столкновение с отечественным капиталом происходит совершенно иначе, чем конфликт с транснациональной компанией, да и сам коллектив здесь существенно отличается. Он больше по численности, менее однороден по возрасту, менее сплочен. Сюда нельзя механически перенести опыт и модели борьбы, успешно применявшиеся в транснациональных корпорациях. Здесь не только разная история, разная экономика производства, разная система финансирования, даже разная идеология. Но самое главное - психология работодателя отличается не меньше, чем сознание персонажей ранних пьес Островского и поведение героев Бальзака.

Когда на заводе возникает свободный профсоюз, руководство местного филиала международной компании прежде всего понимает, что в происходящем нет ничего уникального или катастрофического. Оно сделает все возможное, чтобы этот профсоюз задушить, но будет оставаться в рамках здравого смысла. Если убытки, вызванные борьбой против профсоюза, превысят сокращение прибыли, вызванное его требованиями, компания пойдет на компромисс. Причем убытки будут учитываться не только финансовые, но и моральные. Важна, например, репутация компании, рассказывающей всему миру о своей цивилизованности, о своих замечательных социальных программах и гармонии в отношениях с рабочими. И не следует недооценивать риска, связанного с акциями солидарности в других странах. Тут вся сила и весь арсенал средств, накопленных международным рабочим движением за многие годы, приходит на помощь бастующим. Выбор богат - от писем в редакции газет, пикетов и потребительского бойкота до стачки солидарности.

Опять же менеджеры корпорации будут вести переговоры, жестко торгуясь за каждую копейку (это понимает и лидер профсоюза, который вначале требует примерно в 2 раза больше того, что надеется получить). В конечном счете придут к соглашению, предъявляя встречные претензии к сотрудникам - подтянуть дисциплину, повысить производительность.

У русского капиталиста первого поколения все будет совершенно иначе. Дело не в том, что он считать не умеет. Он считать вообще не будет. Вопрос стоит не об убытках, а о власти. Кто на предприятии главный? Попытка рабочих чего-то добиться, выдвижение любых требований воспринимается как покушение на систему, на принцип единоначалия, на авторитет хозяина. А потому речь пойдет не о сумме убытков, не о масштабах взаимных уступок, а о подавлении бунта. Ради этого хозяину не жалко никаких денег. Мы за ценой не постоим!

А уж о репутации заботиться и вовсе не приходится. Это у них на Западе репутацию завоевывают с помощью переговоров, уступок и демонстрации здравомыслия. В России важна крутость. И не думайте, будто хозяева предприятий - злые, тщеславные и упрямые люди. Отнюдь нет. Просто у нас демонстрация жесткости и неуступчивости - это и есть важнейший аспект деловой репутации. В Европе важно, как посмотрит общество, что подумают потребители, что скажет пресса. У нас же будут оглядываться только на партнеров и конкурентов. А им надо демонстрировать именно жесткость. Иначе съедят.

История, происходившая на «Михайловцементе», очень поучительна. Средняя зарплата там, по данным главы профсоюзов, составляла около 9 тыс. рублей в месяц, хотя многие получали не более 6 тысяч. За последнее время цемент подорожал в 3 раза (и, соответственно, выросли прибыли), на зарплате это не отразилось никак.

Когда дошло до забастовки, рабочие избрали новый профком, потребовавший увеличить зарплату пропорционально росту цен на продукцию - втрое. Официальный профсоюз действия рабочих не поддержал. После предупредительной забастовки, прошедшей 21 мая, профком снизил свои требования: просили повысить зарплату на 50%. Иными словами, довести ее до 12-18 тыс. рублей. Огромные деньги! Однако в этот момент завод внезапно остановили на ремонт.

Действительно, оборудование изношено, строили предприятие 44 года назад. Но почему-то вспомнили об этом лишь тогда, когда возникла угроза стачки. Фактически объявлен локаут. По оценкам местных журналистов, за каждый день простоя компания недополучает порядка 700 тыс. долларов выручки, а прибыли - около 200 тыс. долларов. На «Михайловцементе» занято 1030 человек. Если бы хозяева пошли на соглашение с рабочими, они бы теряли несравненно меньше.

Тем временем на предприятии «Евроцемента» в Ульяновске зарплату повысили. Добровольно. В виде барской подачки?

Ситуация на АвтоВАЗе во многом сходная. Средства для повышения зарплаты есть, хотя, разумеется, все прекрасно понимают, что про 25 тыс. рублей в месяц речь не идет. Даже прибавка на 25-30% будет расцениваться рабочими как реальный успех. Но именно этого и не хочет администрация. Ведь в случае успеха усилится влияние альтернативного профсоюза, который среди прочего требует разобраться с коррупцией и бесхозяйственностью управленцев (надо же где-то изыскивать ресурсы для повышения зарплаты!).

Участники предупредительной забастовки жалуются, что их запугивали, один из активистов профсоюза Александр Дзюбан был задержан и отпущен после трехчасового пребывания в милиции. У него были конфискованы все профсоюзные материалы, якобы «для проведения экспертизы на наличие экстремизма». На территории предприятия появилась вооруженная охрана. А работодатель вообще отрицал факт забастовки и одновременно жаловался на какие-то безымянные темные силы, которые стремятся дестабилизировать обстановку в городе.

Обстановка в Тольятти, по правде сказать, действительно сложная. Действующий мэр сидит в тюрьме по обвинению в коррупции, а Петр Золотарев, лидер альтернативного профсоюза «Единство», был его главным соперником на прежних выборах. Многие в городе считают, что на самом деле Золотарев победил, только победу у него «украли». Сам Золотарев, впрочем, признается, что ему повезло: «Если бы выбрали мэром, то сейчас уже либо убили бы, либо посадили». Если учесть судьбу победителя, выглядит это предположение вполне правдоподобно.

В типичном советском корпоративном городе, жизнь которого организована вокруг одного гигантского завода, любой трудовой спор оборачивается политическим противостоянием. И наоборот. Проблемы города, вопросы работы транспорта, социальные и бытовые условия жизни непосредственно сказываются на производстве. Когда в Тольятти бастовали водители микроавтобусов, сотрудники АвтоВАЗа не могли добраться в цеха.

Итог понятен: работодатель ведет себя агрессивно, бескомпромиссно. А рабочие бывших советских производств (в отличие от более молодых и более сплоченных фордовцев) к такой борьбе часто не готовы. Советские гиганты индустрии имеют очень большие по численности коллективы. Там организовать деятельность свободного профсоюза труднее, тем более если он находится на полулегальном положении. Даже обойти всех, раздать листовку, сообщить о своих требованиях - и то проблема.

Беда в том, что в отечественной экономике еще долго будут соседствовать предприятия и работодатели двух типов. Успехи товарищей, работающих на транснациональные компании, будут подогревать требования людей, занятых в приватизированном советском производстве. Но здесь борьба может оказаться гораздо тяжелее, а главное, она сразу же начнет политизироваться. Показательно, с какой готовностью выступили в защиту рабочих деятели из Союза правых сил. У лидеров свободных профсоюзов появляется соблазн: не воспользоваться ли предложенной помощью? Нет, у них нет никаких иллюзий. Они прекрасно понимают, что такое СПС. Да и по поводу КПРФ им все ясно. Но одно дело - общее знание и общие принципы, а другое - конкретная ситуация. Может быть, в данных тяжелых обстоятельствах помощь следует принимать от кого угодно? Лишь бы выстоять, выжить?

На практике такой подход станет проклятием рабочего движения. Ведь перед нами в очередной раз все тот же бесплатный сыр из мышеловки. Для шахтеров дружба с либералами в конце 1990-х годов закончилась катастрофой, да и обещания КПРФ обернулись обманом. А сейчас на горизонте маячат уже и деятели «Другой России», внезапно воспылавшие любовью к народу.

Растаскивание рабочего движения по разным политическим «квартирам» грозит серьезными поражениями. Использовав рабочих в своих целях, профессиональные политики в очередной раз пожертвуют их интересами. Рано или поздно рабочим лидерам придется определять собственную позицию и организовываться самостоятельно. Готовы ли к этому свободные профсоюзы?

Впрочем, независимо от того, насколько лидеры и активисты рабочего движения осознают стоящие перед ними проблемы, острота и масштабы этих проблем будут только увеличиваться. Прежние достижения тоже давались нелегко. Но теперь будет еще труднее.

ХОЧЕТСЯ БОЛЬШЕГО

Пока политики используют летние отпуска для подготовки к предвыборным баталиям осени, в провинциальных российских городах разворачиваются битвы совершенно иного рода, зачастую гораздо более значимые для населения.

Нынешним летом зафиксирован явный рост числа трудовых конфликтов. Состоялись предупредительные забастовки на предприятиях «Михайловцемент», АвтоВАЗ в Тольятти. Конфликтовали с работодателями пивовары «Хейникен» и почтовые работники Санкт-Петербурга. На десятках более мелких или менее известных предприятий рабочие тоже требовали повышения зарплаты, но их протесты остались незамечены прессой (а порой даже профсоюзами). Конечно, ещё не «жаркое лето», но явные признаки растущего социального напряжения.

В то время как официальная статистика радостно сообщала нам об укреплении рубля и о росте зарплат в долларовом исчислении, у значительной части рабочих и представителей среднего класса покупательная способность снижается. На многих промышленных предприятиях в провинции заработок не превышает 6 тысяч рублей. А 10-12 тысяч рублей считается приличным уровнем, в том числе для людей, занятых на вредных и опасных производствах. Прошлым летом глава Министерства экономического развития Герман Греф радостно сообщил, что средняя заработная плата по стране достигла почти 11 тысяч рублей. С тех пор, несмотря на продолжающийся рост экономики, ситуация радикально не изменилась. Однако это лишь средние показатели, до которых изрядная часть населения не дотягивает.

В современной России сложились два типа предприятий. Одни компании принадлежат транснациональному капиталу, другие - отечественному. Работа и на тех и на других примерно одинаковая, а вот правила игры и заработки - разные.

Люди видят разницу и требуют равной оплаты за равный труд.

Производительность труда на иностранных предприятиях, как правило, выше. Но низкая производительность не мешает собственникам старых заводов выжимать из них сверхприбыли. Экономика растет, только плоды роста распределяются неравномерно.

В любом случае, возможности для роста заработной платы в России далеко не исчерпаны. Во многих случаях доля заработной платы в цене, выплачиваемой потребителем, не превышает 10-12%. Иными словами, даже удвоение зарплаты рабочих даст рост цены не более чем на те же 10-12%. Если, разумеется, компания не будет повышать эффективность, а просто переложит издержки на покупателя. Нет сомнения, что, столкнувшись с необходимостью платить больше, национальный капитал (в отличие от транснациональных компаний) именно так и поступит. Но это уже не проблема рабочих.

После падения рубля в 1998 году заработная плата тоже катастрофически упала. Однако население смирилось с подобной ситуацией, сознавая, что это была необходимая плата за возобновление экономического роста. К тому же деньги теперь выплачивали более или менее регулярно, долги по зарплате и пенсиям сокращались. Люди воспринимали происходящее как прогресс и не протестовали.

В 1990-е годы - на фоне экономической катастрофы - изрядная часть населения России приучилась жить вообще без зарплаты, на «подножном корму», питаясь картошкой с огородов. Однако с тех пор, как производство стало расти, люди стали зависеть от денег, которые получают на предприятии. Причем ходить на работу теперь нужно регулярно и трудиться всерьез. И тут обнаруживается, что заработанных денег на жизнь не хватает.

В начале 2000-х годов средний класс и жители столичных городов не только вернули себе всё, что потеряли во время краха 1998 года. Они стали жить лучше. Совершенно иное дело - промышленные рабочие провинциальных предприятий. Их трудом поддерживается экономический рост, но никаких положительных сдвигов в своей жизни они не замечают. Неудивительно, что подобная ситуация рождает недовольство и протест.

Для экономики России рост заработной платы - объективно назревшая необходимость. Помимо всего прочего это и способ поддержать спрос на отечественную продукцию. Ведь именно низы общества наиболее активно потребляют товары местного производства, в отличие от среднего класса и элит, предпочитающих импорт.

Довести заработную плату в промышленности хотя бы до 22-25 тысяч вполне реально. Но вряд ли рабочие получат эти прибавки в виде подарка от работодателей. Профсоюзам придется воевать. И нет никаких гарантий того, что они добьются успеха.

Специально для «Евразийского Дома»

УКРЕПЛЕНИЕ РУБЛЯ

«Папа, скажи, облака - это хорошо или плохо?» - подобные вопросы дочери неизменно ставят меня в тупик. Если вы страдаете от засухи, то, вероятно, хорошо. Но если пошли на пляж загорать, то плохо.

А укрепление рубля - это хорошо или плохо?

В принципе - хорошо. Льстит национальной гордости. К тому же происходит это не на пустом месте. Даже если главная причина удорожания национальной валюты в высоких мировых ценах на нефть, приток нефтедолларов стимулировал рост производства в других отраслях, повысился уровень жизни. Экономика России привлекает иностранные инвестиции. Все эти факторы делают рубль привлекательным.

Но с другой стороны, не стоит забывать, что промышленный рост в начале 2000-х был стимулирован именно девальвацией рубля. Предыдущее укрепление рубля, начатое в премьерство Виктора Черномырдина, обернулось засильем импортных товаров, низкой конкурентоспособностью отечественных производителей, финансовыми спекуляциями и в конечном счете знаменитым дефолтом 1998 года.

Разумеется, нынешняя ситуация выглядит несколько иначе. Снаряд два раза в одну воронку не падает. Это правило так же верно для экономики, как и для артиллерии. Цены на нефть выросли до такой степени, что даже мировой экономический кризис не сможет быстро опустить их до критически низкого уровня. Это значит, что любое мало-мальски вменяемое правительство успеет принять предупредительные меры для предотвращения катастрофы. Правда, у правительства Кириенко тоже было около полугода, чтобы подготовиться, но оно не сделало ничего (вернее, приняло ряд решений, усугубивших кризис). Будем, однако, исходить из того, что урок пошел впрок.

С другой стороны, несмотря на тревожные симптомы, свидетельствующие о том, что очередной подъем мировой экономики подходит к концу (кризис рынка недвижимости в США, снижение курса акций на биржах Америки и Европы), совершенно не очевидно, что мировой спрос на нефть упадет настолько резко, чтобы обрушить цены.

Сопоставление нынешней ситуации с концом 1990-х демонстрирует и еще одно различие. В то время курс рубля был особенно важен для многих предприятий из-за низкой конкурентоспособности производимых товаров. Дешевая цена товара была единственным преимуществом, которое они имели на рынке. Сейчас у нас существует немало производств, в том числе и построенных транснациональными компаниями, которые способны привлечь покупателя не только дешевизной. Да и среднестатистический покупатель изменился. Стал требовательнее, но и щедрее.

Тем не менее некоторые проблемы конца 1990-х возвращаются. Рост импорта налицо. Снижение конкурентоспособности отечественных товаров тоже имеет место, хотя и не в таких катастрофических масштабах, как 10 лет назад.

Еще одна проблема - предстоящее вступление России во Всемирную торговую организацию. Почему-то этот вопрос с укреплением рубля никто не связывает, а зря. ВТО означает открытые торговые границы, свободу импорта, рост конкуренции. Дорогой рубль ослабляет экспортеров, усиливает позиции импорта. С точки зрения Германа Грефа и других сторонников вступления России в ВТО, от присоединения к этой организации выиграют отечественные экспортеры. Но даже если они и получат какие-то теоретические выгоды (кстати, что мы экспортируем, кроме сырья, металла и иногда зерна?), то эти выгоды будут мгновенно потеряны, ибо дорожающий рубль понижает конкурентоспособность на мировом рынке. Иными словами, если Россия собирается вступать в ВТО и играть по этим правилам, то курс рубля нужно не повышать, а понижать. Иначе будут крупные неприятности и на внешнем, и на внутреннем рынке.

А что означает укрепление рубля в социальном плане?

Средний класс, покупающий импортные товары, путешествующий за границу, ощущает его преимущества (если только его заработок не зафиксирован в дешевеющих долларах). Большинство населения, однако, не испытывает никакого счастья от того, что в долларовом исчислении зарплата выросла, оставаясь неизменной в рублях.

Инфляция не остановлена. Рабочему нет разницы, сколько он получает в долларах, если цены не меняются. Правительство, укрепляя рубль, пытается сдержать инфляцию. Но это, увы, от бессилия.

Международный опыт показывает, что подобная политика чревата обострением социальных конфликтов, ростом разрыва между богатыми и бедными.

Для финансового капитала, разумеется, дорогая валюта выгодна. Ведь рубль становится привлекателен для иностранных инвесторов. Разумеется, он не может конкурировать с евро, фунтом или швейцарским франком, но в масштабах Восточно-Европейского региона наши деньги становятся все более интересными для международных финансистов. Средства можно размещать в российских ценных бумагах, вкладывать в акции отечественных компаний. Иными словами, наблюдается приток иностранного капитала в рублевую зону. Одна беда, по преимуществу речь идет о спекулятивном капитале, который при первых признаках кризиса повернет в противоположном направлении. Во время дефолта 1998 года мы это уже могли наблюдать. Создается впечатление, что за 9 лет этот неприятный опыт правительственные чиновники успели уже основательно забыть (или, в соответствии с теориями Фрейда, «вытеснили из памяти» неприятные воспоминания?).

Укрепление рубля ведет к тому, что западные банки охотнее дают деньги взаймы русским компаниям. Что вообще-то хорошо. Но в последние годы займы отечественного бизнеса на международных финансовых рынках достигли таких масштабов, что начинают пугать аналитиков. Если событиям 1998-го и суждено в какой-то форме повториться, то вызовет крах не пирамида государственного долга, а неспособность частного сектора расплатиться по своим обязательствам. Кстати, нечто подобное сейчас наблюдается в США. Кризис на рынке недвижимости, где должники массово отказываются платить по кредитам, привел к резкому снижению котировок на биржах - сначала в Нью-Йорке, потом в Лондоне, а затем и по всему миру.

Что касается производственных инвестиций, то с ними дела обстоят гораздо сложнее. Дело в том, что дорогой рубль может и способствовать их росту, и вести к их снижению. Все зависит от проводимой политики.

В этой ситуации неплохо бы вспомнить предыдущий опыт укрепления рубля, только не «валютный коридор» Виктора Черномырдина, а финансовую реформу графа Витте.

В начале 1990-х либеральные публицисты постоянно призывали: «Вернем рублю былую славу!» Между тем на протяжении большей части петербургского периода рубль был крайне слабой валютой, не вызывавшей в Европе ни малейшего доверия. Салтыков-Щедрин иронизировал по поводу того, что в Европе за рубль дают полцены, а скоро будут давать по морде. Однако графу Витте действительно удалось не только стабилизировать рубль, но и сделать его - правда, на недолгое время - настоящей валютой мирового уровня. И все же главное достижение Витте состояло не в том, что бумажный рубль начал вызывать наконец доверие, а в том, что происходило это на фоне бурного роста промышленности. Казалось бы, великолепный пример успеха либеральных реформ. Одна беда, промышленная политика Витте была далеко не либеральной.

Дорогой рубль поддерживался свирепым протекционизмом, когда иностранные товары облагались самыми высокими в Европе заградительными пошлинами (даже США, которые считались в те времена самой протекционистской страной Запада, отставали в этом отношении от России). Таможенные барьеры препятствовали проникновению в страну иностранных товаров, кроме оборудования и технологий, на которые, наоборот, пошлины снижали. Иными словами, товар было невыгодно в Россию ввозить, но выгодно в России производить. В такой ситуации крепкий рубль становился дополнительным стимулом для иностранцев, вкладывавших здесь свой капитал. А государство активно стимулировало производство за счет собственных инвестиционных проектов, самым масштабным из которых стала Транссибирская железная дорога.

К сожалению, когда дорогу достроили, инвестиции прекратились, российский рынок погрузился в депрессию, которая затем перекинулась на западные рынки. Но тем не менее реальным итогом политики Витте стали многочисленные заводы и фабрики, не уступавшие европейским по технологическому уровню.

Деятели нынешнего правительства вряд ли могут быть поставлены в один ряд с графом Витте. И если Герман Греф преуспеет в своих стараниях по присоединению России к ВТО, он вполне может войти в историю как человек, который сделал для развала российской промышленности почти то же, что Егор Гайдар для развала советской. Остается только надеяться на бюрократические проволочки и внутренний кризис в ВТО.

В общем, укрепление национальной валюты имеет и свои плюсы, и свои минусы. Но для того чтобы воспользоваться плюсами, надо менять экономическую политику. А чтобы насладиться сполна минусами, достаточно оставить все как есть.

НАЧАЛО ДЕПРЕССИИ?

Левые экономисты на Западе известны тем, что предсказали восемь кризисов из пяти случившихся. Вообще, прогнозирование крахов, обвалов и депрессий - любимое занятие критически мыслящих людей. Существующая система столь часто и красочно демонстрирует нам свою иррациональность, настолько полна неувязками и противоречиями, что просто естественно заподозрить, что что-то непременно должно рухнуть или развалиться.

Но как часто бывает с плохо построенным зданием, его можно поддерживать в жизнеспособном состоянии довольно долго, если только производить постоянные ремонтные работы и непрерывно ставить подпорки. Как это делалось в Советском Союзе, старшее поколение всё ещё отлично помнит. Как это происходит при капитализме, мы можем наблюдать сейчас.

Вопрос в том, насколько эффективны сами подпорки. Рано или поздно кто-то ошибается, что-то выходит из-под контроля и начинается неконтролируемый процесс разрушения. Иными словами, экономический кризис.

О том, что цены на недвижимость в большинстве стран мира выскочили за все разумные пределы, аналитики говорили уже много лет подряд. Однако система жилищных кредитов позволяла отсрочить крах. До тех пор, пока банки давали деньги взаймы населению, нуждавшемуся в жилье, квартиры и дома продолжали продаваться. А жилищный кризис обернулся долговым кризисом.

Летом нынешнего года произошло то, что рано или поздно должно было случиться. Американцы в массовом порядке прекратили платежи по жилищным долгам. Произошел своего рода «народный дефолт». В отличие от России, где рынок обрушили чиновники, в Америке его опрокинули сами граждане. Но конечный результат оказался один и тот же: разразился банковский кризис. Курс акций упал, биржи начало лихорадить.

Из Америки кризис перекинулся на Европу и Азию.

На этом фоне Россия выглядит несколько лучше. Во-первых, потому, что у нас, несмотря на заоблачные цены на недвижимость, население не успело набрать достаточное количество кредитов, чтобы по американскому образцу обвалить рынок (наши люди долгое время относились к банковским кредитам как к чему-то подозрительному и потенциально опасному). А во-вторых, потому, что экономический рост поддерживается ценами на нефть. Эти цены остаются весьма высокими. Даже если за биржевым кризисом последует спад производства, произойдет это не сразу.

Отечественному обывателю вроде как надо радоваться: если мировые тенденции скажутся на рынке жилья в Москве и Петербурге, то шансы приобрести собственную квартиру повысятся.

Однако, увы, радость может оказаться кратковременной.

В Западной Европе сегодня оживленно обсуждают, приведет ли биржевой кризис к аналогичному спаду производства и потребления. Для России вопрос может быть сформулирован по-другому: зайдет ли нынешняя нестабильность в мировой экономике так далеко, чтобы привести к падению цен на нефть. А если это случится, то как быстро? И главное: успеет ли Кремль провести президентские выборы до начала экономического спада?

В периоды, когда мировая экономика находится на подъеме, рост цен на сырье и топливо опережает общий рост. Однако когда начинается спад, цены на сырье падают быстрее, нежели на готовую продукцию. Иными словами, Россия, как и многие другие страны, составляющие сырьевую периферию мирового капитализма, может пострадать от кризиса даже больше, нежели Запад. Если подъем мировой экономики в 2000-2007 гг. привел к перераспределению глобальных финансовых потоков в пользу России, породив новые имперские амбиции и систему «суверенной демократии», то обратная тенденция грозит обрушить не только отечественную экономику, но и похоронить надежды политиков, поверивших в возрождение государственного величия. Легко догадаться, что «суверенная демократия» не переживет экономических условий, которые её породили. Если этот прогноз верен, то Путин поступает в высшей степени разумно, покидая Кремль весной 2008 года.

С другой стороны, всё далеко не так просто. Взаимосвязь между политическими и финансовыми кризисами очевидна, но она отнюдь не является линейной. В 1929 году Великая Депрессия началась с биржевого краха. Итогом были фашизм в Германии, коллективизация в СССР и «новый курс» Ф.Д.Рузвельта в США. Финансовый кризис 1997-1998 гг. привел к серьезным политическим переменам во многих странах - от Бразилии до России. Биржевой кризис 2001 г. не оказал практически никакого воздействия на реальную экономику, но, странным образом, вскоре после падения курса акций произошли террористические акты в Нью-Йорке, и началась очередная война в Афганистане, за которой последовало и вторжение в Ирак.

Чем закончится нынешний кризис, предсказать пока невозможно, но одно ясно: без последствий он не останется.

В Москве сделают всё возможное, чтобы избрание нового президента (скорее всего, им будет Сергей Иванов) прошло гладко, без политических осложнений и неприятных сюрпризов. Правящие круги постараются сохранить единство, не перессориться, перераспределяя ключевые посты в государстве. Скорее всего, это им удастся. В конечном счете, правильно организовать выборы в условиях «управляемой демократии» дело не такое уж сложное. Но одно дело, грамотно провести некоторые политические комбинации, другое дело - разобраться с реальным кризисом, тем более, если он будет носить не локальный, а глобальный характер.

Специально для «Евразийского Дома»

БРИТАНИЯ ПОСЛЕ БЛЭРА

Главное, что интересовало меня этим летом в Лондоне, - насколько изменилось положение дел в стране после смены премьер-министра. Перемены в Британии происходят медленно, но и местный консерватизм преувеличен.

В конце концов, мини-юбку изобрели именно в Лондоне, а Beatles родом из Ливерпуля. Британцы не столько консервативны, сколько экстравагантны. Делают так, как считают нужным, или так, как привыкли, не оглядываясь на окружающий мир. Ведь всего 100 лет назад они были лидерами мира!

Если в раковине два крана без смесителя, то не потому, что на остров так и не дошла весть о подобном новшестве, а потому, что оно кажется англичанину совершенно излишним: можно заткнуть раковину и смешать воду самостоятельно.

Некоторые британские изобретения очень даже практичны. Беда лишь в том, что человек, приехавший с континента, воспринимает их как нелепость. Почему в ванной тщетно искать выключатель - чтобы зажечь свет нужно дергать за веревочку? Так меньше риска несчастного случая, ведь соприкосновение мокрой ладони с испорченным выключателем чревато летальным исходом. Русские или немцы, не понимающие тонкостей английской души, долго ищут выключатель, затем, найдя веревочку, дергают ее с такой силой, что она обрывается.

Почему транспорт двигается по левой стороне улицы? Но это же элементарно! Кучер кэба не должен задевать кнутом прохожих на тротуаре, что с большой долей вероятности может произойти при правостороннем движении. Одна беда: запряженных лошадьми кэбов с кучерами уже 100 лет как нет, а весь континент принял французскую правостороннюю систему (выручает Япония и страны бывшей Британской империи - англичане со своим левосторонним движением всё же не остаются в одиночестве).

Английская розетка - это вообще чудо техники. Она заземлена, надежна, штепсель из нее не выскакивает, даже если случайно зацепить ногой шнур. Всё бы хорошо, но остальная Европа ею не пользуется. Приезжему с континента приходится покупать внушительных размеров переходник, в противном случае его электрическая техника оказывается бесполезна. Поскольку я посещаю Англию довольно регулярно, эта ситуация повторяется снова и снова. В каждую поездку покупаю переходник, а на следующий год, перерыв всю квартиру, не нахожу его. Приходится покупать новый. Видимо, где-то у меня дома есть тайное место, где собрались не меньше полудюжины переходников для английских розеток и ждут своего часа.

Но вернемся к политике.

На протяжении последнего года Британия жила в ожидании смены лидера . Тони Блэр, критикуемый слева и справа, прозванный «пуделем Буша», не вызывавший доверия у сторонников собственной лейбористской партии и ненавидимый консерваторами, несмотря ни на что оставался наиболее влиятельным политиком страны. Не потому, что добивался успеха: его затеи, начиная от приватизации железных дорог и заканчивая войной в Ираке и Афганистане, неизменно заканчивались самым плачевным образом. Просто все остальные смотрелись еще хуже. Ни для кого не было секретом, что любой другой политик, независимо от партийной принадлежности, сделал бы всё то же самое, а последствия для общества были бы еще худшими. Блэр вызывал неприязнь, а его соперники в лучшем случае не вызывали вообще никаких эмоций.

Короче, британцы мечтали об отставке Блэра как законном наказании для худшего (по утверждению прессы) послевоенного премьер-министра, но также твердо знали, что от этого ровно ничего не изменится.

Блэр, в свою очередь, тянул, обещал уйти, обсуждал с соратниками дату и условия своего ухода. И наконец, продержав всю страну в напряженном ожидании, сдержал слово, передав бразды правления второму человеку в партии Гордону Брауну, с которым, как потом выяснилось, они договорились об этом еще много лет назад.

Казалось бы, обсуждать, по большому счету, нечего. Политика не изменилась. Власть осталась не только у той же партии, но и в руках той же группы. Браун известен как скучный технократ, который делал практическую работу в то время, пока Тони Блэр давал пресс-конференции и красовался перед публикой. Значит, он и дальше будет делать то же самое, только уже в качестве первого лица.

Тем не менее смена премьер-министра повергла англичан в некоторое смятение. Блэр был символом всего плохого, что происходило со страной на протяжении 10 лет. К нему привыкли, с ним было приятно и весело бороться. Теперь символ ушел, а плохое осталось.

Антивоенное движение, которое было основной силой, способствовавшей отставке Блэра, резко пошло на спад. Если раньше на улицы Лондона выходило до 2 млн человек, то теперь на антивоенные митинги и шествия собирается 40-50 тыс. Что, кстати, тоже немало. Однако активисты левых организаций, уже привыкшие к беспрецедентной массовости 2003-2004 годов, говорят о спаде движения. Возникает странное противоречие. Сейчас к войне отношение большинства британцев даже хуже, чем в те годы. В Басре, где после занятия города английские солдаты гуляли без касок, положение ухудшается. В Афганистане несколько дней назад трое британских солдат были по ошибке расстреляны американцами. Что, естественно, не прибавило популярности заокеанским союзникам. Однако акции протеста выглядят куда скромнее, чем в начале войны.

Координатор Stop the War Coalition Джон Рис не видит в этом ничего страшного. «Разумеется, можно считать это спадом. Но мы же многого добились. Численность британских войск в Ираке снижается, премьер-министр ушел в отставку. Разве это не достижение? Сейчас надо дать передышку активистам».

Лейбористская партия тоже почувствовала на себе давление снизу. Раньше лейбористы уверенно могли рассчитывать на голоса азиатского населения в крупных городах страны. Сегодня азиатские общины расколоты. Многие голосуют за новую организацию - Respect Unity Coalition, сплотившуюся вокруг экстравагантного радикального депутата Джорджа Галловея. Причем раскол происходит отнюдь не по линии «мусульмане - не мусульмане». Парадоксальным образом правоверные мусульмане сохраняют лояльность лейбористам, несмотря на недовольство их политикой. К тому же партия Блэра и Брауна постоянно выдвигает представителей этнических общин в депутаты, особенно если речь идет не о парламенте, а о местном самоуправлении, на места в котором особенно активно претендует Respect. Между тем Respect не только отбирает у лейбористов места в муниципалитетах, но и побеждает, выдвигая «белых» англичан в иммигрантских кварталах, где лейбористы и либеральные демократы делают ставку на «этническую» карту. Из 55 мечетей Лондона только одна поддержала Respect, да и та вскоре сменила позицию - после того как лейбористы пообещали большие субсидии для местной общины. Прихожане, однако, вопреки призывам муллы, «прокатили» лейбористского кандидата.

«Нас в основном поддерживают молодые люди и женщины. Бородатые отцы семейств, муллы и лидеры общин неизменно держатся за партию власти, если даже им не нравится ее политика. А молодежь бунтует не только против власти, но и против традиционного порядка исламских и азиатских общин, - объясняет Джон Рис. - Кстати, многие пакистанские девушки сегодня надевают хиджаб вовсе не потому, что того требуют старшие. Они носят хиджаб с вызовом, так же, как 20 лет назад носили мини-юбки!»

Аргументы Риса убеждают не всех. «Respect не имеет четкой стратегии, они просто используют ситуацию, - рассуждает Марк Фишер из газеты Weekly Worker. - Сейчас, когда ситуация стала менее ясной, чем год назад, лидеры коалиции не имеют четкого плана действий».

Газету Weekly Worker активисты большинства левых организаций недолюбливают, но читают. Для левых это то же, что журнал Hello! для поклонников поп-звезд. Если последним надо знать, кто с кем встречается, кого из голливудских красоток бросил любовник, а кто решил сменить имидж, то Weekly Worker подробно рассказывает обо всех расколах и политических разногласиях в левой среде.