Так все-таки грозит нам кризис или нет? Даже если от вывода о грядущем кризисе министр отрекся, описание проблем финансовой сферы говорит само за себя. Другое дело, насколько эти проблемы являются роковыми. И насколько вообще финансовая сфера определяет состояние экономики.

Не надо быть экспертом, чтобы обнаружить, что в то время как государственный долг сокращается, корпоративный - растет. Поскольку правительство справилось со своими долговыми обязательствами, кредитный рейтинг России и ее статус в мировой экономике резко повысился, чем, естественно, и воспользовался частный бизнес, начав массовые заимствования на мировом финансовом рынке. В 2004-2006 годах государственный внешний долг понизился с 105,6 до 49 млрд долларов, зато внешние обязательства компаний и банков - возросли с 108,9 до 260,7 млрд долларов. Сейчас сумма корпоративного долга уже превышает 300 млрд долларов.

Кудрин признал, что внешний долг корпораций в последние годы растет быстрее, чем производство и экономика в целом. Как и следовало ожидать, самыми большими темпами растет внешний долг нефтегазового сектора.

Как и полагается последовательному либералу, в происходящем Кудрин винит кого угодно (правительство, государственные компании, население, злоупотребляющее потребительскими кредитами), только не частный сектор. Хотя для начала следовало бы отметить, что ответственность за «плохие долги» банк разделяет с клиентами. Ведь, давая взаймы, банк всегда учитывает возможный риск, связанный с невозвращением долга, а также общую ситуацию на рынке. Если должники слишком много берут, то прежде всего потому, что кредиторы слишком легко дают. Все имевшие место до сих пор финансовые кризисы были связаны именно с чрезмерной доступностью и дешевизной кредита на мировых финансовых рынках. Что, в свою очередь, порождено было не благодушием и человеколюбием банкиров (которые обычно в подобных пороках не замечены), а объективными обстоятельствами.

В частности, глобальный долговой кризис середины 1980-х годов был спровоцирован высокими ценами на нефть. Механизм был таков. Сначала резко поднялись цены на нефть - после того как арабские страны осознали, что в их руках оказалось стратегическое сырье, без которого не может обойтись Запад.

После того как цены на топливо подскочили, в казну арабских и других нефтедобывающих стран потек поток долларов. Но вот беда: большинство этих государств не в состоянии было эффективно воспользоваться внезапно обрушившимся на них богатством. Местный бизнес не готов был вкладывать деньги в собственную экономику, не было ни технологических проектов, ни стратегии развития, ни эффективных государственных структур, которые могли бы такую стратегию выработать. В итоге значительная часть денег вернулась на Запад. Меньшая часть - в виде платы за эксклюзивные автомобили, яхты и прочие предметы роскоши или в виде средств, затраченных на приобретение вилл, отелей и всевозможных компаний. Большая же часть денег просто осела в западных банках либо была вложена в европейские и американские ценные бумаги. Для банкиров это нежданное счастье в свою очередь обернулось головной болью. Деньги должны работать. Зачем банку вклады, которые, нельзя в свою очередь превратить в ссуды и инвестиции. В итоге кредит стал невероятно дешев. Банкиры буквально гонялись за потенциальными должниками, предлагая им дать взаймы на крайне выгодных условиях. Основная часть средств была заимствована теми же развивающимися странами, только теперь уже под конкретные проекты, обеспечивавшиеся иностранными технологическими и экономическими знаниями. Легко догадаться, что эти проекты, главная цель которых состояла в освоении средств, оказались все как один неэффективными. Особенно охотно давали взаймы странам, имеющим нефть, - это был залог их платежеспособности. В эти самые годы была заложена основа внешнему долгу СССР, который унаследовала Российская Федерация и по которому мы более или менее расплатились лишь к началу XXI века. Страны Восточной Европы тоже набрали кредитов (фактически - под гарантии Советского Союза, а когда обнаружилось, что Москва за них расплачиваться не в состоянии, страны-банкроты пришлось фактически отдать Западу - в этом, а не в мистическом «предательстве» секрет странной уступчивости М.С. Горбачева).

Однако после того как средства были освоены, нефть перестала расти в цене. Ведь дело в том, что ее цена определяется не только растущим спросом на топливо, но в гораздо большей степени наличием свободных денег в мировой экономике. Если денег много, нефть дорожает, оттягивая на себя избыточные финансовые ресурсы. Как только избыток денег оказывается поглощен, ситуация меняется. Сначала цена стабилизируется, а запасы нефтедолларов съедает инфляция, а затем и цены. Кстати, если учитывать реальную покупательную способность доллара, обнаруживается, что сейчас цены на нефть находятся как раз примерно на уровне начала 1980-х годов.

Между тем именно в начале 1980-х разразился глобальный долговой кризис. Условия выплаты кредитов резко ухудшились, неэффективность начатых проектов стала очевидной, платить было нечем.

На спасение частных банков-кредиторов и их правительственных должников выступил Международный валютный фонд, который разрешил кризис, реструктурировав государственные долги. Только спасение должников осуществлялось в обмен на политические и экономические уступки: приватизацию предприятий, отказ от социальных гарантий, открытие рынков для иностранной конкуренции и - не в последнюю очередь - создание Всемирной торговой организации на основе правил, придуманных в Вашингтоне.

Главный урок, который извлекли политики и экономисты всего мира из кризиса 1980-х, состоял в необходимости сокращать государственные расходы. По этой же логике, кстати, рассуждает и Кудрин, который видит главную проблему в долговых обязательствах компаний, действующих с государственным участием, как будто эти компании чем-то, кроме списка акционеров, радикально отличаются от остальных корпораций! По оценке экспертов, внешний долг Газпрома и Роснефти в первом квартале 2007 года достиг 56 млрд долларов, но это лишь немногим более 1/6 совокупной задолженности корпораций.

Государственные расходы и участие правительства в экономике, в самом деле, резко сократились. Большинству стран удалось снизить внешний долг. Однако странным образом частный долг начал расти пропорционально снижению государственного.

Помню, как в начале 2000-х американский историк и социолог Роберт Бреннер вызвал гомерический хохот в зале, когда на одном из своих выступлений продемонстрировал аудитории два графика: один показывал снижение государственных расходов США, второй - рост частных заимствований. Два графика были совершенно зеркальными! Все, что недодало гражданам и компаниям государство, они взяли взаймы…

Разница лишь в том, что государственный долг можно как-то регулировать с помощью осознанных централизованных мер, а частный долг растет стихийно, подчиняясь лишь логике рынка.

Начало 2000-х похоже на события 1970-х годов, как голливудский ремейк на классическое кино. Актеры и спецэффекты новые, а сюжет старый. Накопленные денежные ресурсы вновь перераспределились в пользу нефтяных государств, в числе которых опять не последнюю роль играет Россия. Причем на сей раз наша зависимость от мирового рынка гораздо выше, чем в советские времена.

Принципиальное различие в том, что на сей раз долг накачивается не столько правительством, сколько корпорациями. Однако свою долю ответственности несет и правительство. Созданный в России Стабилизационный фонд, размещаемый на мировых финансовых рынках, способствует нагнетанию кредитной инфляции в глобальном масштабе.

Да, да: именно Стабилизационный фонд, созданный тем же Кудриным, является одним из важнейших факторов нагнетания кризиса, причем не только в российской экономике, а в глобальных масштабах. То, что такую же безответственность проявляют чиновники не только в России, но и в ряде других стран, никого не оправдывает и ничего не меняет. В том-то и особенность рыночных ошибок, которые приводят к масштабным кризисам, что их совершают коллективно. Если все разом бросаются на правый борт, не стоит удивляться, что корабль будет крениться. Способность делать выводы самостоятельно, не поддаваясь влиянию краткосрочной рыночной конъюнктуры, а при необходимости идти «против потоков» - это как раз и есть то, что отличает стратегически мыслящего инвестора или политика от средней руки спекулянта. Однако в условиях рыночной экономики стратегическое мышление есть дефицитный товар.

Итог предсказать нетрудно. Независимо от того, какую политику будут проводить российское правительство и руководители отечественных компаний, глобальный долговой кризис разразится в течение сравнительно недолгого времени. Конечно, можно заранее предсказать, что менее всего пострадают те, кто сейчас проявляют наибольшую сдержанность. Однако такая мудрость стоит недорого. Ведь до тех пор, пока кризис не разразился, излишняя сдержанность оборачивается упущенными выгодами. Совершенно понятно, что каждое отдельное предприятие старается воспользоваться выгодными условиями кредита, не слишком заботясь тем, что своими действиями оно приближает глобальные неурядицы. В рамках своей корпоративной стратегии и Газпром, и Роснефть, как и полностью приватизированные компании, действуют правильно. Ведь до тех пор, пока условия финансового рынка остаются неизменными, расплатиться по долгам им будет не так уж сложно. Другое дело, если ситуация вдруг радикально изменится.

Знал бы, где упадешь, соломки бы подстелил.

Только вопрос сегодня не «где», а «когда». И ответа по определению не может знать никто.

Иными словами, кризис действительно возможен, но причины его не имеют ничего общего с второстепенными симптомами, указанными в лекции Кудрина. А главное, кризис грозит не России, а глобальной экономике. Иное дело, что в условиях свободного рынка и глобализированного капитализма Россия вряд ли сможет остаться в стороне.

«БОЛЬШАЯ ВОСЬМЕРКА» - САМОЗВАНЦЫ

- В Германии 6 июня начинается саммит «Большой восьмерки». Первый вопрос - почему именно такого рода саммиты собирают различные протестные силы и кто является их движущей силой.

- Почему саммиты «восьмерки» стали местом протестных выступлений - понять нетрудно. Во-первых, сама форма саммита вызывающа. Эта структура никакими законодательными нормами, будь то национальные или международные, не регулируется. В отличие, скажем, от Организации Объединенных Наций или даже Международного валютного фонда, которые имеют определенную правовую основу своего функционирования. «Восьмерка» - это самозванная структура, обладающая притом весьма высоким статусом и с претензией на решение каких-то серьезных вопросов мировой политики. Но этот конкретный орган никто не уполномочивал ничего решать, он не имеет фактического политического мандата.

Во-вторых, «восьмерка» является не столько местом, где что-то в действительности решается, сколько пропагандистским мероприятием, которое призвано показать «кто в доме хозяин», кто решает судьбы мира. В таком виде эти саммиты имеют откровенный антидемократический привкус.

По названным причинам «восьмерка» является оптимальным фокусом для разных протестных движений. Основную роль в этих выступлениях играет движение, которое наша пресса окрестила антиглобалистским. На самом деле термин этот крайне неточный и даже неправильный. Он придуман противниками движения. Но дело не в них, а в том, что левые, антисистемные движения в конце XX - самом начале XXI века приобрели новую форму. В 1990-е годы старые левые партии в основной своей части потерпели фиаско. Дело даже не столько в партиях, а в том, что были утрачены или в значительной степени себя дискредитировали традиционные формы организации левого движения.

- Каковые причины этого?

- Во-первых, изменилось само общество. Партийная структура левого политического фланга отражала социально-классовую ситуацию первой половины ХХ века. Она элементарно устарела к концу столетия. В этом отношении правые партии, консервативные и либеральные силы адаптировались к новой ситуации гораздо быстрее. Что очень просто и понятно: власть находилась у них, они, по сути, управляли созданием новой социальной ситуации. К социальным переменам, если только речь не идет о революции, правящие классы адаптируются быстрее, чем управляемые. Понятно почему: если они не адаптируются, они утрачивают свою власть.

Вторая причина связана с тем, что масштабная социальная реорганизация на промежуточном этапе приводит к массовому деклассированию. Огромное количество людей, которые сейчас вписаны в новые социальные отношения, лет десять назад находились в полной растерянности. Старые социальные отношения оказались потерянными, а новые еще не сложились. Например, в той же Западной Европе многие люди теряли работу в промышленности по мере исчезновения традиционных рабочих мест. Сейчас же возникла новая структура занятости, в которой люди вновь оказываются наемными работниками. Зачастую при этом в той же промышленности. Но это уже предприятия другого типа. Стало намного меньше крупных промышленных гигантов, зато открылось множество средних по размеру предприятий, на которых нашли работу те же люди. Но эта смена занятости была связана с переездами, с распадом семей, с уходом на пенсию и т.д. Иными словами, исчезал старый промышленный рабочий класс, а новый индустриальный и постиндустриальный рабочий класс (в лице программистов, клерков и т.д.) еще в полной мере не сформировался, не осознал своих интересов. Поэтому традиционные организации левых, организации мира наемного труда оказались в эти годы крайне политически ослаблены.

Кроме того, инструментом адаптации правящих классов к новой реальности стали не традиционные либерально-консервативные партии, а как раз социал-демократические, а иногда даже и коммунистические партии. Произошла переналадка этих партий, которые из партий трудящихся превратились в партии буржуазии. Но при этом новые, по сути, партии, сохранили бренды. Что и делало их особенно ценными для правых сил. Говоря циничным языком политтехнологий, произошла перекупка брендов.

Наконец, более близкий и понятный нам фактор - крах СССР, крах коммунистического движения. Это привело к идеологической фрустрации и растерянности. Выяснилось, что крах коммунистической идеологии привел не только к распаду коммунистического движения и ударил по партиям собственно коммунистическим, но и по тем, кто эту идеологию критиковал, по социал-демократам, троцкистам и т.д. Ведь вместе с СССР не просто ушел определенный тип общества, но ушло и представление о том, что вообще возможно общество качественно иное, отличное от капиталистического. Даже если СССР был крайне кому-то неприятен в той форме, в какой он существовал, тем не менее можно было выбирать и взвешивать: есть капитализм, есть советская система, значит, возможен и еще какой-нибудь третий или четвертый тип. Но когда серьезно утверждается точка зрения, что есть только один «магистральный путь истории», а все остальное - я здесь использую выражение наших либералов 1990-х годов, - это тупики и зигзаги, люди начинают утрачивать представление об альтернативе. Вспомните лозунг наших демократов начала перестройки. Он звучал так: «Иного не дано». Это принципиально, декларативно антидемократический лозунг. Противоречие с тем, что его выдвигали демократы, только кажущееся. На самом деле он выражает представление либералов о демократии как о наборе формальных институтов, за которыми нет никакого содержания и которые являются просто техническими инструментами управления.

Совокупность этих факторов и привела к кризису левого движения, к образованию катастрофического вакуума политического представительства на левом фланге.

- Что же наступило вслед за этим кризисом левого политического движения? Как развивались новые формы левой политической борьбы?

- Когда общество, глобальный мир труда стал выходить из травмы 1990-х, появилась масса спонтанных протестных выступлений, которые адресовались в первую очередь к конкретным порокам существующей системы. Они не пытались изменить систему, но были очень конкретны, действовали в очень ясной, недвусмысленной ситуации. Эти движения отвергали старые левые формы партийной организации, крайне подозрительно к ним относились. Старые формы ассоциировались у новых активистов либо с предательством, либо с коллапсом, либо и с тем и другим вместе. Отторгались в меньшей степени идеологемы, но в основном именно формы организации - партии, иерархические структуры. Причем это отторжение доходило иногда до абсурда. Складывалось новое спонтанное движение, которое на самом деле представляло собой коалицию мелких групп, между собой работавших на уровне горизонтальных связей. Причем необходимо сказать честно: далеко не все эти группы были демократичны внутри себя. Более того, эта система новых горизонтальных связей, сетевая система, которую нам представляют как некий образец, также далеко не всегда внутри себя демократична. Там также есть манипуляции, неформальное управление и т.д. Если знать методологию этого управления, то очень многого можно достигать непропорционально малыми средствами. Иными словами, это далеко не такая идеальная система, как ее поначалу пытались представить. Но факт остается фактом: эта система работала. И именно саммиты «Большой восьмерки» стали замечательным поводом, чтобы продемонстрировать свои силы. Кроме того, они сами по себе стали стимулирующим, организующим фактором этого движения. Другие формы организации, в частности, всемирные социальные формы, появились позже. Первыми акциями были именно протесты против конкретных международных мероприятий. Сначала - против встречи Всемирной торговой организации в Сиэтле, потом - против совещания Международного валютного фонда и Всемирного банка в Праге, и, наконец, кульминацией стала акция протеста против «Большой восьмерки» в Генуе, когда погиб Карло Джулиани - один из участников этих выступлений. В акциях протеста и блокадах там участвовало до 300 тысяч человек.

После этого наступила пауза. Случилось 11 сентября 2001-го. Возникло крайне напряженное отношение к насилию, даже к публичному и гражданскому насилию. Причем как в обществе, так и в самом движении. Если раньше драться с полицией и сооружать невооруженные баррикады и переворачивать застрахованные, подчеркиваю, машины - все эти действия рассматривались как укладывающиеся в русло традиционной европейской культуры гражданского протеста, восходящей к Средневековью или даже к Древнему Риму, - то к концу 2001 года это стало вызывать ассоциацию с терроризмом. Не только обществом, но и самим движением, которое стремилось этой ассоциации избежать.

После этого упор был сделан на всемирные социальные форумы, на сугубо мирные и неконфронтационные действия. Основной смысловой упор делался на позитивные ценности, на выработку позитивной программы - там, где ее поначалу не было. Встал также вопрос об организации за пределами этого движения.

- Как сейчас изменяется ситуация?

- После 2005 года наступает новый этап. Во-первых, нарастает волна стихийных уличных протестов. Организованное левое движение ушло с улиц, а протест продолжается, причем идет новая волна, с левым движением не связанная. Это особенно хорошо видно во Франции. Это выступления студентов, нового поколения студентов, которые не участвовали в акциях до 2001 года. Это выходцы из среды мигрантов, хотя все они являются гражданами той же Франции. Интересно, что основными зачинщиками волнений 2005 года были не арабы, а потомки весьма своеобразных смешанных браков - польско-португальских, арабско-испанских и т.д. Это люди со своего рода квинтэссенциальной мигрантской идентичностью - мигранты вообще, а не откуда-то конкретно, хотя при этом Франция их единственная оставшаяся родина.

Эти события показали, что протест является неизбежным. Было ликвидировано отставание общества от элиты. Общество начало осознавать, с какими проблемами оно сталкивается. Причем и элиты становятся все более агрессивными. Правящие классы привыкли до этого действовать авторитарно, поскольку они имели дело со слабым, дезориентированным обществом. Они перестали оглядываться на общество, которое зачастую даже не могло сформулировать свои претензии - в отличие от классического гражданского общества, в отличие от ситуации 1920-х или 1960-х годов. Возник, таким образом, жесткий клинч между элитами, привыкшими к бесконтрольности, склонными к авторитаризму, и обществом, которое осознало свои интересы и потребности.

Следующий фактор, который повлиял на изменение ситуации, - непопулярность войны в Афганистане и Ираке. Благодаря этим войнам эффект 11 сентября 2001 года во многом сошел на нет. США сейчас уже не выглядят жертвой агрессии, а сами воспринимаются как агрессоры. Непопулярность США, возможно, сейчас достигла своего абсолютного исторического пика. В совокупности эти факторы привели к тому, что возникла потребность вновь выйти на улицу.

- Какова, на ваш взгляд, специфика начинающегося саммита?

- Место выбрано фантастическое. Во-первых, это северо-восток Германии, зона высокой безработицы, зона, где крайне популярны левые. В парламенте федеральной земли Мекленбург - Передняя Померания у власти находятся левые вместе с социал-демократами. К северу расположена Дания, где, как вы помните, недавно были массовые выступления в связи с закрытием Молодежного дома. Иными словами, географически трудно придумать более удачное с протестной точки зрения место. В Ростоке идеально сходятся маршруты европейских активистов: с севера - скандинавы, с запада - французы, с юга - берлинские автономы, анархисты и т.д. Рядом находится, наконец, Польша. А это вообще крайне интересная страна. Польша сейчас является не только очагом почти мракобесного католицизма и консерватизма. Это также единственная страна Европы, которая генерирует очень агрессивное, почти отмороженное левацкое полуподполье. Это меньшинство, но крайне радикальное и агрессивное. И в масштабах страны его численность довольно высока. Мой опыт участия в такого рода мероприятиях позволяет сказать: никого более агрессивного, чем польские анархисты, я не видел. Любой западноевропейский анархист понимает границу между тем, чтобы разбить витрину, и тем, чтобы разбить голову полицейскому. Для польского анархиста разницы никакой нет.

- Меняется ли социальный состав протестного движения?

- Да, меняется. Во-первых, этот состав становится более разнообразным. Во-вторых, протест становится все менее интеллигентским. Что, кстати, приведет к большей жесткости протеста. Появляется безработная мигрантская молодежь. Но, с другой стороны, в протестах все большее участие принимают организованные силы в лице профсоюзов. Все более широко в них принимает участие традиционный, но также и новый рабочий класс. Что приводит к большей массовости и большей организованности. Начинает меняться география. Все большую роль начинает играть Восточная Европа, хотя относительная численность восточноевропейских участников остается небольшой. Если даже в Праге Восточная Европа была представлена единицами, то сейчас контингент растет. Ограничитель здесь теперь, скорее, финансовый и правовой, то есть билеты и визы. Если бы не это, контингент из Восточной и Западной Европы был бы примерно одинаков. Для жителя Западной Европы вполне нормально купить самому билеты, взять отпуск на два-три дня и приехать для участия в мероприятиях. Для жителей Восточной Европы это почти невозможно. Ее представители должны двигаться организованными контингентами, с этим - проблемы, поскольку организационное начало на левом фланге весьма слабо. Дело не только в отсутствии денег, но и в отсутствии организационных структур и даже просто привычки к организованному действию. В этом плане мы отстаем на несколько лет, но быстро наверстываем это отставание. Посмотрим, например, что будет, если украинцы получат визу - они планируют направить большой, по нашим меркам, контингент в Росток. Можно поэтому предположить, что там будут видны, как я уже отмечал, поляки, мы, украинцы, а также, возможно, венгры. В этом смысле мы уже стали частью общеевропейского дома - пускай и этим, неожиданным для многих, способом. Косвенно это признают и немецкие власти, объявляя, что в Германии на время саммита перестают действовать шенгенские правила. Западных активистов это не остановит, но помешает, например, украинцам или русским въехать в Германию по датской или голландской визе, которую к тому же и получить легче.

- Сформулирована ли повестка дня предстоящих выступлений? Какие лозунги выдвигаются?

- Всякий раз доминирующая тема, конечно, есть. Сейчас, насколько я вижу, доминирующей будет антивоенная тема. Возник реальный шанс вывести войска из Ирака. А это вопрос не только об Ираке, но и о жизнеспособности всего бушевского проекта. Если следующая администрация США выведет войска из Ирака (неизвестно, правда, что потом останется от самого Ирака), то можно будет говорить о том, что потерпела крах вся неоконсервативная политика. Это повлияет и на внутриполитическую ситуацию в США, последуют определенные изменения даже в культурной сфере. Вторая тема - это то, что по-английски называется public goods. По-русски мы еще не знаем, как это определить. Речь идет о том, что касается нас всех. Это у нас называется коммуналкой или социалкой - жилье, вода и другие условия существования общества, которые должны быть - с позиции левых - обеспечены определенной демократической организацией государства. С либеральной точки зрения - это такие же частные блага и услуги, как и все прочие, и они также должны рассматриваться как коммерческие, рыночные продукты. Эта вторая тема сейчас становится все более актуальной, так как нарастают конфликты, связанные с приватизацией воды, транспорта и т.д. В этом отношении Россия идет четко тем же путем, что и Западная Европа. Реформа ЖКХ у нас уже происходит. Разве что до приватизации воды мы еще не дошли. Зато монетизация льгот - классическая неолиберальная мера. В этом смысле выступление наших пенсионеров в январе 2005 года находилось в самом авангарде антиглобализма. Сейчас эта тема становится определяющей для движения в целом.

- Что случится, если США снимут с себя функцию глобального полицейского и замкнутся внутри своей национальной политики? Как это отразится на левом движении, не грозит ли ему распад единого антиглобалистского фронта и уход в пределы национальных границ?

- Такого рода движения соответствуют общим тенденциям развития мироэкономики, если воспользоваться этим термином Валлерстайна. Мировая экономика, которая возникла в XVI веке, проходит через фазу глобализма и фазы «национальные». Известный английский экономист Алан Фриман, эксперт мэрии большого Лондона, например, считает, что мы находимся на пороге новой фазы национализации капитализма. Фаза глобальной торговой и военно-торговой экспансии завершается, обозначается поворот капитализма к внутренним рынкам, что иначе расставляет социальные и политические акценты. Эти циклы регулярно повторяются. Так, Вестфальская система 1648 года была ответом на первый кризис глобализма. Иначе говоря, никакой катастрофы капиталистической системы не происходит, он просто входит в другую фазу своего существования, хотя этот переход и осуществляется через кризис.

Причем эта кризисная ситуация может привести к значительным изменениям в классовой расстановке сил. Возникает ситуация, когда старые правила не работают, верхи не знают, как править. В это время трудящиеся получают возможность для социальных завоеваний, используя для выставления своих требований растерянность в верхах. Если мы говорили о 1990-х как о периоде растерянности в мире труда, то сейчас начинает складываться обратная ситуация. Мир капитала приходит в растерянность, а полюс труда начинает консолидироваться.

Кроме того, политика Буша показывает, насколько США не справились с ролью мирового гегемона. Образцовым гегемоном в этом отношении была Британская империя. Для себя я обозначил это так: элита Британии никогда не провозглашала свою роль мирового гегемона, но осознавала ответственность за эту роль, а элиты США, напротив, открыто провозглашали свою роль мирового гегемона, но при этом не осознавали соответствующих требований к самим себе. Поэтому скрытая модель политической организации капитализма, которую предлагала Викторианская система, была намного более живучей и эффективной, чем агрессивная ковбойская модель американской гегемонии. Эта модель оказалась очень неэффективной, очень затратной по ресурсам (как материальным, так и моральным), ведущей к очень большим перегрузкам системы. Американская империя сталкивается сейчас даже не столько с недостатком материальных ресурсов, сколько с дефицитом управленческого ресурса, включая кадровые ресурсы. Провал в Ираке показывает, что столь агрессивную политику нельзя вести на таком большом числе направлений - у вас просто не будет кадров для этого. Уже сейчас на управленческих позициях находятся совершенно некомпетентные люди, а при этом Буш заявляет, что Америка должна быть готова одновременно вести 60 войн!

- Участие России в «Большой восьмерке» постоянно подвергается критике с самых разных сторон. Каково отношение к России в этих рамках в левой, антиглобалистской среде?

- Участие России в «восьмерке» вполне органично в плане недемократизма системы Путина. В противоположность той критике, что путинская Россия недемократична, поэтому ей не надо участвовать в «восьмерке», я бы сказал наоборот: она там участвует именно потому, что прекрасно в нее вписывается. Если говорить прямо, то я не вижу, чем Буш особенно лучше Путина. Я бы сказал, что они вполне нашли друг друга. Просто Путину жить легче, чем, например, Блэру. Дело даже не в том, что оппозиция Блэра может вывести на улицу не сотни, как у нас, а миллион человек. Проблема в том, что оппозиция Путину структурно не способна к таким действиям, потому что она не опирается ни на какие социальные движения. Мы имеем дело с той же самой элитарной политикой, но вытесненной теперь на улицу. Парадокс российской недемократичности состоит не в том, что здесь власть недемократична, а в том, что общество не способно вступить с властью в какой-либо диалог. Даже в диалог силовой. Российское общество, если развивать метафору боксерского силового диалога, лежит на краю ринга, а власть по рингу бегает и ведет бой с тенью.

Если же говорить об отношении к России в левой среде, то о нас, если говорить честно, забыли. Россия не воспринимается как место, где происходят значимые события. Если сформулировать совсем просто такое отношение к России, то это будет звучать довольно цинично: раз вы ничего не можете у себя создать, так что же вам еще остается, кроме Путина? Кроме того, среди западных левых нет однозначной оценки режима Путина. С одной стороны, Путин воспринимается как недемократический, а следовательно, и как идеологически неприемлемый политик. С другой стороны, он воспринимается как политик, в чем-то способный противостоять США, который сознательно или бессознательно создает определенный противовес Бушу и его политике. Тем самым может оцениваться левыми западными интеллектуалами даже в чем-то позитивно.

Отсюда же и двойственность по отношению к нашим так называемым либеральным оппозициям. С одной стороны, их вроде можно поддерживать, потому что они за демократию и права человека. С другой стороны, их не нужно поддерживать, так как они связаны явно с проамериканскими силами и, возможно, несут какую-то программу, которую западные левые едва ли могли бы одобрить. Впрочем, эта дискуссия хотя и идет, но она маргинальна. Да и вопрос о выработке четкой позиции вообще не стоит. Если бы, например, «Другая Россия» обратилась за помощью к антиглобалистам и пригласила их приехать в Самару на марш против саммита ЕС-Россия, то западные активисты и центры этого движения были бы поставлены перед очень сложной дилеммой. Но, к счастью, «Другая Россия» с такими просьбами к антиглобалистам не обращается.

Беседовал Виталий КУРЕННОЙ

ПРОЩАНИЕ С «ВОСЬМЕРКОЙ»?

Встречи «Большой Восьмерки» принято критиковать, обсуждать и предварять многочисленными прогнозами, а затем спокойно забывать. В самом деле, кто может припомнить хоть одно значимое решение, принятое на подобных форумах? Отразилось ли на положении Африки намерение лидеров «Восьмерки» выделить средства на списание части долга, высказанное в Шотландии? Изменилась ли глобальная энергетическая ситуация после дискуссий, проведенных в Петербурге?

Не так уж важно, оправдываются или нет прогнозы аналитиков, которыми пестрят газеты накануне саммита. Эти прогнозы будут через месяц-другой так же прочно забыты, как и сама его официальная повестка дня. Порок подобных саммитов в самой их регулярности. Главные начальники мира обязаны встречаться ежегодно, независимо от того, есть у них повод или нет. Темы надо придумывать, чтобы заполнить время.

Когда Сталин, Черчилль и Рузвельт встречались в Тегеране или Ялте, они делали это отнюдь не для того, чтобы подтвердить союзнические отношения и попозировать перед журналистами, а потому, что накопились важнейшие вопросы, которые, к тому же решить можно было только на высшем уровне. В первом случае речь шла о совместных военных планах в масштабах всей Европы, во втором (как и в Потсдаме) о том, как разделить плоды победы, как организовать послевоенный мир. Значение тех встреч (как и Венского или Версальского Конгрессов) помнят до сих пор. Саммиты «Большой Восьмерки», проведенные в Шотландии и России, останутся лишь датами в хронологических таблицах, да и то не во всех справочниках. Саммит 2001 года в Генуе запомнится массовыми протестами и гибелью Карло Джулиани. Но кто помнит, какова была его официальная повестка дня?

Тем не менее, встреча «Большой Восьмерки», запланированная в Германии на начало июня, может оказаться неожиданно значимой. Не потому, что на сей раз, повестка дня саммита окажется более серьезной, чем в предыдущих случаях, а потому что сама «Восьмерка» меняется.

В качестве неформального клуба мировых лидеров, «Восьмерка» построена на личных отношениях. Смысл встреч на самом деле не в решении вопросов, а в налаживании и поддержании личных контактов. С начала 2000-х годов перед нами была одна и та же группа хорошо знакомых между собой политиков, основу которой составляли Дж.Буш, Тони Блэр, Жак Ширак, Владимир Путин, Герхард Шредер и Сильвио Берлускони. Первым из списка выбыл Шредер, проиграв выборы. За ним последовал Берлускони. Правда, итальянский политик не оставляет надежд вернуться на руководящий пост, однажды ему это уже удавалось, но получится ли снова? Теперь наступает время прощания и для других членов клуба.

Жак Ширак и Тони Блэр уже не приедут. Они, вслед за Шредером, ушли из политики. Буш и Путин готовятся последовать за ними. Вряд ли для них уже так важно налаживание личных отношений с новыми лидерами Франции, Италии и Британии, работать с которыми предстоит уже их преемникам. Точно также как и для Гордона Брауна или Николя Саркози первостепенное значение имеет не вопрос о том, как подружиться с Бушем и Путиным, а о том, кто придет им на смену в Вашингтоне и Москве. А профессиональный бюрократ Романо Проди вообще не из тех, кто использует в политике фактор личных отношений. Клуб мировых начальников утратил критическую массу преемственности и в лучшем случае ему предстоит в 2008-2009 годах формироваться заново.

Впрочем, предстоящая встреча в немецком городке Хайлигендам близь Ростока может оказаться переломной и по другой причине. После гибели Карло Джулини в Генуе протесты против «Восьмерки» стали гораздо менее массовыми и агрессивными. Связано это не с ослаблением движения, а со сменой приоритетов. Лидеры и активисты левых организаций стремились избегать насилия, особенно учитывая шок, пережитый западным миром после террористической атаки в Нью-Йорке 11 сентября 2001. Однако ситуация изменилась, как и настроение, да и состав радикальной молодежи. Встреча в Хайлигендаме может обернуться рекордными по массовости демонстрациями.

Это будет очень хорошим способом проводить «Восьмерку», которая в своем нынешнем виде так или иначе уходит в историю.

Cпециально для «Евразийского Дома»

НЕПРИЯТНЫЙ ЮБИЛЕЙ

Не знаю, можно ли в данном случае говорить о юбилее. Правильнее, видимо, называть это годовщиной. Да и точную дату определить трудно: ведь речь идет не о событии, занявшем день или два. Но так или иначе приходится констатировать: в 2007 году исполняется 70 лет политическим процессам 1937 года.

Тому, что вошло в историю под названием Московских процессов, Больших чисток или Большого террора.

Разумеется, репрессии 1937 года были далеко не первыми, а их жертвы далеко не единственными. Еще до Московских процессов начал функционировать зловещий ГУЛАГ, миллионы крестьян пострадали в ходе коллективизации, прошли суды над «вредителями». У всех в памяти были кровавые события Гражданской войны.

И тем не менее именно процессы 1937 года стали своего рода рубежом, именно они привлекли внимание всего мира, именно о них вспоминают в первую очередь, когда речь заходит о сталинизме и тоталитаризме в СССР.

И в самом деле, 1937 год оказался своего рода психологическим и политическим рубежом. Не столько для жертв репрессий, сколько для самого советского режима. Ибо до сих пор репрессиям подвергались противники советской власти, социальные группы, не отличавшиеся достаточной лояльностью, сопротивлявшиеся проводимой политике. В деревне власть подавляла сопротивление коллективизации, исходившее, по мнению партийных работников, от сельской буржуазии, кулаков. Сталинская фракция в руководстве партии подавляла оппозицию, прежде всего - троцкистов, выступавших с резкой критикой избранного курса.

Преследовали священников, сопротивлявшихся насаждению официальной атеистической идеологии. Разбирались с остатками старой профессуры и либеральной интеллигенции, с подозрительными инженерами, которые хоть революцию в большинстве своем склонны были поддерживать (те, кто не поддерживали, уехали), но по взглядам своим были скорее народниками, нежели коммунистами. Короче, это были репрессии, направленные на укрепление социальной базы режима.

Репрессии 1937 года были совершенно иными. Они били по «своим». Их цель состояла не в укреплении социальной базы советского порядка, а в ее изменении. Их жертвами оказывались люди не только лояльные к советскому строю, но и горячо ему преданные, своими руками его создававшие и защищавшие, проливавшие за него кровь. Хотя в первую волну Московских процессов на скамье подсудимых оказались многие лидеры прежних внутрипартийных оппозиций, это были оппозиционеры (в отличие от Льва Троцкого и его сторонников), раскаявшиеся и лояльно работавшие со Сталиным. Однако уже на первом этапе чисток 1937 года под каток попало изрядное число коммунистов, принадлежавших к сталинской фракции. А к тому моменту, когда волна репрессий достигла своего пика, именно сторонники Сталина составляли большинство жертв среди партийцев. Иными словами, шел систематический разгром именно той партийной группировки, которая вышла победительницей из борьбы 1920-х годов и формально находилась у власти!

В этом отношении репрессии 1937 года действительно представляют собой нечто почти беспрецедентное в истории.

Собственно, по той же причине события 1937 года стали уже в советское время упоминаться как символ бессмысленных и преступных действий Сталина, основной и постоянно приводимый пример «культа личности». В то время как разговоры об издержках коллективизации не слишком поощрялись даже в разгар хрущевской оттепели, а выжившие инженеры-«вредители» были реабилитированы в индивидуальном порядке, без особого политического шума, процессы 1937 года обсуждались широко. С одной стороны, совершенно ясно, что, как отмечал еще в 1960-е годы знаменитый английский историк Исаак Дейчер, реабилитируя жертв Большой чистки, сталинская фракция в первую очередь реабилитировала собственных сторонников. С другой стороны, московская и ленинградская интеллигенция, формировавшая общественное мнение оттепели, гораздо больше была склонна сопереживать образованным политическим функционерам - по сути таким же представителям интеллигенции, - нежели украинским или поволжским мужикам. Репрессии 1937 года были частью семейной истории, частью личной биографии для многих шестидесятников. Они переживались лично и непосредственно, в отличие от событий голодомора 1931-1932 годов, которые вышли на первый план уже позднее, когда появился соответствующий идеологический заказ и нужно было составлять общий список преступлений тоталитаризма.

И все-таки почему в 1937 году Сталин и его ближайшее окружение развернули репрессии против своих же сторонников? Чаще всего принято вспоминать XVII съезд, делегаты которого проявили явное стремление ограничить растущую роль Сталина, выдвинув на первые роли менее жесткого и более предсказуемого С.М. Кирова. Вскоре Киров погибает при таинственных обстоятельствах, а его убийство становится сигналом к массовому поиску «врагов народа в рядах партии». Однако борьба за власть в Кремле сама по себе была лишь следствием гораздо более значимых процессов, разворачивавшихся по всей стране. XVII съезд был для Сталина, безусловно, важным уроком, из которого он сделал вывод, что доверять нельзя никому, даже своим. А партия, пережившая и совершившая революцию, была слишком самостоятельной, слишком свободолюбивой даже после всех перемен, радикально изменивших политическую жизнь к 1930-м годам. Исторический большевизм был жесткой и авторитарной идеологией, но тоталитарным в точном смысле слова он не был. Для того чтобы система приобрела в полной мере тоталитарные черты, чтобы установить окончательный и надежный порядок, в интересах складывавшейся бюрократии «старыми большевиками» пришлось пожертвовать.

Парадоксальным образом сам Сталин, будучи палачом ленинской партии, оказался в итоге, по сути, единственным из ее лидеров, пережившим чистку, душителем, но одновременно последним представителем старой революционной культуры - отсюда его чудовищное одиночество, отсюда странные и наивные попытки наладить отношения с уцелевшими представителями старой интеллигенции, будь то Пастернак или Булгаков. Однако Сталин не был ни единственным организатором террора, ни тем более единственным, кто был в нем заинтересован. Парадоксальным образом одной из важнейших причин Большого террора было «демократическое» давление снизу. Старая интеллигентская элита должна была уступить свое место «выдвиженцам из низов», новому поколению, поднявшемуся и получившему образование после революции, выходцам из деревни, массово двинувшимся в город благодаря новым возможностям, открывшимся после свержения царского режима с его жесткими социальными перегородками. Массы «выдвиженцев» (в отличие от «старых большевиков», получивших образование еще при царизме) всем были обязаны революции благодаря Октябрю, без которого они обречены были бы прислуживать на кухне господам из буржуазных и аристократических семейств. Но они хотели большего, они хотели продвигаться дальше. И вообще-то, надо признать, имели на это право. Однако на их пути встала старая интеллигенция. К тому же «старые большевики» были, вопреки прозвищу, людьми еще сравнительно молодыми. Ждать пришлось бы долго.

Борьба за власть шла не только в Кремле, она разворачивалась в каждой конторе, в каждом государственном ведомстве. И чем меньше оставалось следов демократизма первых послереволюционных лет, тем более жесткими методами она велась. Именно поэтому - благодаря народной инициативе и давлению снизу - террор приобрел столь массовый масштаб, явно превосходя все, что планировалось Сталиным.

Новое поколение победило, по дороге растоптав и многих своих собственных представителей. Когда Большие чистки закончились, у власти на всех уровнях находились уже совершенно другие люди. Это поколение сохраняло свои позиции практически до самой перестройки. Оно отмежевалось от эксцессов сталинизма и посмертно разоблачило самого Сталина. Оно обеспечило себе не только власть, но и стабильность. Его наследники, в 1980-е годы доведя Советский Союз до полной стагнации, завершили советскую историю без сантиментов, принявшись за реставрацию капитализма. Осуществить реставрацию уже можно было без особого сопротивления и, нельзя не отметить, почти без кровопролития. Работа по уничтожению большевизма была с успехом выполнена уже в 1937 году.

В этом смысле новая буржуазная Россия действительно может воспринимать 1937 год не только как историческую трагедию, но и как своего рода победу. Однако вряд ли кто-то из представителей нынешней элиты признает подобную преемственность. Гораздо удобнее говорить о преступлениях сталинизма, чем признавать себя его преемниками.

СКЕЛЕТЫ В ШКАФАХ

Кто бы мог подумать, что в начале XXI века Пакт Молотова-Риббентропа станет одним из центральных политических вопросов, обсуждающихся не только историками, но депутатами, журналистами и государственным деятелями не только в России и Прибалтике, но и на Западе. Путин пикируется с эстонскими журналистами, эстонские парламентарии жалуются в Евросоюз, российская пропагандистская машина разоблачает происки прибалтов и прочих врагов Москвы.

Казалось бы, вопрос давно закрыт. Пакт официально осужден в Москве. Документы опубликованы. Прибалтика получила независимость. Советского Союза больше нет. Однако вопрос обсуждается с таким возбуждением, как будто более актуальных тем просто не существует.

Когда историки спорят о событиях прошлого, можно предположить, что ими движет стремление к знанию. Но когда те же вопросы обсуждают политики, легко догадаться, что у них существуют собственные мотивы. И эти мотивы в свою очередь отражаются на нашем видении истории.

К сожалению, совершенно свободной от политики может быть лишь история исчезнувших народов и цивилизаций, да и то не всех. История очень часто оказывается политикой, опрокинутой в прошлое, и обращаются к ней для того, чтобы решить проблемы настоящего. Ссылками на несправедливости прежних времен принято оправдывать собственные амбиции и провалы. Ссылками на прежнее величие лучше всего прикрывать сегодняшнюю несостоятельность. В этом плане Прибалтика и Россия друг друга стоят.

Но, увы, политизация истории происходит отнюдь не только в Восточной Европе, не только в странах с имперским и «тоталитарным» прошлым.

Именно этим объясняется то, что столько дискуссий, которые по всем признакам должны были бы давно завершиться, продолжаются почти бесконечно. Причем ни опубликованные факты, ни обнародованные архивы радикально не влияют на излагаемые точки зрения. Факты сами по себе, а точки зрения - сами по себе.

Между тем, открытие архивов на Западе и в бывшем СССР на протяжении 1990-х годов привело к обнародованию изрядного количества материалов, которые могли бы изменить наше мнение о прошлом. Западные историки, разбиравшиеся с документами 30-50-х годов, неожиданно обнаружили, что после изучения рассекреченных документов Запад стал выглядеть хуже, а Советский Союз лучше, чем можно было предположить на основании прежних публикаций.

Демократический Запад умел сохранять скелеты в своих шкафах куда лучше, чем Советский Союз - в своих. И причина тому, разумеется, не в том, что в СССР всё было так уж хорошо. Проблема в другом. Несмотря на усилия властей, сведения об имевших место преступлениях и ошибках всё равно выходили наружу. А общество, привыкшее к тому, что власть всё равно не говорит правды, склонно было масштабы подобных безобразий не преуменьшать, а наоборот преувеличивать.

В итоге, когда раскрылись архивы, мы не узнали ничего принципиально нового: про сталинские репрессии, про ужасы коллективизации, про расстрел рабочих в Новочеркасске мы слышали задолго до того, как разрешили копаться в документах: сперва из слухов, потом из отрывочных официальных сообщений, наконец, из волны разоблачительных материалов, захлестнувших страницы прессы. Получив доступ к данным, уточнив количество жертв и масштабы катастроф, историки обнаружили, что масштабы эти почти всегда были меньше, чем предполагали разоблачители. Но в этом была виновата сама власть, создавшая режим государственной тайны вокруг каждого исторического события, которое хоть как-то могло повредить ее репутации. В свою очередь, в обществе возникает сознание, для которого слухи и домыслы выглядят достовернее, чем документы, а изучение фактов уже просто не требуется. Историческая память формируется не самими событиями, а их коллективным восприятием. С этим уже ничего не поделаешь. А потому безграмотность в сочетании с презумпцией виновности власти предопределяет такие казусы, как заявления эстонских парламентариев, требующих от Москвы осуждения Пакта Молотова-Риббетропа, который официальная Москва давно уже осудила! Человек, пытающийся сегодня восстановить мало-мальски объективную картину истории ХХ века, то и дело оказывается в крайне неблагодарной и эмоционально неприятной роли адвоката Сталина. Но что делать, если наряду с идеологическими симпатиями и антипатиями есть и такое понятие, как научная добросовестность!

Напротив, в демократических странах, где население привыкло получать куда более полные сведения о происходящем, люди куда больше доверяют официальной версии событий, оставляя власти возможность гораздо эффективнее манипулировать общественным сознанием, дозируя информацию. Поэтому сегодня, например, российская интеллигенция вполне склонна верить в то, что основную ответственность за «холодную войну» несет СССР, в то время как западная публика не слишком интересуется публикациями специалистов, демонстрирующими, до какой степени «холодная война» была организована с Запада. Точно так же Пакт Молотова-Риббентропа остается фактором политической дискуссии, а Мюнхенский сговор - нет. А уж вопрос о том, насколько эти два события были взаимосвязаны, никого вообще не интересует.

Единственное утешение состоит в том, что сегодняшнее российское государство прямо на ходу формирует собственные исторические мифы, а чиновники вновь задумываются о том, как бы ограничить исследователям доступ в архивы. Так что в ближайшем будущем мы снова можем оказаться в привычной и комфортной для нас среде мифов и антимифов, жизнь в которой не требует специальных знаний и отменяет вопрос об объективности исторического исследования как заведомую невозможность.

Cпециально для «Евразийского Дома»