БК: Классический пример - соотношение сталинских станций метро с бытом коммунальной квартиры. Убогость индивидуального быта должна была компенсироваться парадностью быта коллективного. Эта компенсация происходила реально на психологическом уровне, людям действительно нравились эти общественные пространства, они в них стремились. Откуда это традиционное стремление проводить в метро время, назначать в метро встречи, свидания. Кто назначит девушке свидание в нью-йоркской подземке? А у нас это и теперь достаточно типичное явление.

АП: Сейчас возникает тенденция к возрождению уличной политики. Вспомним недавние «кастрюльные бунты» пенсионеров после монетизации льгот. Они перекрывали улицы, парализуя целые районы. Новая модель пространства, навязываемая логикой неолиберальной приватизации, видимо, содержит в себе новые политические возможности.

БК: Уличные восстания во Франции до конца 19 в, включая Парижскую Коммуну, были построены на том, что существовало кольцо рабочих предместий, которые опоясывали буржуазный город. Во время восстаний они просто сдавливали его со всех сторон. Так возникли схемы мобилизации пролетариата и мелкой буржуазии через мобилизацию локальных сил. Если смотреть на географию бунтов в Париже в 2005 г., то обнаружишь, что ее география почти повторяет географию бунтов времен французской революции. Почти, потому что это уже не сами предместья, которые обуржуазились, а города-спутники, вынесенные за черту старого города как продолжение старых французских предместий. В этом смысле их география не идентична, но является органическим продолжением старой географии. В Москве таких явлений как раз нет - перемешенная и социально неоднородная Москва дает не очень хорошую картину возможностей для классовой мобилизации на локальном уровне. С другой стороны, есть новые возможности, связанные с крайне уязвимой транспортной сетью, которая легко поддается блокировке. Если вы закрываете толпой важную артерию, то вы уже начинаете вносить элемент хаоса не только в дорожное движение, а даже в управление, потому что, например, яппи не попадут вовремя на работу, банки не проведут вовремя трансакции, потеряют деньги… Не так давно была знаменитая акция «Блокируем Лондон», когда около миллиона человек во время протестов просто блокировало деловые кварталы и там прекратилось всякое движение. Они же не били магазинов, не крушили офисы, но эти магазины и офисы начали нести убытки, потому что они просто прекратили функционировать. Следовательно, возможность парализовать элементы буржуазной системы достаточно велика.

АП: Но эти недавние события отличаются тем же характером, что и пространство, в котором они разворачивались, - хаотичностью и фрагментированностью.

БК: Здесь есть еще один очень важный момент - мы возвращаемся к структуре мелкобуржуазного бунта. Традиционно пролетарские движения были выстроены иначе. Они, во-первых, локализовались в индустриальных районах и в районах плотного заселения классово-однородной массы, которая была способна единодушно высказать общую коллективную волю. Эти движения не измеряли свою силу возможностью дезорганизовать работу неких систем, а скорее возможностью предъявить свои требования, чтобы прекратить или ослабить эксплуатацию. Каждый раз это было конкретное действие, от которого страдали конкретные капиталисты. В условиях мелкобуржуазного бунта и в новой пространственной среде, скажем, если рабочие «Ford Motors» Ленинградской области не будут ничего бить и разрушать, а просто придут и заблокируют бутики на Невском проспекте, то пострадают не хозяева «Ford Motors», а владельцы бутиков, которые, может, и не вызывают никакой симпатии… но всё же не они этих рабочих непосредственно эксплуатируют. Так или иначе, здесь мы видим гораздо более сложные взаимоотношения.

АП: Тут рождаются картины всеобщей забастовки, которая охватывает весь город.

БК: Всеобщая забастовка действительно является адекватным ответом. Действия должны быть всеобщими, чтобы быть эффективными в революционном понимании. Потому что в противном случае мы получаем картину мелкобуржуазного бунта. Напомню банальную марксистскую истину, что мелкобуржуазный бунт - это палка о двух концах. Мелкая буржуазия в силу своего противоречивого характера может быть сразу и реакционной и прогрессивной силой - в зависимости от того, куда эта энергия направлена. Отсюда концепция гегемонии по Грамши. Гегемония состоит в том, чтобы направить мелкобуржуазную стихию в то русло, в котором она конструктивна. В противном случае мы получаем фашизм. И в этом плане мы имеем сходные по форме выступления НБП и АКМ. И это очень тревожная тенденция.

АП: Характерно, что эти акции имеют пространственный характер, они захватывают какое-то пространство.

БК: Причем они захватывают чужое пространство. Что происходит, когда на заводе оккупационная забастовка? Рабочие отвоевывают свое трудовое пространство для себя, то есть они захватывают свое пространство и делают его уже в полной мере своим. А что такое, скажем, такое действие НБП как захват администрации президента? Это уже захват чужого пространства, принципиально иной тип действия. Другое дело, что история показывает: можно захватить не только администрацию президента, но и Зимний дворец…

АП: Здесь нужно говорить об изобретении новых технологий борьбы в городском пространстве.

БК: Уже есть, например, движение «reclaim the street» - возвратим себе улицы. На «Таймс сквер», например, на треногу садится человек с очень громкой музыкой и вокруг начинает несколько человек танцевать. Потом все больше и больше, и уже значительная часть площади просто танцует, машины не могут проехать. Нейтрализовать «зачинщика» нельзя, потому что при любой попытке тренога падает, он ломает себе шею, а полиции так действовать все же нельзя. В России я думаю, тренога упала бы за несколько секунд. И потом еще долго били бы ногами… Reclaim - это не только возвращение, это еще и притязание на то, что раньше принадлежало тебе, было у тебя отнято, и ты пытаешься возвратить его себе. И вот этот reclaim - та форма социального протеста, которая предполагает не только разрушение, захват или паралич города, но и освоение, превращение этих пространств во что-то другое.

Короче, мы должны отвоевать себе пространство. Не только пространство города, но и пространство общественной жизни.

КРОТ ИСТОРИИ РОЕТ ПОД УКРАИНОЙ

Предвыборная борьба на Украине вступает в завершающую фазу. Предсказывать итоги голосования в чужой стране, дело неблагодарное, тем более - в случае с Украиной, с её неустойчивой политической ситуацией, борьбой многочисленных региональных и клановых групп, накладывающейся на соперничество партий. Однако как бы не распределились места в будущем парламенте, основные линии противостояния уже ясны. И независимо, от того, какая партия получит больше мандатов, можно с полной уверенностью утверждать, что после выборов начнется новый цикл политической нестабильности.

Сколько бы ни было партий и групп, реальное противостояние развивается между двумя политическими линиями, воплощенными Виктором Ющенко и Юлией Тимошенко. Российские комментаторы, пристально следящие за деятельностью Виктора Януковича, в очередной раз упускают основной сюжет. Партия регионов Януковича может представлять определенные клановые интересы, но она не представляет какой-либо внятной стратегии социально-экономического развития. Оно и понятно: задача подобных политических сил состоит в том, чтобы конкретные деловые интересы руководящего ими клана (в данном случае - Донецкого) соблюдались независимо от того, что будет происходить со страной. В сложившейся ситуации, когда главное противостояние развернулось между Ющенко и Тимошенко, группировка Януковича может лишь бессистемно болтаться между ними, предлагая свои услуги и выясняя, к кому выгоднее примкнуть.

Что касается левых партий - социалистов и коммунистов, то они оказались полностью лишены стратегической инициативы. Коммунисты по радикализму уступают Тимошенко и внутренне расколоты, социалисты, цепляющиеся за места в правительстве, постепенно теряют собственное лицо. Некогда массовые и влиятельные, эти партии на глазах приходят в упадок.

То, что Ющенко и Тимошенко рано или поздно столкнутся в политическом противостоянии, было понятно ещё до того, как завершилась «оранжевая революция». Всякий революционный процесс резко меняет политическую конфигурацию, бывшие союзники превращаются в соперников. Но дело здесь не в амбициях победителей, а в социально-политической логике. Только внешне предметом борьбы является политическая реформа - станет ли Украина парламентской республикой или останется президентской. На самом деле речь идет о куда более глубоком противостоянии.

Проблема Украины в том, что никакой революции так и не произошло. Процесс, начинавшийся как революционный, с самого начала мыслился стратегами оппозиции как «оранжевое» революционное шоу, лишенное социального содержания. Но для того, чтобы это шоу было убедительным, пришлось допустить к участию в нем стихийные массовые силы. Выразителем этих сил оказалась (возможно, помимо собственной воли) Юлия Тимошенко. Именно это, а не личные разногласия предопределило неизбежность разрыва.

Люди вышли на улицы не потому, что любили Ющенко, а потому, что устали от системы. Им надоели неравенство, нищета, социальное бесправие и коррупция. Они были не согласны с проводимым социально-экономическим курсом. Но все эти надежды и обиды не были сформулированы в четкой программе, в системе требований. Смутное ожидание перемен выразилось в голосовании за Ющенко и симпатии к Тимошенко.

Как в классической истории про джина, люди получили в итоге не то, что в глубине души хотели, а то, что было сформулировано, произнесено вслух. Иными словами, они хотели социальной справедливости, а получили президента Ющенко.

В такой ситуации Тимошенко автоматически становится символом первоначальных, не оправдавшихся надежд, магнитом для всех тех, у кого эти надежды ещё сохранились. Другой политической ниши у неё нет. Те, кто хотят остановить революционный процесс, консолидируются вокруг Ющенко, те, кто хочет его продолжения - вокруг Тимошенко. Такие вот украинские жирондисты и якобинцы.

Популизм Тимошенко состоял в попытке удовлетворить социальные ожидания, повышая различные пособия, стимулируя рост зарплаты и одновременно сдерживая рост цен. Очень скоро обнаружилось, что такая политика, во-первых, противоречит господствующим в правящей элите принципам либерализма; а во-вторых, ограничена нехваткой ресурсов. Эти ресурсы можно было добыть за счет реприватизации, но такая политика неминуемо включала в себя элементы ренационализации, разворачивая экономический курс влево (опять же, независимо от первоначальных намерений Тимошенко и её окружения). Такого украинские элиты допустить не могли, премьерство Тимошнеко закончилось крахом, и она превратилась в лидера оппозиции.

Положение Ющенко, впрочем, не лучше. Он пытается продолжать неолиберальную политику, проводившуюся раньше Кучмой, Януковичем и им самим в бытность его премьер-министром. Однако поддержка этой политики в народе полностью отсутствует. Ресурс доверия к подобному курсу полностью исчерпан. Именно из отторжения социального курса власти и родился бунт 2004 года, приведший Ющенко в президентское кресло. Продолжая политику своих предшественников, он стремительно исчерпывает ресурс доверия. Именно поэтому он и не может допустить политической реформы, ведущей к демократизации власти.

Проблема политической реформы даже не в том, что она ослабит позиции президента, а в том, что она откроет ворота для давления снизу, создав условия для стихийной корректировки экономического курса. Поднимется ли на этой волне Тимошенко или кто-то ещё более радикальный - лишь вопрос времени. Между тем, сдерживая давление снизу, блокируя обещанную им же политическую реформу, Ющенко лишь ещё больше сужает свою поддержку среди населения, ибо предстает обманщиком и врагом демократии, в имя которой он ещё год назад звал людей на улицы.

Оба главных участника драмы ещё не до конца определились. Ющенко придется рано или поздно предстать перед народом в отнюдь не демократических одеяниях и, в очередной раз, продемонстрировать авторитарную природу восточноевропейского либерализма. А Тимошенко должна будет сделать решающий идеологический шаг, и открыто выступить с левых позиций. Если она окажется на это неспособной, она либо проиграет своим бывшим соратникам по «оранжевому» перевороту, либо должна будет уступить место кому-то более последовательному и радикальному.

Обе стороны пока колеблются. Они не стремились к подобной конфронтации, они не планировали такого развития событий. Но логика истории сильнее личных симпатий и индивидуальных планов.

«Оранжевая» революция уходит в прошлое, но настоящая украинская революция, быть может, ещё только начинается.

Специально для «Евразийского Дома»

ВЛАСТЬ В ПОИСКАХ ОППОЗИЦИИ

У отечественной политической системы есть две особенности. Во-первых, оппозиционные политические силы ни разу не пришли к власти на общенациональном уровне.

Во-вторых, почти все влиятельные оппозиционные партии России являются по своему происхождению осколками или фракциями партии власти. Исключением может считаться лишь «Яблоко», да с известными оговорками Российская коммунистическая рабочая партия. Но это те самые исключения, которые подтверждают правило. В настоящий момент ни та ни другая партии не имеют думской фракции и по многим признакам они обе могут быть отнесены к умирающим политическим организациям.

Зюгановская КПРФ строилась на обломках КПСС и победила своих конкурентов на левом фланге именно потому, что смогла (причем с санкции властей) официально провозгласить себя наследницей советской государственной партии. Хотя ровно с тем же правом в роли официальных наследников могли выступать и «Выбор России», и «Наш дом - Россия», и «Отечество», и уж «Единая Россия» - вне всякого сомнения. Если под политическим наследством понимать что-то большее, чем просто преемственность названия, то приходится признать, что живут наши политики в соответствии с афоризмом Виктора Черномырдина: «Как ни строишь партию, все КПСС получается».

Административный ресурс играл решающую роль в формировании всех политических структур «новой России». Некоторые из них оказывались прямым продолжением бюрократии. Другие строились приближенными к начальству общественниками (тоже типичная черта советской модели). Некоторые, наконец, возникали как политтехнологические проекты, но опять же с санкции и при поддержке Кремля.

«Чем больше внутренних склок и интриг в бюрократических кругах, тем больше и спрос на оппозиционную политику» Совсем недавно еще в оппозиционных кругах обсуждалось, насколько властью контролируется партия «Родина». Одни называли ее «кремлевским проектом», другие, не оспаривая этого, напоминали, что Рогозин «сорвался с поводка». Чем, собственно, и объясняются его последующие неприятности.

Вопрос, впрочем, даже не в длине и прочности кремлевских поводков. Политика - искусство реального, и в стране, где административный ресурс является главным фактором политики, вполне закономерно, что люди, претендующие на серьезное влияние, неизбежно вступают в те или иные отношения с властью. Важнее то, что сама власть, работая с оппозицией, решает свои собственные проблемы и проявляет свои внутренние противоречия и ведет борьбу внутри самой себя.

Российская оппозиция есть не более чем продолжение власти. Неоднородность бюрократического аппарата, идущее в нем противостояние группировок и соперничество команд, отстаивающих различные стратегические сценарии, - вот что является основным стержнем нашей политической жизни. По крайней мере той ее части, которую мы видим по телевизору и отслеживаем в газетах.

Отсюда, конечно, отнюдь не следует, будто у оппозиции в нашей стране нет будущего. Как раз наоборот. Чем больше внутренних склок и интриг в бюрократических кругах, тем больше и спрос на оппозиционную политику. И не надо быть пророком, чтобы предсказать, что в ближайшее время спрос этот будет стремительно расти.

Приближающийся 2008 год является рубежом не для либеральных критиков Путина, которые все равно не имеют ни массовой поддержки, ни серьезной организации. Эта дата становится объективным рубежом для самой власти.

Кремлевский проект должен в 2008 году так или иначе реконструироваться. Как минимум он неизбежно обречен пройти через «ребрендинг». Если Путин остается на третий срок, надо менять конституцию. Если он уходит, надо искать преемника. Причем заранее ясно: смена конституции не ограничится редактированием одной статьи, а поиск преемника - выдвижением одной-единственной кандидатуры. Стоит нашим начальникам взяться за переписывание конституции, как будет предложено множество конкурирующих поправок, отражающих специфические интересы аппаратных и олигархических групп. Всякий постарается извлечь выгоду для себя, и процесс, такой простой и ясный в начале, станет принимать хаотический характер. Что касается поиска наследника, то это будет еще интереснее. Уникальная ситуация, сложившаяся в конце 1999 года и обеспечившая победу Путина, механически воспроизведена быть уже не может, поскольку изменились общие условия. Да и в 1998/99 году полная ясность с престолонаследием получилась не сразу, а по дороге возникло «Отечество», своего рода политическая ошибка, не получившаяся новая партия власти, вынужденно изображавшаяся из себя оппозицию.

Мы вступаем в новый политический цикл, итогом которого станет очередное изменение политической системы. И легко заметить, что сегодняшние оппозиционные партии, доставшиеся нам в наследство от 1990-х годов, для решения новых задач явно непригодны. Не нужно быть великим пророком, чтобы предсказать, что предстоящее преобразование власти начнется с реконструкции оппозиции.

За этим процессом стоит следить внимательно. Ведь именно он покажет нам, как будет впоследствии эволюционировать сама власть…

ПРОФСОЮЗЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Трудовой Кодекс, принятый под занавес деятельности предыдущей Государственной Думы, многие считали концом альтернативных профсоюзов. Не случайно, тесно связанная с «Единой Россией» официальная Федерация независимых профсоюзов России (ФНПР) воспринимала этот кодекс как свою историческую победу. Другое дело, что кодекс наносил удар не только альтернативным организациям, которые находились на предприятиях в меньшинстве (собственник теперь мог с ними не считаться), но и по всем, кто пытался отстаивать свои права. Забастовки становились практически незаконными: право на стачку провозглашалось, но его осуществление становилось технически невозможным. С точки зрения руководства ФНПР всё это не имело особого значения, ибо официальные профсоюзы борьбы вести и не собирались.

Прошедшие три года показали, что Трудовой Кодекс стал для ФНПР едва ли не большей бедой, чем для альтернативных профсоюзов. Далеко не все местные лидеры ФНПР являются корруационерами и оппортунистами, проедающими членские взносы и торгующими профсоюзной собственностью. Но как только они пытаются заняться чем-то иным, на них обрушивается вся репрессивная мощь нового Трудового Кодекса.

Усилилось размежевание внутри ФНПР, многие стали уходить. Наиболее заметным примером стал недавний выход из ФНПР профсоюза завода «Форд Мотор Компани» в Ленинградской области. Проведя две успешные забастовки, рабочие активисты обнаружили, что «собственная» федерация не оказывает им никакой поддержки, и только требует членских взносов. Напротив, альтернативные профсоюзы, с их крайне ограниченными ресурсами и правами, помощь оказывали.

Основное ядро активистов альтернативного профсоюзного движения устояло, несмотря на серьезные удары, нанесенные по нему за прошедшее время. Многие организации распались, но крупнейшая альтернативная структура - Всероссийская конфедерация труда - удержалась, хотя и потеряла часть членов. Выжила и леворадикальная «Защита труда». Общероссийскую известность получила забастовка пилотов «Башкирских авиалиний»: выяснились, что можно нарушить требования нового Кодекса, но сделать это таким образом, что нарушителей наказать по закону невозможно. Как часто бывает с плохими законами, Трудовой Кодекс не просто является крайне репрессивным, но и содержит в себе очевидные противоречия и нестыковки с другими частями законодательства, которыми пилоты и воспользовались. Успешные стачки на «Форде» стали, в свою очередь, возможны благодаря обмену опытом с активистами из «Башкирских авиалиний».

Другое дело, что кризис налицо. Численность альтернативных профсоюзов заметно сократилась. Руководство, действовавшее в 1990-з годах, повсеместно продемонстрировало неспособность работать в новых условиях. Оно частично ушло, а частично утратило доверие активистов.

Появляются, однако, и новые лидеры - такие как Петр Золотарев на Волжском Автозаводе или Алексей Этманов с «Форда». Конгресс Всероссийской конфедерации труда избрал в 2005 году новое руководство во главе с Борисом Кравченко.

Симптомом перемен стала межрегиональная встреча профсоюзов работников автомобилестроения, пищевой промышленности, торговли и услуг 23-24 февраля 2006 года. Большиноство её участников оказались представителями предприятий, созданных в России транснациональными компаниями: «Катерпиллар» из Тосно, «Форд Мотор Компани» из Ленинградской области, «Пивоварня Хейникен» в Санкт-Петербург, Сибирская Пивоварня «Хейникен», «Балтика-Ростов». Хотя были, разумеется, и профсоюзы с Волжского Автозавода и завода ЛИАЗ, производящего автобусы и большегрузный транспорт.

Новый лидер ВКТ Борис Кравченко уверен, что единственный выход из системного кризиса для профсоюзов состоит в том, чтогбы вести постоянную работу по организации рабочих в новых секторах, где ещё нет профсоюзов. Подобная агрессивная политика в сочетании с восстановлением внутренней демократии, может переломить ситуацию.

В том то и состоит главное упущение руководства ФНПР, что наиболее серьезные возможности для профсоюзной борьбы сложились именно на новых предприятиях. В отличие от старых, зачастую - умирающих заводов, сохранившихся с советских времен, где трудящиеся деморализованы, а молодежи почти нет, новые предприятия, порожденные экономическим ростом последних пяти лет, в значительной степени похожи на западные. Там есть условия для эффективной рабочей организации. И её лидеры не видят никакого смысла в сотрудничестве с ФНПР.

Возрождение профсоюзного движения в России началось. Оно может одновременно оказаться и началом конца для структур, оставшихся в наследство от советского периода.

Специально для «Евразийского Дома»

1968 ГОД - НАОБОРОТ

Франция в очередной раз привлекает к себе внимание. Сначала её граждане внушительным большинством провалили европейскую конституцию, затем иммигрантская молодежь бунтовала в пригородах, а теперь куда более благополучное студенчество в Сорбонне тоже восстало, да ещё позвало себе на помощь всё тех же молодых людей из пригородов, которых наша пресса ещё несколько месяцев назад объявляла исламскими экстремистами и врагами европейской цивилизации.

Ничего, кроме банальных ссылок на повторяющиеся события 1968 года, журналисты предложить не могут. И беда даже не в наивности и малообразованности наших политических комментаторов, а в общем подходе, согласно которому предполагается, что следить за текущими процессами вовсе не обязательно до тех пор, пока неизвестно откуда сам собой возникнет какой-то кризис, который волей-неволей надо комментировать. При этом уже не имеет значения, что происходит на самом деле, больше того, разбираться в подробностях попросту нет времени. Нужно взять какую-то готовую подсказку, лежащую на поверхности формулу и тут же выставить её на всеобщее обозрение. Несколько месяцев назад был «исламизм», теперь «повторение 1968 года», как будто политические движения повторяются сами собой с логичной неизбежностью смены времен года…

Впрочем, утешением может служить то, что западная пресса про Украину писала не менее поверхностно, чем наша - про Францию. И случись что-либо в России, комментарии французских журналистов будут не менее банальными и нелепыми, чем то, что у нас сейчас публикуют про Францию.

Однако сейчас кризис всё же происходит именно во Франции. Почему сейчас и почему в такой форме?

Начнем с того, что меры, проводимые французским правительством, далеко не уникальны. В целом аналогичную политику проводят, с небольшими нюансами, власти большинства европейских стран. Например, закон, из-за которого взбунтовалось французское студенчество, либеральные партии как раз сейчас предлагают в Швеции (в идущей там избирательной кампании права молодежи становятся самым острым вопросом).

Неолиберальная политика требует стимулировать создание рабочих мест с помощью рыночных мер, расширяющих свободу предпринимательства и автоматически снижающих социальную защищенность наемных работников. Предполагается, что, получив больше свободы, буржуа будут более активно нанимать новых работников, но все знают, что на практике подобные меры по стимулированию занятости неизменно ведут к потере рабочих мест (вернее, хорошие рабочие места закрываются, а открываются плохие, низко оплачиваемые). В конечном счете, дело даже не в законе, лишающем молодежь до 26 лет социальных прав при найме на работу. Этот закон есть не что иное, как частный случай неолиберальной политики, которую давно отвергает подавляющее большинство граждан.

Но вот беда: в то время, как в обществе сложился антилиберальный консенсус, в политическом классе существует такой же точно либеральный консенсус. Меры, единодушно поддерживаемые всеми серьезными партиями, отвергаются практически всем населением. А политика, которую поддерживает почти всё население, не поддерживается ни одной партией, ни одним сколько-нибудь заметным и ответственным политическим лидером. Ответственность в политике сегодня предполагает полное пренебрежение интересами и волей избирателей. Демократия в качестве важнейшего условия своего нормального функционирования предполагает принципиальное неучастие граждан в принятии решений.

Легко понять, что возникает ситуация, когда иным способом кроме бунта население просто не может выразить своего отношения к проводимой политике. Референдум был тоже бунтом, только в электоральной форме. Но после поражения у избирательных урн западные элиты сделали необходимые выводы - больше серьезные вопросы на народное голосование выноситься не будут.

Вернемся теперь к набившему оскомину сравнению между нынешними событиями в Париже и революцией 1968 года. Главное, что бросается в глаза, - это очевидная противоположность между теперешней и тогдашней ситуацией. Студенты, бунтовавшие в 1968 году, были гораздо более радикальны, но они были изолированы от большинства населения. Сегодня они - не более, чем один из отрядов широкого общественного движения. Причем - не самый радикальный.

В 1968 году левые силы были влиятельны, но их идеи отнюдь не были идеями большинства. Получив возможность высказать своё мнение, обыватель летом 1968 года проголосовал за голлистов. Напротив, сейчас левых в точном смысле этого слова на политической арене Франции практически нет. Социалистическая партия является таковой только по названию, а по своей политической ориентации стоит во многих вопросах правее голлистов. Коммунисты слабы, разделены на соперничающие группировки и дезориентированы. Зато общество сегодня несравненно левее, нежели в 1960-е годы.

Политическая жизнь 1960-х с её расколом на правых и левых (при устойчивом перевесе правых) более или менее точно отражала разделение мнений и позиций в самом обществе. Сегодня политика представляет собой своего рода зеркальное отражение, изнанку, противоположность общественных настроений. Тогда политическая борьба отражала противоречия общества, теперь мы видим вопиющее противоречие между жизнью общества и положением дел в политике.

Конфликты подобного рода - естественное следствие той политической и социально-экономической реальности, которая называется Европейским Союзом. Вернее, институциональная суть Евросоюза как раз и состоит в отмене демократии в том смысле, к которому наивные европейцы привыкли за последние сто лет. Не удивительно, что обиженное и выброшенное из политического процесса большинство населения сопротивляется. Нынешние бунты - лишь прелюдия к по-настоящему серьезным конфликтам, неизбежным в подавляющем большинстве демократических стран. Начав раньше других, Франция лишь в очередной раз показала себя, как говорил Маркс, «классической страной» политической борьбы.

Опубликовано на сайте «Евразийского дома»

ИЗНОС-2

В феврале 2000 года я писал, что Россия продолжает проживать советские ресурсы. Как ехидно заметил один мой знакомый, страна готовилась к ядерной войне, а потому в любые системы закладывался многократный запас прочности, чрезвычайная живучесть.

Вместо ядерной войны наступили либеральные реформы. Нанесенные ими потери были вполне сопоставимы с результатом средних масштабов ядерного удара (включая сокращение населения), однако страна выдержала. Оборудование, технологии, а главное, инфраструктура, созданные в основном в 1960-е и в начале 1970-х годов, оказались куда крепче и живучее, чем планировалось, но рано или поздно и им приходит конец.

Разумеется, в своих предупреждениях я был далеко не одинок и даже не оригинален. В начале 2000-х годов целый ряд экспертов предсказал, что со второй половины десятилетия начнется развал старой советской инфраструктуры и наступит период техногенных катастроф. По оценкам специалистов, пик неприятностей приходился на 2007 год. Иными словами, худшее - впереди.

К сожалению, эти прогнозы полностью подтвердились, причем не только по тенденциям, но и по срокам. С середины 2005 года идет неуклонное нарастание числа технических аварий и аварийных ситуаций, включая скандальное отключение энергосистемы столицы прошлым летом, на фоне которого вполне реально выглядела и угроза Анатолия Чубайса заморозить Москву нынешней зимой. Что с технологической точки зрения было логично: уж лучше устроить плановое «подмораживание» города, чем допустить неконтролируемый распад всей системы. Другое дело, что жителям столицы такой выбор пришелся явно не по вкусу.

«С середины 2005 года идет неуклонное нарастание числа технических аварий и аварийных ситуаций, включая скандальное отключение энергосистемы столицы прошлым летом» Здания горят и падают практически еженедельно, так сказать, в штатном режиме. Как на войне, некоторое количество потерь является нормальным. То проводку где-то замкнет, то крыша обрушится, то стены треснут. Обычная жизнь. Несколько странным на этом фоне выглядит лишь то, что новые постройки, порожденные экономическим ростом и строительным бумом последних лет, начинают рушиться даже раньше старых советских сооружений. Те свой ресурс честно выработали и, как настоящие советские ветераны, скрипят, но стоят. А новые и нескольких лет не простояв, начинают сыпаться: по сообщениям прессы, уже и купол храма Христа Спасителя «поплыл», и знаменитые высотки на берегу Москвы-реки - «Алые паруса» - дали крен. Причины происходящего лежат на поверхности. В прежние времена строили некрасиво, без вдохновения, но, как правило, надежно. О комфорте не думали, но за прочность отвечали. Советские изделия вообще отличались массивностью и прочностью (включая продовольственные товары). Современные здания создаются для продажи, а после того как деньги получены, судьба изделия мало кого волнует. Дома - как товары в красивой упаковке. Глаз радуется, все ярко и броско, а про долговечность даже и думать не надо. Это дедушкины вещи делались на поколение вперед. В потребительском обществе вещь служит недолго, и чем быстрее она придет в негодность, тем быстрее вы пойдете покупать ей на замену новую. Дома - заводские здания, объекты инфраструктуры - такие же товары, как и все остальное. Подчиняются той же логике. Так что не надо жаловаться на фальсификацию бетона и воровство на стройке. В советское время тоже воровали и тоже жульничали со стройматериалами (порой вынужденно, из-за постоянного дефицита). Но воровали и жульничали по-другому, в рамках другого системного подхода. Нынешние сооружения падают просто потому, что должны упасть.

Впрочем, если быть честными, то придется признать, что исток нынешних проблем искать надо именно в конце того же советского периода. В 1930-е и 1940-е годы в СССР прошла первая волна массовой индустриализации. В 1960-е прошла вторая волна - разворачивалась масштабная модернизация производства, происходило массовое переселение людей в город. Именно тогда была создана или спроектирована основная часть работающей до сих пор инфраструктуры - дороги, здания, транспортные узлы, аэропорты, энергетические и телекоммуникационные системы. Начиная с середины 1970-х годов темпы роста советской экономики постоянно снижаются. В условиях неуклонно падающей эффективности любое строительство все более удорожается, и страна начинает испытывать дефицит инвестиций. Потому третья волна модернизации, которая по всем расчетам должна была начаться в середине и конце 1980-х, просто не наступает. Вместо нее мы видим системный кризис, а затем и распад СССР.

Если в позднесоветское время капитальных вложений не хватало и они были неэффективны, то в 1990-е годы инвестиции просто прекратились. Иными словами, реформы не разрешили структурных противоречий советской экономики, а усугубили их. Правда, вопрос о модернизации многих отраслей экономики отпал сам собой в результате безвозвратной гибели самих этих отраслей. Но то, что продолжало работать, стремительно старело и изнашивалось. Причем начавшийся экономический рост только усугубил положение. Законсервированное оборудование снова стали интенсивно использовать, увеличились затраты энергии, нагрузки на транспортные узлы. Усилился и их износ. В странах третьего мира исследователи часто говорят про «рост без развития». Это и про нас сказано. Только у нас еще и рост (почти) без инвестиций.

Нет, конечно, деньги то тут, то там в новые объекты вкладывают. И чем больше будет рушиться, тем больше будут вкладывать. Но бессистемная и частичная модернизация, случайная замена одних элементов инфраструктуры при полном невнимании к другим, удивительное сочетание дедовских технологий с требованиями последней западной моды приводит к тому, что диспропорции и противоречия лишь увеличиваются. Это все равно что ставить очень хорошую стальную гайку в насквозь ржавый механизм: она лишь разрушает соседние детали.

По мере того как проблемы становятся очевидными, общественность начинает тревожиться. Однако наша бюрократия верна себе. Протесты людей, добивающихся элементарной личной безопасности, воспринимаются ею как покушение на свои полномочия. Карл Маркс однажды ехидно заметил: «Чиновник думает, что вопрос о том, все ли обстоит благополучно в его крае, есть прежде всего вопрос о том, хорошо ли он управляет краем». Иными словами, когда местное начальство слышит протесты по поводу разрушающейся инфраструктуры, оно реагирует на них как на протест против себя. И, естественно, стремится эти протесты подавить или замолчать.

Возникает парадоксальная ситуация: многие проблемы, с которыми мы имеем дело, порождены наследием прошлого, личной вины тех или иных сегодняшних чиновников тут может и не быть. Но чем больше эти проблемы становятся очевидны публике, тем меньше власти готовы ими заниматься. И тем самым бюрократия превращается из объективно невиновной в очевидно виноватую.

Именно так обстояло дело с заявлениями Вадима Михайлова и созданного им движения московских диггеров. Так же было с протестами Светланы Разиной и возглавляемого ею профсоюза Московского метрополитена. Официальные лица «уходили в несознанку», молчали, как партизаны на допросе, либо гневно осуждали «провокаторов» и «безумцев», сеющих панику. А потом сами спохватывались и начинали требовать дополнительных средств, чтобы срочно решить проблему, которой, по их собственным утверждениям, не существует.

Между тем перед нами уже не множество разрозненных технических проблем, а одна большая задача, решать которую вообще имеет смысл только в общенациональном масштабе. Если уж стало модно рассуждать про «национальные проекты», то единственный национальный проект, который в самом деле жизненно необходим стране, - это именно инфраструктурная модернизация, которая должна затрагивать все - транспорт, энергетику, дороги, системы связи, жилищно-коммунальное хозяйство. Причем делаться все это должно взаимосвязанно, комплексно. И если взяться за такой проект - остальные просто не понадобятся, все их задачи будут ставиться, решаться сами собой, попутно.

Только стоить такое удовольствие будет очень дорого. Всего Стабилизационного фонда не хватит. И даже двух Стабилизационных фондов. В принципе никаких денег не хватит, если не будет изменен подход к экономическому развитию.

Дело в конечном счете не в деньгах, а в экономической политике. Советскому Союзу тоже не хватило бы средств на индустриализацию, если бы она проходила в соответствии с требованиями свободного рынка. И даже в Западной Европе и США современная инфраструктура никогда не была бы построена, если бы там руководствовались таким подходом. Ведь наша проблема износа не уникальна. Сходные явления начались и на Западе, как только политика государственного вмешательства сменилась идеологией неолиберализма.

Увеличивать инвестиции, не меняя подходов, - самый верный путь к разорению. Но что значит «изменить подход»? И как это делается? В сложившейся ситуации можно со стопроцентной вероятностью сказать, что никто не пойдет на радикальное изменение всей экономической политики как минимум до 2008 года. Просто потому, что такие телодвижения связаны с изрядным риском.

До тех пор, пока отечественные чиновники озабочены в первую очередь проблемой передачи власти, им будет просто некогда думать о рушащихся зданиях. Даже если разом упадут все купола, построенные Нодаром Канчели, останется еще много других! Изменить строительные технологии невозможно, пока господствуют технологии политические.

Проблему износа власть нынешняя передаст по наследству власти будущей. Другое дело, что выборы и смена власти на фоне горящих зданий, рушащихся мостов и падающих крыш - картина мало вдохновляющая. Не выборы, а апокалипсис!

Когда шесть лет назад писалась статья про «износ», я заметил, что предел приходит не только стойкости стен и жизнеспособности оборудования, но и терпению пресловутого «человеческого ресурса». Правда, за прошедшее время ситуация несколько изменилась: в бытовом плане страна немного пришла в себя. Даже в бедных провинциальных городах годы экономического роста дают о себе знать. Но, накопив сил и очухавшись после потрясений 90-х, российский обыватель видит вокруг себя все тот же безрадостный пейзаж. И с возрастающей энергией начинает протестовать.

Митинги и пикеты, которые сейчас проходят во множестве регионов, вызваны не только протестом против жилищно-коммунальной реформы с ее очевидно неподъемными для большинства граждан тарифами. Это еще и вырывается наружу годами копившееся недовольство. В такой ситуации нарастающий развал инфраструктуры сам по себе уже становится политическим фактором.

Ведь даже отдохнувший человек все равно не радуется, когда в его квартире трескаются стены, а в доме съезжает крыша.

ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД НАСЕЛЕНИЯ