Нет, лидеры сегодняшней КПРФ не сталинисты. Для них сталинизм 1930-х годов - чересчур западническая, излишне модернистская, рационалистическая и недопустимо радикальная идеология.

Они даже до сталинизма не доросли.

ПАРАДОКСЫ ХХ СЪЕЗДА

50 лет назад в Москве прошел ХХ съезд КПСС. Решения большинства советских партийных съездов давно забыты, а про февраль 1956 года продолжают помнить и спорить.

Для молодых людей выросших в потребительском обществе, годовщина открытия ХХ съезда 14 февраля - день святого Валентина, когда полагается дарить подругам цветы и посылать любимым людям сентиментально пошлые открытки. Но события прошлого напоминают о себе политическими разногласиями дня сегодняшнего.

Лидер Коммунистической партии Российской Федерации Геннадий Зюганов прокомментировал юбилей, заявив, что доклад Хрущева был очень вредным. С Хрущева всё плохое у нас и началось. Общество раскололось. Факты в докладе, конечно, соответствовали действительности. Но зачем о таком говорить вслух? «В своем докладе Хрущев, по сути, свел личные счеты со Сталиным, и хочу подчеркнуть, что этот доклад в предварительном порядке не обсуждался ни на пленуме, ни на президиуме ЦК КПСС».

Секретный доклад был произнесен под занавес съезда, закрывшегося 25 февраля, и «секретным» не был. Его разослали по всей стране и зачитывали на партийных собраниях - тоже, разумеется, закрытых. В итоге через две-три недели его содержание знали миллионы людей. И, вопреки утверждениям Зюганова, он отнюдь не расколол страну. Его приняли - точно так же, как раньше принимали решения партии о борьбе с вредителями и уничтожении врагов народа.

В геополитическом и экономическом смысле пика могущества СССР достиг как раз при Хрущеве и Брежневе. Был совершен прорыв в космос, достигнут ядерный «паритет» с США, на сторону советского блока перешли многие страны арабского Востока и Африки. Уровень жизни повысился. Но идеологической «монолитности», присущей сталинскому периоду, уже не было.

Полностью «монолитным» общество никогда не было. Об этом говорят не только романы Александра Солженицына, но и архивные документы. И всё же было некое чувство общей судьбы и общего дела, и объединяло оно, удивительным образом, не только трудящиеся низы и бюрократические верхи, но зачастую даже жертв ГУЛАГа с их охранниками. Сталинский режим был неразрывно связан с историей революции. Это был своего рода коммунистический бонапартизм. Тоталитаризм сочетался со своеобразным демократизмом, страх и репрессии - с энтузиазмом и искренностью. Парадоксальным образом именно это сделало ХХ съезд возможным и закономерным.

Задним числом Хрущева одни обвиняли в непоследовательности и недостаточном радикализме, другие, напротив, возмущались, что он всё сделал публично, превратив политическую реформу в личную посмертную расправу со Сталиным. И вопрос вовсе не в том, какова доля вины иных членов Политбюро. Хрущев валил всю вину на Сталина потому, что стремился избежать серьезных дискуссий о сути процессов, происходивших в СССР в 1930-400е годы. Если бы его отношение к умершему вождю было более сбалансированным, встал бы вопрос о внутренних противоречиях советского государства, об итогах революции, о том, насколько сложившийся строй соответствовал марксистским представлениям о социализме. Подобные вопросы ставил Троцкий, от которого советская элита отмежевывалась в годы Хрущева не менее яростно, чем при Сталине. Ещё один парадокс: окажись Хрущев меньшим антисталинистом, он принужден был бы сдвинуться навстречу троцкизму.

Никого не простить и ничего не понять - таков был выбор партийной элиты конца 1950-х годов. Систему надо было отстаивать, жертвуя Сталиным. И Хрущев выразил настроение аппаратного большинства, частью которого был сам. Секретный доклад на ХХ съезде не был выходкой одного человека, он суммировал общую позицию, восторжествовавшую после трех лет внутренней борьбы.

Прошло еще тридцать лет, и провозглашенная Михаилом Горбачевым перестройка довела Советский Союз до полного краха. Итогом последующих реформ оказалось страдание миллионов людей, униженных, ограбленных, отброшенных в начале 1990-х годов на грань физического выживания (т.е. поставленных в условия, сопоставимые с ГУЛАГом). Можно ли считать всё это историческим последствием ХХ съезда, к решениям которого апеллировали и Горбачев и пришедший ему на смену Борис Ельцин? Разумеется, оба лидера принадлежали к другому поколению - воспитанному и развращенному эпохой Брежнева. Да и сама отечественная бюрократия проделала за те годы немалую эволюцию. Но ХХ съезд действительно был своего рода рубежом. В борьбе между демократическим и бюрократическим началами, присущими советскому обществу, по внешности восторжествовало первое, по сути же - второе. Демократизация была проведена, но исключительно к выгоде, в интересах и под контролем бюрократии. Для страны подобный исход оказался наихудшим.

Специально для «Евразийского Дома»

ВИНОДЕЛЫ И КОММУНИСТЫ

Что приходит на ум, когда речь заходит о Молдавии? Вино, гастарбайтеры. Но еще и коммунисты… Вот уже пять лет, как Молдавия является единственной страной в Европе, где у власти находится коммунистическая партия.

Случилось так, что я оказался в Кишиневе в годовщину прихода к власти президента Воронина - в составе небольшой группы московских обществоведов. Затея эта принадлежала Вячеславу Иноземцеву, автору многочисленных книг и статей про постиндустриальное общество. Некоторое время назад побывав в Молдавии, он пообещал руководству страны привести целую делегацию интеллектуалов из России. Интеллектуалов набралось четверо: экономисты Александр Бузгалин и Михаил Делягин, социолог Карин Клеман и я…

Первым впечатлением в аэропорту была газета «Независимая Молдова».

«Силовики рассчитывают на помощь гражданского общества», гласил аршинный заголовок. На другой странице: «Мафии отрежут хвост по самые уши» (это про рынок лекарств). «Из искры возгорится пламя» (про работу кишиневских пожарных). Я положил газету в сумку и залез в присланный за нами автобус.

Южные города лучше всего посещать весной или летом. Зимний пейзаж выглядит блеклым и грустным. Может быть, поэтому Кишинев произвел на меня не слишком радостное впечатление. Мы ехали по разбитым дорогам, мимо обветшалых советских зданий, обгоняя неважно одетых людей. Старый город, состоящий из небольших, в один-два этажа, симпатичных домиков, все время оставался где-то в стороне. Маршрут наш вел к правительственным комплексам, построенным в монументальном позднесоветском стиле.

Всех сосчитали

«Если каждый китаец в год купит одну бутылку молдавского вина - будущее республики гарантировано» Уже в автобусе сотрудник администрации президента рассказал нам, что в условиях, когда большая часть промышленности либо разрушена, либо находится на территории отложившегося Приднестровья, нет иного пути, кроме как развивать постиндустриальные технологии. Информатизация в сочетании с виноделием - вот рецепт экономического подъема.

С вином все понятно. Его много, и оно хорошее.

«Вы не знаете настоящего молдавского вина!» - постоянно повторяют наши хозяева. «То, что продают у вас в Москве, - не настоящее молдавское вино. Дрянь! Суррогаты! И грузинское вино у вас тоже не настоящее - оно наполовину из молдавского сделано!»

Молдавские вина вывозят не только в Россию. Недавно их начали экспортировать в Китай. По партийной линии молдаване уговаривают китайских товарищей наладить распространение пошире. Если каждый китаец в год купит одну бутылку молдавского вина - будущее республики гарантировано.

Вино в Молдове - нечто вроде национальной идеи. «Вы попробуйте Negru de Purcari, и сами все поймете! - объясняет мне один из советников президента. - Наш патриотизм в смаковании букета!»

О вине здесь могут говорить часами, обсуждая технические подробности производства, хорошо всем знакомые, поскольку многие его сами, в домашних условиях, делают. Президент Воронин с гордостью нам рассказывал, что в резиденции до двух тонн вина ежегодно получает. Даже Министерство информационного развития делает собственное вино: настаивают рядом с сервером.

Молдавии повезло: она находится на самой границе с расширяющимся Европейским союзом, имея возможность отчасти пользоваться формирующейся телекоммуникационной инфраструктурой «единой Европы». Доступ к Интернету технически возможен в каждом селе, подключенный к сети компьютер стоит в каждой школе. Проблема только в том, что преподавать информатику некому, а просто так пускать детей к дорогостоящей аппаратуре ни один директор не будет. Так что компьютер нередко стоит в закрытой комнате, на двери которой висит амбарный замок.

Легко догадаться, что первым ведомством, куда нас пригласили, было Министерство информационного развития. Как выяснилось, раньше оно было департаментом Министерства внутренних дел.

Глава МИР Владимир Моложен радушно показывает свое хозяйство. «Еще недавно мы тут все ходили в погонах», сообщает он. Теперь министерство создает всевозможные реестры, объединяя базы данных и собирая информацию. Тут вам и данные загсов, и сведения из государственной регистрационной палаты, и материалы таможни.

«В соответствии с указом президента Республика Молдова перешла к строительству информационного общества», - сообщает нам бодрый молодой человек (наверное, он очень хорошо смотрелся в милицейской форме).

На большом экране загружается поисковая система Acces 1. В нее вносят всю информацию про всех. «Вы, например, только что прилетели в Молдову, но вы уже есть в нашей базе данных! - радуется наш собеседник. - Мы тут каждого человека в республике можем найти. Вот, видите, как много можно узнать». На экране появляется фото некоего предпринимателя, который, как нам объяснили, сам себя предоставил органам информатизации в качестве подопытного кролика. Несколько нажатий клавиш, и мы уже знаем про его автомобиль, дочь, жену и тещу. У каждого гражданина свой идентификационный номер. В систему заносят все - жилье, судимости, транспортные средства, паспорта, водительские удостоверения и налоговую задолженность. Мы выясняем, сколько раз и в каком направлении он пересекал границу, какими фирмами владеет, и кто его компаньоны. Про компаньонов тоже можно все выяснить.

Цвет глаз, биометрические данные, девичья фамилия жены. Сколько интересного можно узнать про каждого из нас! Система отслеживает связи. В нее внесены архивы загса до 1911 года, прошлые адреса, старые паспорта с истекшим сроком действия. Фото со всех официальных документов. Доступ к системе имеют и посольства, если им понадобится, скажем, навести справки про молдаван, работающих в России. На всякий случай базы данных рассредоточены. Кто попало их не получит. Только те, у кого есть право полного доступа.

«Модернизация страны - основа благосостояния народа!» Под таким лозунгом работает министерство. Сейчас к общей базе данных присоединяется информация, пришедшая по линии государственной регистрации населения, регистрации правовых единиц, сведения по медицинскому страхованию, акцизным маркам, электронная система контроля транспортных перевозок, автоматизированная система учета ресурсов - от алкоголя до нефти.

В этой системе, правда, есть очевидная дыра: примерно четверть собственной границы Молдова не контролирует. Это граница с Приднестровьем, никем не признанная и толком не охраняемая. Ее все переходят как хотят, нигде не регистрируясь. И возят контрабанду в неограниченных количествах.

Геополитика

Приднестровье, безусловно, главная головная боль правительства. Мало того, что в границе дыра, но приднестровцы еще и не платят за российский газ, который теперь стоит недешево. Потребляет мятежная республика, а по счетам расплачивается официальный Кишинев.

Описывать конфликт как этнический или межнациональный невозможно. Состав населения с обеих сторон примерно одинаковый, русских в Молдове больше, чем на том берегу Днестра. В Кишиневе русская речь повсюду. В отличие от Киева, где невозможно увидеть ни одного объявления по-русски, здесь повсюду русские надписи. Афиши в кинотеатрах, реклама, зазывающие вывески.

Созданные во времена правления националистов учебники заменяются новыми. Вместо «Истории румын» теперь снова вводят «интегральную» историю всех народов, населяющих эту землю. «Здешний край всегда был полиэтничным, - говорит советник президента Марк Ткачук. - И славяне живут здесь по меньшей мере столько же, сколько и румыны». Ткачук знает, что говорит: по специальности он археолог. В Партию коммунистов вступил сравнительно недавно. Во время перестройки он состоял в Конфедерации анархо-синдикалистов, в ряды которой принимал его Андрей Исаев, ныне депутат Госдумы от «Единой России».

Государственная документация в Молдове вся имеется на обоих языках, а в коридорах министерств говорят по-русски. Несколько министров вообще государственным языком не владеют и честно признаются в этом. Хотя, конечно, немного стесняются…

«У молдаван с этим нет проблем», - объясняет Ткачук. Вполне обычное дело, если два молдаванина между собой обсуждают что-то по-русски. Зависит от темы разговора.

«Конечно, - подтверждает молодой журналист. - Никто не пойдет смотреть кино, если оно будет на румынском. Вы видели когда-нибудь румынские фильмы?»

Но, увы, любовь к русской культуре и языку отнюдь не означает симпатии к политике Москвы.

Скромное обаяние бюрократии

«Когда Воронин пришел к власти, казалось, что решение приднестровского вопроса - дело нескольких дней, если не часов. Прошло пять лет. Никакого движения». «Почему Россия не хочет наладить с нами отношения? Ведь националистов давно уже нет у власти! Зачем толкать нас в сторону Румынии? Мы туда не хотим!»

Недовольны здесь и тем, как Молдавию показывают в российской прессе. «У вас писали, что у нас приравняли солдат, служивших в румынской армии, к ветеранам Великой Отечественной. Но не сообщили, что это относится только к тем, кто участвовал в боевых действиях против немцев, когда Румыния повернула фронт и присоединилась к СССР». В самом деле, было такое. Сталин даже королю Михаю орден Победы дал.

Обида на официальную Москву то и дело прорывается в речах наших собеседников. Президент Воронин недоумевает, почему российские политтехнологи пытались (правда, без успеха) повторить здесь «оранжевую революцию»? Зачем вообще Москве понадобилось его свергать? Ведь оппозиция настроена антирусски, выступает за выход республики из СНГ, за вступление в НАТО.

«Неужели все дело в том, что в Молдавии у власти коммунисты? С нами же Евросоюз без особых проблем соседствует!»

Политического влияния, впрочем, у оппозиции мало, да и организована она плохо. Еще в 2002 году, когда румынские националисты в первый раз пытались свергать президента и расставили палатки перед Домом правительства, Воронин по дороге на работу зашел к ним и обнаружил совершенный бардак.

- Кто здесь старший? - возмущался партийный работник. - Кто за порядок отвечает? Почему такая грязь? И вообще, уже скоро 11 часов, а никто у меня под окнами не митингует? Немедленно поднимайтесь и идите митинговать. Чтобы через пять минут все скандировали «Долой коммунистов»!

Пристыженные оппозиционеры выбрались из своих спальных мешков и принялись протестовать.

После повторной победы на выборах администрация Воронина передала оппозиции контрольные функции, отдав ей ключевые должности в Счетной палате и Центральной избирательной комиссии. Решение простое и рациональное - как теперь доказывать, что выборы сфальсифицированы, если сами же представители оппозиции организуют подсчет голосов?

С митингами и демонстрациями тоже проблем нет. Только почему-то за это надо платить деньги. Заплати полиции по таксе и митингуй в свое удовольствие. Жалко, что никто еще не предлагает дополнительный сервис - за небольшую плату распечатывать и выдавать оппозиционерам фотографии, сделанные полицейскими.

Здешняя бюрократия вообще очень рациональна и по-своему правильно понимает рыночные отношения. Заграничный паспорт, например, выдается за сутки, только стоит это удовольствие сто долларов. «Почему такая цена?» - интересуемся мы. «Очень просто, - объясняют хозяева. Мы проверили, что за взятку в сто долларов паспорт можно было получить в течение суток. Ну и поставили эту услугу официальным образом на поток».

Министерство информационного развития тоже на самоокупаемости. Главное, чтобы гражданин или организация, желающие получить услугу от правительства, могли заплатить.

Эффективность системы впечатляет. Не хочу я, допустим, заполнять различные бюрократические формы в то или иное ведомство, обращаюсь к представителям власти, и они, с помощью своей электронной системы, сами за меня ее заполняют. «Ведь бывает, что люди и сами про себя не все помнят, - рассказывает сотрудник МИР. - А у нас любые данные есть!»

При такой организации работы численность чиновников можно свести к минимуму. В администрации президента нет и 80 сотрудников. Ну, еще примерно полтысячи в службе охраны. Зато здание администрации («презедентуры», как здесь говорят) - впечатляющих размеров. Строилось оно еще в годы СССР и сегодня выглядит угнетающе пустым. Интерьеры, выдержанные в стиле брежневской помпезности, находятся в явном противоречии с подчеркнутой скромностью в поведении местного аппарата. Дом правительства и здание парламента тоже огромные. Но нет толп клерков, снующих во все стороны, нет машин с мигалками, выскакивающих из ворот. В ресторане, соседствующем с Домом правительства, сопровождавшего нас сотрудника администрации окликнул какой-то мужик в свитере - оказалось, министр обороны.

Когда Воронин вошел в зал Института труда, где проходили наши лекции, никто не поднялся. «Просто не заметили, как он вошел», - оправдывается Ткачук. Два или три тихих охранника - явно недостаточно, чтобы привлечь внимание публики.

Впрочем, далеко не вся бюрократия отличается подобной скромностью. В богатых пригородах Кишинева самые шикарные особняки принадлежат государственным чиновникам. «На самом деле коррупция ужасная, - вздыхают сотрудники администрации. - Взятки берут, родню по блату продвигают. Полицейские от рэкетиров почти не отличаются. Чудовищно». - «Но вы с этим боретесь?» - «Конечно, боремся. Постоянно». - «И как?» - «А ничего не получается».

Upgrade коммунистов

Президент Воронин принимал нас в помещении администрации. Зал круглый, белый. И стены белые, и потолок. Мебель вся тоже белая. Яркий свет. У меня начинает рябить в глазах. Или это от красного вина, которым нас все время угощают?

Глава государства - типичный управленец советской закалки. Он отлично знает, где у него какой винзавод находится и чем различаются сорта винограда, выращиваемые в разных районах республики. Исполнение власти сводится для него к непрестанному решению многочисленных технических задач - в рамках заведомо очевидных правил. В прежние времена правила игры предполагали советский строй, руководящую роль партии и действия в рамках «марксистско-ленинской идеологии». Сегодня правила игры другие и присланы из другого места. От президента и его сотрудников мы то и дело слышим: «Евросоюз требует… В соответствии с брюссельскими нормами мы должны…»

Почему, спрашиваю я, коммунистическое правительство приватизировало винзаводы, стратегическую для Молдовы отрасль?

От нас требовали проведения приватизации, отвечают мне.

А почему молдавские военнослужащие в Ираке?

Они в боевых действиях не участвуют, занимаются разминированием. И им хорошо там платят.

Почему нейтральная Молдова сотрудничает с НАТО?

Россия же тоже сотрудничает! НАТО по программам помощи средства дает, технологии. Китай тоже гранты дает. А от России помощи не было.

На следующий день, услышав от Марка Ткачука очередную ссылку на требования Брюсселя, я напоминаю советнику президента, что Молдова пока еще суверенная страна, к тому же не член Евросоюза, даже не очередник на вступление. Мне терпеливо объясняют, что сейчас такие времена, что иначе нельзя. И, в конце концов, Молдавия же очень маленькая страна! Что она может?

Коммунисты в Молдове особенно заботятся о том, как на них посмотрят в Европе. Вдруг обзовут тоталитарным режимом? Надо поддерживать демократическую репутацию.

Отмечая пятилетие прихода к власти, молдавские коммунисты перечисляют достижения, но вдруг недоуменно останавливаются перед вопросом: а чем, собственно, коммунистическое правительство отличается от либерального? Воронин не идеолог. Он практик, администратор. Ему не до тонкостей теории и идеологии. Ему нужно текущие вопросы решать.

Некоторое улучшение - налицо, заработная плата приподнялась, часть молдавских рабочих строителей возвращается домой. В Кишиневе - строительный бум, стимулируемый притоком денег от молдаван, работающих на Западе. Свободной земли почти не осталось. Рабочий-строитель может заработать 500 долларов, что эквивалентно 800 долларам, заработанным в Москве. Экспорт вина растет. Число мобильных телефонов увеличилось. Но что дальше?

Надо соединить либеральную экономику с социальной политикой, повторяют в администрации. Эта самоуспокоительная мантра, однако, не всех устраивает. Оппозиционная газета «Молдавские ведомости» в годовщину прихода коммунистов к власти просто опубликовала их старую предвыборную программу. Там ни слова не было о приватизации. Наоборот, говорилось о расширении общественного сектора.

Социальный либерализм в партии далеко не всех устраивает. Левая молодежь хочет чего-то более радикального или хотя бы более оригинального. Среди коммунистов Молдовы разворачиваются дискуссии. «Традиционалистское» крыло, как ни парадоксально, не видит большой проблемы в том, что проводимая политика имеет мало общего с марксистскими теориями. Главное - мы у власти! Оппозиция слаба, политическая система стабильна. Надо в Евросоюз - пойдем в Евросоюз. Надо название партии менять - поменяем. Им, в Брюсселе, виднее. Главное - сохранить привычную внутреннюю структуру и методы руководства. А они и при капитализме неплохо работают. Эффективная бюрократия советского типа, плюс электронный Upgrade управленческих технологий, плюс рыночная экономика, такой вот социализм с молдавской спецификой.

«Реформаторы», напротив, ссылаются на теоретическую традицию Маркса, настаивают на сохранении исторического названия партии, требуют стратегической дискуссии. В конце концов, коммунизм - это система ценностей и принципов, а не набор управленческих рекомендаций по улучшению работы бюрократии.

Дискуссия в нынешней форме тупиковая. Ибо решающее слово будет все равно принадлежать не той или иной партийной фракции, а массам трудящихся. Сегодня большинство населения Молдовы более или менее удовлетворено результатами правления компартии. Это показали и недавно прошедшие выборы. Но относительный успех Воронина лишь ставит новые, куда более серьезные проблемы.

Стабилизация экономики далеко не всегда равнозначна политической стабильности. Многие разочарованы в политике вообще, в коммунистах, националистах, либералах. Все они слишком похожи друг на друга! Если коммунисты хотят сохранить не только парламентское большинство, но и общественное доверие, они должны предложить новый собственный проект будущего, свое видение справедливого и свободного общества. В чем состоит их социалистическая программа кроме красивых слов на партийных собраниях?

Люди, выбирающиеся из крайней нищеты, начинают требовать уважения к себе, начинают задумываться о том, насколько справедлив окружающий их порядок. И ответ на эти вопросы вряд ли можно дать с помощью рынка и бюрократии, даже если рынок числится «социальным», а бюрократия - добродушная и прошла через Upgrade.

CОВЕТСКОЕ ПРОСТРАНСТВО ДЕМОНСТРИРУЕТ СОПРОТИВЛЯЕМОСТЬ

Борис Кагарлицкий - Алексей Пензин

Алексей Пензин (АП): Я бы хотел обозначить тематику и основные вопросы нашего разговора. Во-первых, для современной мысли пространство давно перестало быть абстрактной категорией «трансцендентального аппарата» субъективности. В социальном мире оно осваивается и производится в качестве такового в тех или иных исторических условиях и различным образом. Это конкретное, - например, городское - пространство пронизано отношением власти и доминирования. Хотелось бы понять, как делается пространство сейчас, и следы каких отношений оно в себе несет. Во-вторых, если мы имеем в виду городское пространство в условиях позднего капитализма (или «постфордизма»), мы уже не можем говорить, что все производство концентрируется на фабрике, локализовано в своих традиционных местах. Отношения капитала распространяются на все общество, и сам город тоже становится «фабрикой», которая насыщена социальными или классовыми отношениями. И, в-третьих, - вы, как и другие социологи и теоретики, говорите сейчас о феномене новых глобальных городов. Однако при этом мы находимся в локальной ситуации, которая нам досталось в наследство от советского типа освоения пространства, который был монументальным и идеологическим в каком-то смысле. Как сейчас это пространство меняется под влиянием глобальной тенденции?

Борис Кагарлицкий (БК): Здесь можно анализировать несколько действительно очень важных изменений качественного характера. Причем они не сводимы к тому, что может быть описано в категориях развития традиционного буржуазного общества. Основное изменение: город постепенно перестает быть «органическим» пространством. Любое общественное пространство вплоть до 70-80-х гг. прошлого века было целостным. Город представлял собой целостный социальный организм, где распределяются все общественные отношения. В нем есть пролетарские районы, бюрократия, есть буржуазные кварталы или богемные. Все эти элементы в рамках буржуазного социального устройства взаимосвязаны. В постмодернистском обществе пространство теряет целостность. Коммуницируют между собой лишь отдельные части. При этом их взаимодействие замкнуто, а открыто только внешнее пространство, находящееся далеко за приделами города. Отношение физического соседства потеряло смысл, и, что самое главное, потеряли смысл отношения социального соседства. Так, отношения эксплуатации могут связывать людей, которые находятся в совершенно разных местах, даже городах. Вспомните об индийских программистах, которые работают за тысячи километров от своих работодателей из «первого мира», использующих их как дешевую рабочую силу. Причем это не имеет никакого отношения к развитию технологий, Интернету и пресловутой «глобальной деревне». Понятие «глобальной деревни» опровергается эмпирикой. Предполагалось, что если люди получают доступ к сети и виртуальным технологиям, то им все равно, где жить. Однако это технологическое развитие привело к большей демографической концентрации в отдельных местах. Если в городе есть Интернет-индустрия, туда съезжаются люди, как и на любую другую индустрию, в любой другой центр экономического развития. Расщепление пространство не связано с Интернет-технологиями. Первопричина здесь в другом - в новой структуре капитала и новом глобальном разделении труда: появляются города, где люди занимаются одним делом - банковским, например, или города, где гипертрофирована сфера услуг, и по большому счету там нет ничего больше, кроме полиции и администрации.

АП: В чем специфичность постсоветской организации пространства, есть ли она?

БК: Постмодерн западного общества вырастает из западного капитализма, если не органично, то закономерно, постепенно и «естественно». А у нас постмодернистская западная, буржуазная схема обустройства пространства накладывается на материальное, фактическое, руинированное пространство, оставшееся от советского времени.

АП: А советское пространство было органическим?

БК: Оно было абсолютно органическим. У нас не было глобального разделения труда, советская система была замкнутой и самодостаточной вплоть до 60-х гг. Теперь эти взаимосвязи распадаются, чтобы уступить место каким-то новым, которые приходят извне. Мы наблюдаем разрушение связей: социально освоенное пространство становится неосвоенным. Мы видим руины старого пространства или совокупность не вполне понятных новых пространств. Одно и то же место может быть прочитано и как руина, и как нечто новое - например, Новый Арбат (Калининский проспект) в Москве. Там меня больше всего поражает обилие казино.

АП: Одна из центральных и символических советских улиц покрывается казино как эмблемами капитала.

БК: Обладая советским опытом пространства, в таких местах не очень понимаешь, где ты находишься - все знакомые метки исчезли, практический навык расчета расстояния оказывается утраченным. Обнаруживаешь абсолютно другое пространство, совершенно хаотичное. Не говоря уже о том, что рядом со знакомым местом размещаются другие объекты, с ним не связанные. Например, разноцветные яркие рекламные баннеры и при этом отваливающийся кусок штукатурки. Видишь здание, отштукатуренное и фактически сделанное заново, около него 20 метров дороги и тротуар, которые тоже отреставрированы, а дальше начинаются ухабы. Это новый опыт атомизированного пространства.

АП: Этот распад является следствием форсированной экспансии отношений капитала в городском пространстве.

БК: Да, в условиях низкого уровня социального регулирования и кризиса национального государства, рынок становиться особенно разрушительным. Поскольку эту пространство социально безответственное и бесконтрольное, оно четко вписывается в старинную концепцию борьбы всех против всех. Почему, например, я не могу снести рухлядь 17 века и поставить хороший небоскреб, если это соответствует рыночным критериям эффективности? Рынок сам по себе не имеет никаких механизмов, которые делали бы подобные решения неприемлемыми. С точки зрения рынка, если вы будете ставить вопрос о сохранении памятников архитектуры, он не решится, пока это не станет выгодно само по себе. Например, пока не снесут все памятники, а несколько оставшихся станут настолько ценны, что их разрушать станет уже нерентабельно. И даже если закон запретит разрушение конкретных объектов, он далеко не всегда сможет сохранить архитектурные ансамбли, не говоря уже об «атмосфере», культурной традиции города. Гений местности воюет с невидимой рукой рынка, и пока проигрывает. Если не будет внешнего ограничивающего фактора вне чисто экономической логики, рынок будет работать на разрушение культурных ценностей. Все погибает как некое целое, которое не сводимо к сумме частей. На понимании того, что общественный итог не сводим к сумме «частных» действий строится, как известно, вся марксистская критика рынка.

АП: Тогда получается, что все эти трансформации определяются новыми тенденциями, связанными, скажем, с глобальным доминированием финансового капитала, который безразличен к пространству, поскольку оно не входит в условия его производства.

БК: Не совсем так. Мы имеем глобальный центр силы, и локальный центр силы. Глобальный центр силы просто не способен производить улучшения локальных подсистем, он не имеет для этого подходящего инструментария. Так, Всемирный банк пытался делать социальные проекты на локальном уровне, но они проваливались. С другой стороны, у локальных центров нет желания выходить за пределы узкой сферы своего экономического интереса, в условиях, когда национальное государство находится в состоянии ослабления. Обратите внимание, что самый тяжелый период социо-культурного распада Москвы начался тогда, когда мэр города Лужков потерял надежду стать президентом страны. Из-за этого подконтрольная ему территория потеряла для него и его окружения эмоциональную связь с внешним миром. Затем начался хаос, когда различные группы интересов получили полную свободу действий. Приведу пример локальной рыночной анархии - так называемые строительные «пирамиды». Кредит на строительство оплатить вы не можете, но можно взять кредит на строительство следующего дома, еще больше. Дома растут в размерах, что мы видим наглядно. Уже никто не знает, где они остановятся, как в случае с комплексом «Вертикаль», который сам собой каким-то загадочным образом вырос на три этажа. Мистика какая-то! Мы имеем хаотическое нарастание увеличивающихся в размерах объектов, которые могут разрушиться через несколько лет. «Трансвааль-парк» мы уже видели.

АП: В хаосе оказывается не только само пространственное распределение, но и сам рост объектов. Они действительно растут как «пузыри». А можно ли говорить о замыкании, геттоизации пространства под воздействием той же логики?

БК: В полной мере все-таки нет. Тенденция есть, но советское пространство демонстрирует сопротивляемость. И мы часто видим шикарный новодел, который соседствует с абсолютно советским объектом. Геттоизация характерна не для всякой формы капитализма. Например, город в Латинской Америке, который ближе всего по структуре к европейским столицам - Монтевидео. Этот город отличается, скажем, от Сан-Пауло, тем, что мы видим вкрапление гетторизированных фрагментов в достаточно благополучную среду среднего и высшего класса. Уругвайцы воспринимают это как доказательство своей более гуманной культуры - дети из разных слоев общества ходят в одну школу. У России пока есть такая же возможность, ее нельзя отрицать.

АП: Давайте обратим внимание на другие аспекты социального освоения пространства. В СССР мы видели пространства не публичные, а скорее общественные, репрезентативные. Что стало с ними сейчас, вписываются ли они в новую модель пространства?