Но положим, что и в самом деле употребляет он несколько часов ночи на писание; да что ж такое пишет? если записывает подобно цесарю собственные свои дела, то должен быть очень зол и предприимчив, по тому что не имеет в себе нимало важного духа; и я бьюсь об заклад, что записки его не много могут ему принести чести и пользы ближнему. Надобно думать, что он то чувствует и сам; ибо госпожа Фортескю уверяет, что в переписках своих он чрезвычайно скромен, и таит их от всех, как вещь наивеличайшей важности.

Что ты и я любим писать, то нимало не удивительно. Едва только начали мы владеть пером, как единственная наша забава сделалась в наших переписках. Все упражнения наши заключены в пределах нашего дома, и мы провожая сидячую жизнь, можем предавать бумаге тысячи таких невинных вещей и предметов, кои для нас кажутся иногда не малой цены, хотя для другого не могут приносить ни пользы, ни забавы. Но немало удивительно и чудно то, когда может проводить часов по шести за письмом такой человек, которой любит охоту, лошадей, публичные собрания и веселости. Такой человек должен почитаться чудом.

Но каковы бы ни были прочие его пороки; однако ж госпожа Фортескю уверяет согласно со всем светом, что он человек трезвой, и что при всех своих худых свойствах не имел ни когда пристрастия к игре, что в молодом человеке нынешнего века можно почитать не малым достоинством.

Госпожа Фортескю говорит также об одном из его приятелей, с которым он связан теснейшею против прочих дружбою. Ты я думаю помнишь, что говорил о нем и о его знакомцах отброшенной дворецкой. описание его кажется мне несколько справедливо. С долгами своими он почти уже расплатился, и нет надежды, чтобы вошел еще в новые.

Всякой может легко вообразить себе, что человек храброй, просвещенной и прилежной не может никак быть злобным. Самой величайшей его порок состоит в том, что он равнодушен и нерадив относительно своей славы. Наконец из всех слов госпожи Фортескю, г. Ловелас кажется мне человеком порочным. Я и ты почитали его скорым, безрассудным, дерзким и наглым. Из самой ссоры его с твоим братом можно видеть ясно, что старался он всячески скрывать свой нрав, которой в нем весьма высокомерен. Ежели к кому чувствует он презрение, то простирает его до чрезвычайности. При удобном случае не щадит он также и твоих дядьев.

А впрочем обнаруживается он очень ясно по своему тщеславию, которое в нем почти беспримерно. Однако ж со всем тем если бы кто другой имел в себе такие пороки, то был бы совершенно несносен.

Приятной сей плутишка удостоил меня своим посещением, и только что теперь от меня вышел. Видна в нем великая нетерпеливость и ужасное негодование относительно чинимых против тебя поступок, также и опасность, чтобы не могли тебя убедить склониться на делаемые тебе предложения.

Я сказала ему, что имею такие мысли, что не будут никак принуждать тебя согласиться выйти за такого человечка, каков г. Сольмс; и что дело уповательно решится на том, что должно будет отказать и тому и другому.

Ни один еще человек, говорил он, имея столь знатное имение и фамилию не был принимаем столь неблагосклонно от той женщины, для которой претерпел столько обид и посрамления.

Я спросила его с обыкновенною соею вольностью: кто тому причиною, и кто в том может почитаться виновным? И делала его самого в том судьею. Он жаловался на то, что дядья твои и брат подкупают нарочно шпионов, чтобы присматривать за его поведением и поступками. Я отвечала ему, что в таком случае он должен быть очень спокоен; ибо не надеюсь я, чтобы он мог иметь причину опасаться таких за собою присмотров. Он за сие поклонился мне с небольшой улыбкою. Признаюсь тебе, любезная приятельница, что боюсь я, чтобы он не заплатил родственникам твоим за хитрость их собственною их монетою.

Теперь прощай, любезная Кларисса; последнее твое письмо вселило в меня наиболее к тебе удивления, горячности и уважения; и хотя сие письмо и начала я несколько дерзкою шуткою, однако ж надеюсь, что ты простишь меня в том великодушно.

Анна Гове.

ПИСЬМО XIII.

КЛАРИССА ГАРЛОВ К АННЕ ГОВЕ.

в среду 1 марта.

Теперь принимаюсь за перо с теми мыслями, чтобы изъяснить тебе, какие причины побудили моих родственников принимать с такою горячностью сторону г. Сольмса.

Извини меня, что для лучшего объяснения возвращусь я несколько назад, и буду повторять несколько таких обстоятельств, о которых ты уже известна. Когда тебе угодно, то почитай сие письмо прибавлением к прежним моим письмам от 15 и 20 января. В сих обеих письмах описала я тебе непримиримую ненависть брата моего и сестры против г. Ловеласа, и о употребленных ими средствах, чтобы опорочить его в мыслях прочих моих родственников; сказала тебе, что они оказывая ему прежде грубую и презрительную холодность и неучтивость, дошли на конец до того, что учинили ему личную насильственную обиду, от которой произошло известное тебе между им и братом моим несчастное происшествие.

Теперь признаюсь тебе, что в бывшем у меня с теткою моею последнем разговоре, приметила я, что сия брата моего и сестры злость и злоба имеют гораздо сильнейшую причину, нежели то может быть застарелая школьная ненависть и презренная любовь. Они опасаются, чтобы дядья мои не вздумали последовать в мою пользу примеру моего деда. Сей страх произошел в них после бывшего между моих дядей, брата и сестры разговоре, которой мне тетка моя не преминула сообщить, надеясь чрез то склонить принять сторону г. Сольмса.

Несколько уже раз говорила я с тобою об одном нетерпеливом намерении некоторых особ нашей фамилии. Которое состоит в том, чтобы так сказать основать дом; намерение сие не имеет в себе ни чего противного и возмутительного, а особливо со стороны моей матери. Такие предприятия случаются очень часто в богатых фамилиях, которые при всем своем богатстве чувствуют, что не достает им чинов и титулов.

Дядья мои простерли сие намерение на каждого из троих детей моего отца; надеясь, что когда сами они не вступят в супружество, то мы все трое будем иметь довольно достаточное имение, можем вступить в весьма выгодное супружество, и на конец сами собою или чрез наше потомство составим отличную в государстве фамилию. Брат мой с другой стороны будучи единородным сыном, воображал себе, что для сестер его будет весьма довольно награждения, когда каждой из них дадут по двенадцати или по пятнадцати тысяч фунтов стерлингов; все же фамильное имение, то есть моего деда, отца и обеих дядей со всеми собственными приобретениями, и с имением крестной его матери могут ему составить очень знаменитое богатство, с которым он может надеяться достигнуть до достоинства вельможи. Честолюбие его не могло меньше сего простираться.

Наполнивши голову свою такими мыслями начал он еще заранее чваниться, высокомериться и величаться. Говорил не редко, что дед и дядья суть ничто иное как его управители; что никто еще не имел лучшего против его состояния; что дочери в фамилии делают великую расстройку и замешательство. Сие гнусное и подлое выражение выговариваемо было им столь часто, что сестра моя, почитающая ныне младшую сестру за препону, предлагала мне тогда учинить против корыстолюбивых и хищных намерений моего брата заговор, и оному противиться сколько нам будет можно.

Когда же открылась духовная моего деда, о которой я прежде того столь же как и она была неизвестна. Тогда брат лишившись некоторой части своих надежд начал оказывать свою ненависть против меня. Между тем также и все тем по видимому были недовольны. Хотя я была любима всеми; однако ж отец, дядья, брат и сестра почитали тем себя обиженными относительно права и власти. Отец мой не мог спокойно сносить того, чтобы я была в некоторого рода независимости.

Я желая избавиться от возбужденной против меня ненависти, оставила в расположение моего отца не только данную мне землю, но еще сверх того и знатную сумму денег, назначенную мне по смерти моего деда. Оставила для себя не большое жалованье, какое давалось мне и прежде того на мелкие мои расходы и забавы, не прибавляя оного нимало, дабы не навлечь на себя еще больше зависти. Но как таким моим поступком умножила я к себе любовь и благосклонность моего отца и дядьев, то брат и сестра не преставали стараться вредить мне потаенным образом всячески сколько им было можно. Теперь причина ненависти их мне известна; но я не употреблю на то ни малейшего внимания; ибо знаю, что исполняю мою должность, и нимало ее не преступаю. Когда брат мой вступил во владение своего имения, то сия перемена учинила нас всех благополучными. Он поехал осматривать свои деревни и отсутствие его умножило спокойствие наше еще более. За сим следовало предложение Милорда М*** для моей сестры. Казалось, что счастие наше возрастает. Я сказывала тебе, сколько сестра моя была несколько времени весела и довольна.

Известно тебе, каким образом уничтожилось сие дело, и как оно переменилось.

Но приезде брата моего из Шотландии нарушилось наше спокойствие. Белла, как я то уже дала тебе знать, говорила открытым образом, что она отказала г. Ловеласу из презрения его поступок и нрава. Сие самое побудило брата моего соединиться с нею за одно. Начали они оба совокупно унижать и порочить как г. Ловеласа, как и всю его фамилию, которая не заслуживает ни чего больше, кроме одного почтения. Сие самое и было причиною произошедшего между ими и дядьями моими разговора, которой происходил следующим образом.

Они ругали его по обыкновению своему самыми язвительнейшими словами. Дядя мой Антонин слушавши их долгое время терпеливо, на конец сказал им, что,,сей молодой человек поступал так, как было должно честному и учтивому кавалеру; равным образом и племянница его Клари вела себя очень благоразумно. Что нельзя желать лучше и пристойнее сего союза для нашей фамилии, потому что г. Ловелас имеет довольно знатное имение, как то свидетельствуют и самые его злодеи, а впрочем не кажется он ни мало таковым злобным и порочным, как его изображают; что хотя и можно его несколько упрекать в расточительности, но то есть обыкновенной порок в молодых людях, которой всегда с летами проходит.

Потом описывая им его великодушие изображал им его человеком снисходительным, которой имея около четырех сот тысяч фунтов стерлингов дохода, не налагает никогда на приказчиков своих и арендателей излишних податей и налогов, и любит, чтобы они были жирны, одеты чисто и покойны. Я и сама слыхала от него иногда подобные сему разговоры, которые пересказывал он всегда, показывая вид весьма довольной; между прочим рассказывал также и сие. Один несчастной откупщик просил у дяди моего Антонина некоторого уменьшения подати в присутствии Ловеласа. Когда вышел он с отказом, то г. Ловелас с такою ревностью взял его сторону, что тот человек был призван назад, и просьба его была исполнена. Г. Ловелас вышедши за ним, подарил ему две гинеи; ибо он признавался, что не имеет у себя ни пяти шилингов.

Хотя разговор сей был для меня очень не противен, и я видела в нем довольное великодушие; однако ж не чувствовала в себе ни трепетания сердца, ни в лице краски. Не могла только удержаться от того, чтобы не сказать самой в себе внутренне: если небо бы назначило его для меня, то он не противился бы многим вещам, в которых я нахожу удовольствие. Притом могу сказать также: какая жалость, что такой человек не может быть совершенно добрым во обще для всякого?

Извини мое в таком случае отступление от настоящего описания.

По словам тетки моей, дядя мой прибавил еще к своим словам, что,,сверх родового его имения находится он еще наследником многих зажиточных и богатых имуществ; что во время условия о племяннице его Арабелле Милорд М*** изъяснялся о том, что намерен был учинить в свою пользу сам и обе его сестры, дабы привести его в состояние поддержать его звание, которое смертью Милорда долженствовало уничтожиться, но которое обещали ему доставить, или еще и того знатнее, а именно самое то, которое имел отец обеих сих госпож, и которое за несколько тому времени пресеклось за неимением наследников мужского пола. Для сей самой причины и желали нетерпеливо его женить; наша же фамилия казалась довольно сильною для составления сих трех знатнейших домов. Он признавался без затруднения, что желал бы сего союза тем более, по тому что с породою и богатством г. Ловеласа казалось ему, что племянница его Кларисса увидит себя некогда супругою Великобританского вельможи.,,

Дядя мой Юлий по видимому не противореча мыслям своего брата говорил:,,Что относительно союза с г. Ловеласом видит он только одно затруднение, по причине его нрава и поступков; тем наипаче что отец мой мог учинить все желаемые им выгоды как Белле, так и моему брату; также что брат мой имеет теперь в обладании довольное имение, доставшееся ему по завещанию от крестной матери его Ловелль.,,

если бы имела я прежде все сии сведения, то не столько бы удивлялась различным обстоятельствам относительно поступок со мною моего брата и сестры, и приняла бы лучшую и большую осторожность.

Ты легко можешь себе представить, какое сии слова в брате моем сделали впечатление. Он тем не был доволен, что оба его старика говорили ему такие речи.

С первых своих лет нашел он способ заставить себя бояться и как будто бы почитать всю свою фамилию, относительно пылкого своего нрава. Сам отец мой способствовал тому очень много потачкою, по тому что он у него один сын, и подпора всей фамилии. Между тем не думает он исправить в себе сей порок ни мало.

Посмотри, любезная сестра, сказал он тогда Белле страстным голосом не смотря на присутствие моих дядей; посмотри, в каком мы состоянии. Надлежит нам быть весьма осторожным. Небольшое молчание может нам доставить немалые выгоды как в сердце наших дядей, так и у нашего деда.

От сего самого времени могу я соображая все обстоятельства видеть очень ясно, что брат мой и сестра обходятся со мною иногда как с таким человеком, которой обходится со всем по их желанию, а иногда как с подлою тварью, преданною общему им злодею. Вижу также и то, что и согласие их происходит единственно от взаимной их выгоды, для которой стараются они употребить все силы чтобы разорвать, тот союз, которой с намерениями их ни как не согласен.

Но каким образом могут они надеяться в том успеха, после объявления обеих моих дедей?

Брат мой нашел к тому средство, сестра моя видит не иначе как его глазами. Согласие сие произвело тотчас раздор в нашей фамилии. Г. Ловелас принимаем был от часу холоднее. Но как он не мог сносить грубых их и презрительных видов, то и дошло дело до личных язвительностей; а на конец произошла и несчастная та встреча. Теперь предприняли они оспаривать у меня наследство моего деда; а я не пользуясь нимало выгодами данной мне независимости, должна зависеть от воли моего отца, которому известно гораздо лучше, что для меня полезно. Вот что теперь говорит вся наша фамилия.

Но если соглашусь я на их волю, то сколь по мнению их будем мы все благополучны! сколько подарков, сколько других вещей получу я от каждого из моих друзей и приятелей! а к тому ж имение г. Сольмса столь знатно, и предложения его столь выгодны, что я всегда буду иметь способ всех их перевысить, ежели намерения моих доброжелателей останутся без успеха. В таких будучи мыслях находят теперь во мне такие свойства, и достоинства, которые сами собою могут быть равновесием для великих данных мне с его стороны выгод, которые и его самого учинят мне обязанным. Уверяют меня, что он и сам думают таким же образом. Чего же мне то будет стоить? Только единого действия, предписанного должностью, и сходственного с моим нравом и свойствами.

Вот что представляют моему отцу и дядьям, дабы склонить их на свои мысли, однако ж я опасаюсь того, что брат мой и сестра имеют намерение меня погубить, будучи со мною вместе. если имели они другие намерения, то не употребили ли бы их тогда, когда я приехала от тебя?

Между тем всем служителям приказано оказывать г. Сольмсу глубочайшее почтение. Его иначе не называют как великодушным и щедрым г. Сольмсом. Однако ж все сии приказания не означают ли очень ясно, что он того сам собою приобрести не может? Во всех его посещениях не только обласкан он господами, но и почитаем за идола от всех домашних служителей.

Какой стыд! находить благородство в предложениях такого человека, которой имеет столь подлую душу, что признается чистосердечно, что ненавидит собственную свою фамилию; и столько зол, что вознамеривается похищать справедливые надежды всех своих ближних, которые имеют в помощи его необходимую нужду. Он хочет укрепить мне не только все свое имение; но в случае, ежели я умру не оставив по себе детей, утвердить его моей фамилии. Не довольно ли побудительных причин для меня его презирать? Человек произошедшей из ничего! не опасаюсь того сказать нимало; ибо он не рожден для столь великого обладаемого им богатства. Не думай ни как, чтобы я могла утвердить на нем мой выбор. Будь уверена, что одни родственников моих мне о нем предложения становятся для меня несносны.

Однако ж сим только одним стараются они отдалить г. Ловеласа. Все уверены, что я не устою ни как против предлагаемых мне выгод бракосочетанием моим с г. Сольмсом, а особливо с тех пор как увидели возможность обратить вотчину моего деда с немалым притом имением на сторону сего человека; приводя многие примеры таких возвратов в гораздо отдаленнейших случаях; сестра же моя повторяет старинную пословицу, что ни когда не худо иметь надежду получить большое наследство. Сольмс же между тем веселясь внутренно своими надеждами, сколь они ни далеки и ни сомнительны, получает себе их подпору и подкрепление одними только обещаниями и ласкается присовокупить мое имение к своему.

Кажется мне, любезная приятельница! что сии причины побуждают входить родственников моих в его пользу с такою горячностью. Позволь хотя здесь оказать тебе мое сожаление о правилах моей фамилии, которой предлагаемым мне причинам трудно для меня будет сопротивляться.

Но каким бы образом ни обратилось дело между Сольмсом и мною, однако ж видно, что намерения брата моего идут с успехом; то есть, уговорил он отца моего утверждать свои мысли, и требовать согласия моего по должности.

Мать моя ни когда воле отца моего не сопротивлялась, и последовала оной всегда беспрекословно.

Дядья мои, будучи загрубелыми своенравными стариками, и гордясь своим богатством, хотя впрочем были и честные люди, однако ж думали всегда, что имеют право требовать от детей совершенного повиновения. Сговорчивость матери моей утверждала их в таких мыслях еще более.

Тетка моя Гервей будучи в замужестве своем не очень благополучна, и бывши может быть некоторым образом фамилии нашей несколько обязанною, не смела отворить рта в мою пользу против утвердительной воли отца моего и дядьев. Сие самое как ее так и матери моей молчание почитаю я в сем случае ясным доказательством тому, что и отец мой совсем уже решился.

Поступок, учиненной с достойною госпожою Нортон служит тому плачевным подтверждением. Знаете ли вы какую нибудь женщину, коей бы добродетель заслуживала больше уважения? все они отдают ей сию справедливость; но как она не богата, и не может мнению своему дать не оспоримого подтверждения, то и отказано ей посещать наш дом и иметь со мною переписку.

Ненависть к Ловеласу, увеличивание фамилии, и отцовская власть! сколько сил против меня соединенных? и одна из сих причин довольно бы была достаточна учинить перевес на свою сторону.

Брат мой и сестра торжествуют. Они говорят, что подрезали мне крылья; Анна то у них подслушала. В таком случае говорят они правду; ибо брат мой может теперь принудить меня следовать своей воле к несчастью моей жизни, и учинить меня также орудием его мщения против г. Ловеласа; или погубить меня в разуме всей нашей фамилии, если я буду в том упорствовать.

Удивляются многие, что придворные люди употребляют различные происки и лукавства для низвержения друг друга; но конечно не стали бы тому дивиться, когда бы увидели, что в частном небольшом доме три человека не могут ужиться между собою согласно.

Более всего беспокоит меня теперь молчание моей матери, которая кажется мне в опасности. Каким образом муж такой женщины, которой сам по себе человек очень доброй, может быть так самовластен и своенравен относительно такой особы, которая доставила фамилии великие богатства? Правда, что они ее и почитают; но почтение сие покупается ею ее снисхождением. Между тем такое отличное достоинство должно бы было доставить ей уважение; и относительно ее благоразумия можно бы было вверить все в ее управление.

Но куда забредет мое перо описывая мои мысли? Каким образом развратная дочь осмеливается говорить с такою вольностью о тех, коим обязана почтением? Несчастное положение такой особы, которая принуждена обнаружить чужие пороки для своего оправдания! ты знаешь, сколько я люблю и почитаю мою мать; то суди, какое должно быть мое мучение видеть себя принужденною опровергать то, к чему и она согласна. Однако ж я обязана то исполнить. Повиноваться сему, есть вещь для меня невозможная; и если не хочу умножить затруднения, то надлежит объявить немедленно мое противоречие; ибо слышала я, что сегодня советовали уже со стряпчими.

если бы рождена я была от родителей, находящихся в Католическом законе, то за счастие бы себе почла заключить себя вечно в монастырь, которой совершенно с мыслями их во всем согласен. Насколько я также сожалею, что одна особа презираема была другою? все бы было заключено и совершено прежде возвращения моего брата, которой бы уже не мог тому сопротивляться. Я бы имела ныне сестру, которой больше не имею, и двух братьев; хотя ни того ни другого ни мало не любила и не почитала.

Но самолюбие моего брата сколькими обладаемо отдаленными надеждами? На какое неисследимое расстояние распростирает он свои намерения? намерения сии могут быть уничтожены малейшими случаями; например: болезнью, или поединком.

Но письмо сие становится уже весьма продолжительно. При всем описании поведений моих друзей полагаюсь я на благосклонную твою прозорливость, и уверена, что ты не покажешь ни кому тех мест, в коих некоторые особы описаны несколько вольно; сие может меня подвергнуть нареканию, что забывала я иногда должность или благопристойность.

Кларисса Гарлов.

ПИСЬМО XIV.

КЛАРИССА ГАРЛОВ К АННЕ ГОВЕ.

В четверг 2 марта.

Анна относя на условленное нами место вышеописанное мое письмо, которое за некоторыми препятствиями не могла я окончить вчера, но окончила уже сего дня, нашла писанное тобою сего утра. Благодарю тебя, любезная моя приятельница, за дружескую твою прилежность. Может быть и сии строки будут к тебе принесены с письмом твоим вместе; однако ж ничего в них больше не будет, кроме одной моей благодарности, и нескольких размышлений о моих опасностях.

Надлежит мне непременно искать случая переговорить с моею матерью, дабы учинить ее моею посредницей; ибо если еще далее будут почитать отвращение мое робостью, то боюсь я, чтобы не вздумали уже назначить и дня. сестры не должны ли иметь друг ко другу родственные мысли и чувствия? не должны ли почитать такой случай общим своим делом? Между тем сказано мне, что моя сестра способствуя намерениям моего брата, предложила в полном собрании с великим жаром, что бы день назначить непременно; и есть ли я откажусь тому повиноваться, то наказать меня лишением моего имения, дружбы моих родственников.

Нет ей нужды быть столько старательною; довольно и одного голоса моего брата без всякой с ее стороны помощи. Относительно какой нибудь новой жалобы, или какого нибудь нового откровения касательного до г. Ловеласа, обязались они все письменно, держать сторону г. Сольмса, которого почитают подпорою власти моего отца, и препоною против Ловеласа, коего считают человеком развратным, и злодеем нашей фамилии. Изрядная, но суетная политика, заставляющая их соединять пользу двух человек, коих хотят разлучить на всегда друг от друга!

Свидетельство дворецкого было не очень в его пользу, и не только утверждено всеми, но и подтверждено еще рассказыванием госпожи Фортескю. Теперь друзья мои получили новые сведения; сие сказывала сестрица девушки моей; они почитают его злейшим из всех человеков. Но что мне до того нужды, доброй ли он человек или злобной? Какое мне в том участие, если бы я не мучима была Сольмсом? Ах! любезная приятельница! сколько я его ненавижу? Между тем все они страшатся г. Ловеласа, но не боятся никак его раздражать. В каком я недоумении, видя себя принужденною иметь с ним переписку для их пользы! сохрани меня Боже, чтобы я была доведена упорными их насилиями до того, чтобы переписка сия учинилась для меня необходимою. Но веришь ли ты, любезная приятельница! чтоб они намерение свое переменили? Я с моей стороны почитаю такую вещь невозможною. Начинаю чувствовать, что самые смирнейшие люди бывают иногда упрямее прочих, когда видят себя преследуемых с такой жестокостью и несправедливостью. Причина тому может быть та, что как они не скоро могут решиться, то самая сия нерешимость делает их медлительными.

Теперь принуждена я сие письмо кончить с великою поспешностью и с некоторою боязнью.

ПИСЬМО XV.

АННА ГОВЕ К КЛАРИССЕ ГАРЛОВ.

Оба твои письма отданы мне совокупно. Весьма для меня бедственно, что родственники мои желают видеть тебя за мужем; и жаль мне, что особа имеющая, подобные тебе достоинства, не имеет покоя от людей столько недостойных, и не имеющих в свое извинение ничего иного, кроме своего высокомерия.

Знаешь ли, от чего сии гордецы кажутся мне столько же презрительными, как и тебе? Сие происходит от того, что родственники твои не столько заражены своими пороками, сколько бы могли тем быть другие; для чего ж? могу ли осмелиться то тебе сказать? для того, что находят гораздо больше сходства между собою; а притом имеет тут также не малое участие и скромничанье; ибо воображают они себе, что их племянница или сестра может быть настоящим ангелом? Но где можно сыскать такого человека, которой бы столько не уверен был сам в себе, чтобы мог возвести свои глаза на Клариссу Гарлов с некоторыми для себя надеждами, или с чувствами наполненными желаниями? И так дерзостные те гордецы, не видящие своих пороков и недостатков, имеют смелость надеяться, между тем как скромное достоинство не смеет из почтительности и рта розинуть. От сего происходят все нападки твоих Симесов, Биронов, Муллинов, Виерлеев и Сольмсов. Все сии мерзавцы рассмотрев твою фамилию не отчаиваются получить на свой союз согласия. Но сравнивая тебя с ними, какая находится великая разность; а с их стороны какое высокомерие?

Между тем боюсь я, чтобы все твои сопротивления не были бесполезны. Ты будешь отдана в жертву гнусному сему человеку; согласишься на то сама; я знаю твою фамилию; она не будет противиться предлагаемым для ее выгодам. Ах любезная и нежная приятельница! столькое число превосходных качеств, такие отменные достоинства, будут в сем отвратительном супружестве погребены! дядя твой повторяет моей матери, что ты должна власти их повиноваться. Власти! не гнусно ли сие слово во устах малоразумного человека, которой ни какой больше не имеет выгоды, кроме того, что родился тридцатью годами прежде другого? Я говорю о твоих дядьях; ибо власть родительская остается всегда священною. Но и сами родители не должны ли в поступках своих сохранять благоразумие?

Однако ж не удивляйся тому, что сестра твоя поступает в сем случае с таким бесчеловечием. К побудительным причинам твоего брата могу я присовокупить еще нечто, могущее обнаружить еще более расположения твоей сестры. Глаза ее, как ты сама признавалась, ослеплены были видом и исканием такого человека, которого она по видимому презирает, но которой и сам удостаивает ее совершенным презрением; но ты еще не сказывала того, что она в него влюблена. Белла имеет нечто гнусное и низкое, даже и в своей гордости, а нет гордее ее никого в свете. Она учинила доверенность о своей любви, о всегдашнем смущении, о бессоннице, и о всем том, что побуждает ко мщению как ее так и любимую ее подругу Бетти Барнес. Предаваться языку служанки! бедная тварь! но малые души, сходствующие между собою, бывают в мыслях своих всегда согласны. Однако ж наложила она на сию девку глубокое молчание; но Бетти желая похвалиться участием в доверенности своей барышни, пересказала то за тайность одной своей подруге, которая также не скрыла того от одной горничной девушки госпожи Лоид, которая рассказала все то подробно своей госпоже. Девица Лоид сказала то мне, а я объявляю тебе, дабы ты могла тем воспользоваться в случае нужды и обстоятельств, как то тебе будет угодно. Теперь не удивляйся тому, что в Арабелле находишь ты непримиримую себе злодейку, а не нежную сестру; можешь уже видеть ясно всю причину грубых и жестоких с ее стороны против тебя поступок. Какое может быть для ее сладостное мщение против тебя и Ловеласа, как выдать свою соперницу за ненавидимого ею человека, и не допустить быть за тем, которого она любит, и сама от него любима! в случаях бешеной ревности и презренной любви употребляли не редко яды и кинжалы. Можно ли удивляться тому, что союзы родства в таких обстоятельствах бессильны, и что одна сестра может забывать другую?

Сия то тайная побудительная причина соединена будучи с завистью и прочими описанными тобою причинами, приводят меня о тебе в опасение. Прибавь к тому еще, что вспомоществует притом такой брат, которой взял власть во всей вашей фамилии, и вошел в то по двум господствующим пристрастиям: корыстолюбию и мстительности, которые побуждают его помрачить тебя и обесславить в разуме всех твоих родственников, что они не престают сплетничать на тебя отцу твоему и дядьям, и толковать в худую сторону все твои слова и поступки, не щадя притом ни мало и г. Ловеласа. Ах! любезной друг! каким образом можешь ты устоять против таких соединенных на тебя ухищрений? Я уверена, что они в состоянии низвергнуть и такого человека, которой гораздо тебя крепче, и больше привык к сопротивлениям. К сожалению моему предсказываю тебе, что ты будешь госпожою Сольмсшею.

Легко также будет для меня угадать и то, от куда пронесся слух; что младшая сестра похитила у старшей сердце ее любовника. Бетти сказывала также, что ты и Ловелас поступали с госпожою ее не очень благосклонно. Не жестоко ли ты поступила в том, что похитила у бедной Беллы ее любовника, которого она только одного и имела; и еще в самое то время, когда она веселилась мыслями, надеясь не только следовать склонности своего сердца; но и подать собою пример всему своему полу, научив их управлять мужчиною шелковыми поводами?

Но возвратимся опять к тому, о чем мы говорили; не остается ни малейшего сомнения в упорстве их благоприятствовать презрительному Сольмсу, и в надежде их на твою снисходительность и послушание для их дружбы, и для собственной твоей славы. Теперь утверждаю я еще более прежние мои тебе советы, чтобы ты сохраняла все твои права, на данную тебе дедом твоим землю. если бы ты меня послушала, то покрайней мере сохранила бы в них к себе хотя наружное уважение; и они скрывали бы в себе всю свою зависть и недоброжелательство, не обнаруживая то так ясно.

Но поговорим о сем обстоятельнее. Не примечаешь ли ты, что брат твой имеет против тебя гораздо больше власти, а особливо когда получил во власть свою знатное имение, и когда ты произвела в некоторых из них желание удержать за собою обладание твоей вотчины, если ты не повинуешься их воле и желаниям? Знаю все то что есть похвальное в побудительных твоих причинах? Но если бы ты имела землю ту в настоящем твоем владении, если бы основала в ней твое жилище с верною твоею Нортоною, которая была тебе покровительницею в детских твоих летах; то неужели думает, что брат пощадил бы тогда тебя более^…^ тебе говорила недавно, что искутения твои соразмерны с твоим благоразумием; но если ты от того освободиться, то превзойдешь всех женщин. Поистине, ты можешь кончить все то одним разом; люди будут удивляться слепому твоему повиновению, ежели ты решиться учиниться госпожою Сольмшею.

С не малым удовольствием читала я описание твое, с какою снисходительностью поступает г. Ловелас со своими откупщиками, и какой учинил откупщику твоего дяди небольшой подарок. Госпожа Фортескю удостаивает его названием наилучшего господина. Могла бы я то тебе сказать ежели бы почитала за нужное внушить в тебя несколько больше к нему почтения. Одним словом, случаются многие такие качества, которые могут учинить человека сносным когда ему еще нет пятидесяти лет; но до сего возраста сожалею я о той женщине, которой он достанется уделом; надеюсь что до того времени уморит он может быть целую дюжину женщин. Но не станем отступать от начатой нами материи. Веришь ли ты, чтобы откупщик твоего дяди не заслуживал похвалы, ежели то правда, что получив от г. Ловеласа две Гинеи заплатил из них тотчас, чем должен был своему господину? Но что должно думать о господине, которой имел дух то взять, хотя и знал очень твердо, что у откупщика его не было ни копейки, и которой по отъезде г. Ловеласа был столько бесстыден, что не преминул хвалить его честность? если сии справедливо, и если бы господин тот не был столь близкой роднею моей приятельнице, то назвала бы я его гнуснейшим подлецом на свете. Однако ж может быть обстоятельства те увеличены слишком больше, нежели они в самом деле. Весь свет расположен противу скупых очень неблагосклонно; и они не заслуживают ни каких других чувствий, по тому что ни о чем больше не стараются, как только сохранять с великою рачительностью то, что предпочитают всему свету.

Ожидаю первого твоего письма с великою нетерпеливостью. Сделай милость не поскучай никакими подробностями. Я мыслями моими и чувствами ни чем кроме тебя не занимаюсь, и беспокоюсь чрезвычайно о всем том что только до тебя касается.

Анна Гове.

ПИСЬМО XVI.

КЛАРИССА ГАРЛОВ К АННЕ ГОВЕ.[6]

В пятницу 3 Марта.

Ах! любезной друг! что мне надобно было вытерпеть, и что я претерпела? Опыт на опыте, совет сверх совета, переговоры на переговорах. Но если такие права и законы, которые бы могли утверждать какое нибудь постановление и уверительность для человека относительно сердца имеющего к нему ненависть и презрение?

Надеюсь еще, что мать моя успеет сколько нибудь в мою пользу. Но тебе должна описать все мои мучения и напасти. Употребила я уже на то всю ночь; ибо о многом надобно тебя уведомить; а при том желаю то исполнить со всею подробностью.

В последнем моем письме предварила я тебе мои страхи; они основаны были на одном бывшем у матери моей с теткою моею разговоре, которой Анна нашла способ подслушать. Бесполезно будет рассказывать тебе все мелкие подробности, по тому что они обнаружились сами собою в словах моей матери, с которою я за несколько пред сим часов говорила.

Сего утра сошла я к завтраку, имея сердце угнетенное всем тем, что мне Анна рассказывала вчерашнего дня после обеда. Надеялась я найти случай говорить о том моей матери, ласкаясь внушить в нее к себе несколько жалости; и для того намерена была идти за нею в ее горницу. Но несчастью несносной Сольмс сидел между ею и моею сестрою с некоторым видом уверительности, которая взглядами его тронула меня чрезвычайно и показалась обидною. Ты знаешь, любезная приятельница, что ни что в отвратительном человеке не может быть приятно.

если бы остался он на своем месте, то все бы прошло спокойно; но гнусное то животное вздумало вставши пойти к тому стулу, которой Стоял подле того места, где я сидела; я старалась его от себя удалить, под видом будто бы очищала место для себя, и села показывая великую досаду и неудовольствие. Ни что остановить его было не в состоянии, человек сей уверен в себе с лишком много; смел и дерзок. Я удивилась и ужаснулась видя его подвигающего свой стул ко мне ближе, и помещая на нем гнусную свою особу. Все слышанное мною представилось тогда моему воображению; и поступок сей столько мне был несносен, что я пересела на другой стул. Признаюсь, что ни как не могла скрыть в себе моей досады; а сим подала брату моему и сестре великие выгоды над собою, чем они воспользоваться и не преминули. Однако ж проступок сей учинен против моей воли, и я иначе не могла ничего сделать; или лучше сказать, не знала сама что делала.