Приметила я, что брат мой в великом находится сердце. Когда он бывает сердит, то всякому сие из лица его приметно. Кларисса! сказал он мне жестоким голосом. Братец, отвечала я поклонившись ему с великою учтивостью. Я трепетала. Первое мое движение состояло в том, что подвинула я свой стул к зеркалу гораздо ближе, и на него села. Лице мое тогда в чрезвычайном огне пылало.

Раздавай чай, сказала мне мать моя; сядь подле меня, любезная дочь, и потчивай нас чаем.

С великою охотою пошла я на тот стул, которой был оставлен презрительным тем человеком. Ласковость матери моей привела меня несколько в себя и успокоила. Во время завтрака сказала я г. Сольмсу слова два единственно в угодность моему отцу. И гордые души бывают иногда снисходительны, сказала мне сестра моя тихим голосом показывая вид торжества и презрения; но я притворилась, будто бы слов ее не слыхала.

Мать моя была самая благосклонность. Я спрашивала ее: нравится ли ей чай? она отвечала мне на то с ласковостью, называя любезною своею дочерью. Такое ободрение несколько меня возгордило; я ласкала себя, что от отца моего не будет мне никаких предложений; по тому что и он говорил со мною ласково и благосклонно. Теперь остановлюсь я при некоторых небольших подробностях, которые однако ж доведут нас и до больших, как ты то сама увидишь.

Перед окончивнием завтрака отец мой вышел, вызвав за собою мою мать, сказывая ей, что сообщит ей нечто нужное. сестра моя и тетка оставшись несколько времени с нами также из глаз наших скрылись.

Брат мой сказал мне презрительным голосом вставая со своего стула; постой сестрица! я покажу тебе одну редкость за которою теперь схожу. Выговорив сие вышел и запер дверь за собою…

Начинала я понимать, к чему все сии приуготовления клонились. Я встала; мерзавец стараясь произнести несколько слов встал также, и начал приводить в движение кривые свои ноги, чтобы подойти ко мне по ближе. Признаюсь, любезная приятельница, что все для меня в нем противно и несносно. Пойду сказала я ему, избавить брата моего от труда принести мне свою редкость; прощайте, государь мой! он стоял разинув рот и старался меня оставить; однако ж я вышла за моим братом, которого увидела идущего с моею сестрою в сад, хотя время было и очень дурно.

Едва только вошла я в свой покой, как думала послать Анну к моей матери, просить позволения прийти к ней для некоторого с нею переговора; и спустя несколько минут горничная ее девушка Хорея пришла за мною проводить меня в ее кабинет. Анна сказала мне притом, что отец мой лишь только теперь от нее вышел с лицом гневным и сердитым. Тогда почувствовала я в себе от посещения сего столько же страха и опасения сколько прежде имела на то желания.

Между тем я сошла, и подходила к горнице моей матери с великим трепетом и дрожанием сердца.

Мать моя приметила во мне мое замешательство; садясь на стул простерла она ко мне свои руки и сказала мне с приятною улыбкою; Поди ко мне, дочь моя! к чему в тебе такое смущение? Сия ласковость и благосклонность усугубили во мне мои страхи, но мать моя старалась меня успокоить.

Дражайшая родительница! сказала я ей бросившись в ее объятия, и прижавши к ее грудям мою голову.

Дочь моя! любезная дочь! отвечала она мне; удержи твои ласкательства, и дай мне с тобою изъясниться. Слезы мои текли по ее груди, и я также чувствовала шею мою омоченную ее слезами. Какая была нежность во всех ее выражениях! встань любезная Кларисса! говорила она; дай мне видеть лице твое, которое для глаз моих всегда мило и приятно. Ах! любезная дочь! дочь моего сердца! от чего происходят сии рыдания и вздохи? Не ужели устрашающая тебя должность приводит в такое движение, прежде нежели ты меня успела выслушать…? Однако ж я рада тому, что ты предугадываешь наперед то, что я говорить намерена с тобою; ты избавляешь меня от затруднения открыть тебе то, что и для меня самой тягостно чрезвычайно.

Потом вставши подвинула к своему стулу другой, и приказала мне на него сесть. Я. утопая в слезах и страшась всего слышанного, произносила только одни вздохи. Подвинула она стул свой к моему еще ближе, обняла меня, и прижимая лице мое к своему сказала: дай же мне выговорить, когда сама говорить не можешь; слушай.

Ты знаешь, любезная дочь! с каким терпением сношу я все, чтобы только восставить между нами мир и согласие. Отец твой весьма милостив и снисходителен, имеет преизрядные намерения; но ни в чем не хочет видеть противоречия. Примечала я иногда твое обо мне сожаление, когда принуждена я была ему во всем уступать.

Слабость сия делает ему очень мало чести; но мою увеличивает гораздо более; однако ж если бы я могла его удержать, то не желала бы никак иметь лучшей сего выгоды, которая для обеих нас дорога чрезвычайно. Ты будучи девица почтенная, разумная, добродетельная, не захочешь никак умножать мои затруднения, и не пожелаешь поколебать то спокойствие и тишину, которые мать твоя с стольким трудом едва сохранивет. Повиновение лучше всякой жертвы. Ах! любезная Клари! обрадуй мое сердце, сказавши мне, что страхи мои напрасны. Вижу ясно, в какое привожу тебя смущение и замешательство; вижу в каком смятении твое сердце; но оставлю тебя на несколько времени в покое; не отвечай мне теперь ничего; ибо в сие время бросилась я перед нею на колена с распростертыми руками, стараясь ей ответствовать. Я не приготовилась к твоим жалобам; но даю тебе время собраться с мыслями, и прошу тебя употребить материнскую мою горячность в свою пользу.

Сказавши сие, вышла тотчас в другую горницу отирая свои слезы. Я также в слезах утопала, и огорчительные движения моего сердца соответствовали совершенно всем моим предчувствиям.

Мать моя возвратилась с большею против прежнего твердостью. Я стояла еще на коленах, преклонив голову к тому стулу, на котором она сидела. Взгляни на меня, любезная Кларисса! перестань огорчаться. Нет, нет, дражайшая родительница! нет… вставши хотела я продолжать; но она предупредив меня, подняла с коленей и начала наперед сама следующим образом: нет нужды в таком уничижении; надлежит повиноваться; надобно сгибать сердце; а не колени; дело уже решено совершенно; и так приготовься принять твоего отца так, как должно, и как он того желает; вообрази себе, что от той четверти часа зависит спокойствие моей жизни, удовольствие всей фамилии, и собственная твоя безопасность относительно сильного человека. Наконец, приказываю тебе, ежели ты уважаешь мое благословение, решиться быть за господином Сольмсом.

Слова сии поразили сердце мое смертельным ударом; я упала без чувств и памяти; пришедши в себя увидела, что нахожусь между наших женщин; шнурованье на мне было распорото, и лице мое покрыто полотенцем, намоченным крепкими духами. Матери моей тут не было. Правда, что если бы оказано было мне снисхождения и ласковости меньше, и если бы несносное мне имя не коснулось моему слуху, или бы сказано мне было не с такою решительностью, то могла бы я еще несколько в силах моих поудержаться. Но каким образом услышать из уст любимой и почитаемый мною матери то, что я должна быть супругою г. Сольмса, или лишиться ее благословения.

Пришла за мною Хорея в другой раз, и сказала мне, что мать моя чрезвычайно беспокоится о случившемся со мною происшествии, и ожидает меня к себе, лаская себя надеждою в моем повиновении. Я никакого ей не дала на сие ответа; и чтобы могла сказать? опершись на руку моей Анны, пошла в свой покой, и там предалась течению горестных моих мыслей и воображений.

Между тем вошла ко мне моя мать. Радуюсь, говорила она входя, что имею случай прийти в твою горницу. Но не смущайся, Клари! и не беспокойся; не уже ли не почитаешь меня своею нежною и снисходительною матерью? не огорчай меня твоим огорчением; не причиняй мне прискорбия, когда я намерена подать тебе утешение. Пойдем, любезная дочь! в книжной твой кабинет.

Взявши меня за руку, посадила подле себя; и осведомившись о моем здоровье, сказала мне после многих околичностей, что расположение всего того дела взяла она с отцом моим на себя. Но выслушай меня наперед, продолжала она со вниманием; после того дам я тебе говорить свободно. Тебе не безызвестно, какая причина и предмет посещений г. Сольмса.

Ах? матушка…

На перед слушай, а говорить будешь после. Правда, что нет в нем всех тех свойств, какие бы желать было можно; но он человек честной, не имеющей в себе ни какого порока…

Как никакого поро…

Послушай; дочь моя! не перебивай моей речи. Ты поступала с ним не худо; мы видели с удовольствием…

Ах! матушка! позвольте мне сказать…

Послушай, Кларисса! я бы уже давно кончила речь мою, если бы ты меня не перебивала. Такая добродетельная девица, какова ты, не может конечно любить развратного вертопраха. Я думаю, что ты имеешь столько любви к твоему брату, что не захочешь выйти за такого человека, которой едва не лишил его жизни, угрожал твоим дядьям, и пренебрегает всю нашу фамилию. Давши тебе довольное время на размышление, решились мы наконец избавить тебя от презрительного того человека. Отвечай мне; я имею право того от тебя требовать; не уже ли ты предпочитаешь его всем прочим? Но не дай того Боже! ибо тем приведешь всех нас в стыд и посрамление. Однако ж скажи мне; не ужели чувствуешь в себе к нему непреодолимую склонность?

Поняла я, какие могут быть следствия моего ответа, если скажу ей, что к нему никакой склонности не имею.

Ты в замешательстве, и мне не отвечаешь, сказала мне моя мать вставая со стула; нет, ни когда уже от сего времени не буду взирать на тебя благосклонными глазами.

Ах! дражайшая родительница! не отнимайте у меня жизни переменою вашего сердца. Не замедлила бы я никак моим ответом, если бы не опасалась, что будет он истолкован превратно. Но как бы то ни было; однако ж устрашаясь угроз ваших я буду говорить непременно. Признаюсь вам, что не знаю в настоящем совершенстве собственного моего сердца, и не могу вам сказать, свободно ли еще оно, или несвободно. Сделайте милость, изъясните мне, в чем поведение мое можно порочить, когда принуждают меня в супружество с человеком без всякого разума и рассудка, для избавления меня… Увы!… от чего?… Заклинаю вас, дражайшая родительница! принять славу мою и честь в собственное ваше хранение. Не допускайте дочь вашу быть ввергнутой в такое состояние, какого не желает она ни с каким человеком на свете.

Хорошо Клари! но правда ли то, что сердце твое свободно!

Ах! любезная родительница! покажите надо мною все обыкновенное и всегдашнее великодушие вашего сердца, и не принуждайте меня к такой решительности, которая ввергает меня в ужас и отчаяние.

Дай мне кончить речь мою. Ты видела, Клари! из всех моих против тебя поступок, всю горячность нежной матери; думаю что приметно тебе и то, что дело сие приняла я на себя с великою трудностью и негодованием; ибо предлагаемый тебе человек не имеет в себе всего того, что бы я в нем найти желала.

Матушка! извините меня, что я перебью вашу речь; возможно ли то почесть с моей стороны неблагоразумием относительно того человека?

Не перерывай моей речи! твое ли дело делать мне вопросы и входить в рассуждения? Ты знаешь, что такая смелость была бы у тебя с другими без всякого успеха; но со мною дерзаешь ты поступать таким образом уверяясь на мое к тебе снисхождение.

Ах! что могу сказать? что буду делать? В каком я теперь состоянии, когда запрещают мне и рассуждать.

Перестань Кларисса!

Матушка! прошу у вас прощения припадая к ногам вашим! все мое удовольствие и всю мою славу полагала я в том, чтобы вам повиноваться. Но обратите глаза ваши на того человека; увидите сами, насколько вид его несносен.

Клари! Клари! теперь вижу я уже очень ясно, какою особою занято твое воображение. Г. Сольмс для того только кажется тебе противным, что ты делаешь ему сравнение с другим; он тебе противен для того, что есть другой для глаз твоих его приятнее.

Однако ж матушка! все поступки его также весьма отвратительны; вид его не изображает ли ясно его душу? сей другой для меня не существует и никогда существовать не будет. Избавьте меня только от того, которого сердце мое ненавидит. И так ты вздумала предписывать законы твоему отцу! не уже ли думаешь, что он будет сносить то терпеливо? Не говорила ли я тебе, что от сего зависит мое спокойствие? Самая сия возложенная на меня комиссия для меня тягостна и несносна; не уже ли ты не сделаешь ни чего для твоей матери? Не отказывала ли ты всем предлагаемым тебе особам? если не заставляешь нас угадовать причину твоего сопротивления, то послушайся и сдайся; ибо когда нибудь надобно будет сдаться; или оставить людей в таких мыслях, что ты всю твою фамилию презираешь.

После того она встала и хотела выйти; но остановясь у дверей опять ко мне возвратилась. Не скажу ничего, говорила она, в каком я тебя оставила положении. Дело уже решено совершенно. если ты уважаешь родительское благословение и спокойствие всей фамилии, то согласись повиноваться. Оставляю тебя на несколько минут, чтобы размыслила ты о всем том подробно. Постарайся о том, чтобы я нашла тебя такою, как желаю; и если сердце твое свободно, то пусть повинуется должности.

Мать моя через полчаса возвратилась, нашла меня утопающую в слезах, и взявши меня за руку сказала: Признаю мое против тебя заблуждение, и чувствую, что напрасно противилась твоим усилиям; теперь вижу, что отказы твои происходят ни от чего иного, как только от моего снисхождения.

Ах? матушка! пожалуйте того не говорите, и не мыслите таким образом.

если бы я была тому причиною, продолжала она, и если бы в моей было власти освободить тебя от требуемого повиновения, то все бы учинила для тебя охотно.

Кто бы мог подумать вступать в супружество, видя столь нежную мать в опасности погибнуть, или лишиться всей своей свободы?

Когда пришла я сюда в другой раз, говорила она, то не хотела слушать слов твоих, потому что, знала уже на верно, что найду в них одно твое упрямство и сопротивление. И в том также ошиблась я не мало. Молодая девица любящая рассуждать, и хотящая быть убежденною рассуждениями, не может слышать никаких себе противоречий. И так в третий сей приход вознамерилась я выслушать все то, что ты мне говорить ни будешь. Благосклонность моя должна произвести в тебе благодарность; должна поколебать твое великодушие. Ежели сердце твое в самом деле свободно, то посмотрим, каким образом внушит оно тебе оказать мне услугу и обязанность. И так буду тебя слушать терпеливо; однако ж наперед тебе сказываю, что все твои возражения и отговорки тщетны и бесполезны.

Какое ужасное объявление! однако ж, матушка! хотя то приносит мне некоторое утешение, что вы чувствуете ко мне сожаление.

Будь уверена как в нежности моей, так и в сострадании. Но для такой благоразумной девицы какова ты, и с сердцем свободным, нет до красоты лица ни малой нужды.

Не ужели ставите вы ни во что отвращение, когда дело идет до сердечных обязательств? Ах! матушка! каким образом вступать в супружество, когда сердце поражено отвращением с первого взгляда, и рана та должна потом растравляться ежеминутно.

Знай, Клари! что сие ничто иное есть, как действие твоего предубеждения. Не подавай нам причины почитать всегда похваляемую в тебе твердость упрямством и своенравием.

Однако ж, матушка! г. Сольмс…

Ну, что? Г. Сольмс? человек честной, добродетельной, великодушной.

Он честной человек? он добродетельной, великодушной…

Никто не отрицает в нем таких качеств.

Честной человек чиня предложения свои посторонней фамилии, не ужели лишает родственников настоящего их нрава?

Подумай Клари, что предложения его касаются до тебя, и ты более всех должна об них думать.

Позвольте сказать, матушка! что я предпочитая благополучие богатству, не имея нужды в собственном моем имении, уступив владение оного и распоряжение из единого действия должности…

Перестань хвалиться твоим достоинством. Ты знаешь, что в сем добровольном твоем повиновении не столько ты теряешь, сколько выигрываешь. Но оставим сие. Уверяю тебя, что не весь свет почитает действие сие за велико, и что также отец твой и дядья со временем…

Со временем? матушка! насколько же бесчеловечно поступили со мною брат мой и сестра…

Не хочу ничего слышать ни о брате твоем, ни о сестре. Какие предвижу я от тебя домашние несогласия и неустройства? В самое то время, когда ласкала себя надеждою видеть себе в детях моих утешение…

Прошу Небо, чтобы ниспослало оно свое благословение на брата моего и сестру во всех похвальных их предприятиях. Не будете вы иметь никаких фамильных несогласий, если силы мои позволят мне то предупредить. Скажите мне, дражайшая родительница, что мне еще от них претерпевать должно? я буду повиноваться всему беспрекословно; но прошу вас, чтобы я судима была по собственным моим делам и поступкам, а не по их суждению и толкованию оных.

При оканчивании сих слов, вошел ко мне в горницу мой отец, с таким суровым и грозным видом, что тем привел меня в трепет. Прошедши по горнице раза два или три, подошел к моей матери, и сказал ей: долго ты здесь замешкалась; поставили уже кушать. Кажется мне в словах моих толковать и изъяснять было нечего; довольно было сказать мою и твою волю; но может быть приготовлялась ты к тому разными околичностями. Но пойдем; пусть идет за нами и дочь наша, если только достойна сего названия.

Он вышел, бросив на меня такой строгой и суровой взор, что я не в состоянии была отвечать ему на то ни одного слова, и по выходе его не могла также изъясниться и с моею матерью.

Не ужасно ли сие? любезной друг? Смущение мое тронуло по видимому мать мою весьма чувствительным образом. Она называла меня любезною своею дочерью; обнимала и говорила, что отец мой не знает еще всех моих сопротивлений. Он сам подал тебе случай к извинению, примолвила она; для чего ж ты то упускала? но пойдем, любезная Кларисса! уже накрыт стол; пойдем вместе. Сказавши, сие, взяла меня за руку и повела с собою.

Действие сие привело меня в трепет. Как? сойти, сударыня! не ужели хотите вы дать знать, будто бы мы с вами условливались? Ах матушка! оставьте меня лучше здесь.

Ты можешь рассудить сама, отвечала мне мать моя, что ежели мы останемся здесь долее, то можно будет почесть, что ты не согласуешься должности своей повиноваться. Сего ни как не стерпят. Не сказал ли тебе сам твой отец, что хочет видеть от тебя повиновение, но быть так; оставляю тебя еще и в третий раз; постараюсь извинить тебя сколько можно. Скажу, что ты бы хотела сойти с нами обедать, но твоя скромность…

Ах! сударыня! не говорите мне о сем более, когда…

О! дочь непослушливая! сказала она вставая со своего стула и идучи к дверям; я даю тебе время на размышление; но вздумай то, какие должна я буду принять от отца твоего упреки за мое к тебе снисхождение.

Между тем остановилась она у дверей на малое время, как будто бы ожидала от меня того, чтобы я просила ее изъясниться обстоятельнее.

Ах! матушка! сказала я ей; может ли меня что нибудь тронуть более нежности и снисхождения моей матери.

Мать моя не отвечая мне на то ни слова вышла.

Свидетельствуюсь всем, что все писанное мною настоящая правда, и как уверена в том, что ты никакими касающимися до друга твоего подробностями не наскучишь, то буду и вперед продолжать письма мои все таким же образом. Между тем прошу тебя, ежели нет тебе особливой нужды в Роберте, то присылай его ко мне всякой день, хотя бы я и не успела для тебя ничего приготовить.

Однако ж весьма бы для меня было желательно, чтобы он не возвращался назад с пустыми руками. Очень бы ты была великодушна, если бы столько же часто писала ко мне из одного действия великодушия, сколько я к тебе пишу, будучи побуждена к тому несчастьем! Когда не найду я моих писем на условленном месте то знаю уже, что они в твоих руках. Будь уверена, что я не упущу ни одного случая, когда только улучу время сделать тебе о себе какое нибудь уведомление.

ПИСЬМО XVII.

КЛАРИССА ГАРЛОВ К АННЕ ГОВЕ.

Мать моя пришедши ко мне после обеда сказала, что на вопросы отца моего о добровольном моем повиновении дала она ему знать, что желала бы, чтобы оставить мне всю свободу объявить свои мысли без всякого принуждения, дабы повиновение мое казалось гораздо добровольнее. Сказала ему также и то, что во время его прихода в мою горницу выслушивала она мои возражения, по которым начинает понимать, что я отрицаюсь от всякого супружества.

Отец мой отвечал ей сердитым и свирепым голосом, чтобы я остерегалась приводить его против себя во гнев и негодование.

И так, говорила мне мать моя, пришла я к тебе теперь с таким известием; ежели ты будешь продолжать твое упорство, то каким образом нам с тобою поступать будет должно?

Так матушка! отвечала я; вы отдаете справедливость моим чувствиям, когда сказали, что я не имею склонности ни к какому супружеству; надеюсь, что я в доме отца моего еще не так бесполезна, чтобы можно было желать…

Оставь, Клари, превозносить твои достоинства. Ты исполняла все должности доброй дочери; помогала мне в домашних трудах и заботах, но теперь пожалуй не хвались оным. Довольно уже награждена ты за то пронесшейся о тебе славою. Но теперь все то надобно привести к совершенному окончанию. Есть ли ты выйдешь замуж, то сие будет в настоящем естественном порядке, и весьма бы было желательно, чтобы ты вошла в супружество для благополучия твоей фамилии; потому что тем составишь новое собственное. Ежели все обратится иным образом, то хотя и будет всему конец, однако ж не такой, каковому бы быть должно. Я думаю, что ты меня разумеешь.

Я отвечала ей одними слезами.

Для сего дома сыскала я уже очень хорошую женщину; твоя Нортон кажется мне для сего весьма удобна. Кажется мне, что и тебе она не противна; если ты хочешь, то мы в сем тотчас согласимся.

Но для чего желаете вы ввергнуть меня в супружеское состояние в таких молодых летах, и когда я еще не имею никакой склонности?

Ты конечно хочешь меня спрашивать, для чего мы не назначаем для г. Сольмса твою сестру.

Я думаю, матушка! что вы таким вопросом не огорчитесь.

Послала бы я тебя с таким ответом к твоему отцу. г. Сольмс в предпочтении тебя имеет свои причины.

И у меня также свои причины относительно того, что он для меня несносен.

Сего уже никак стерпеть не можно. Я теперь пойду, и пришлю к тебе твоего отца, которой лучше меня уговорить тебя умеет.

Ах! сударыня! я лучше соглашусь умереть, нежели…

Она не дала мне продолжать далее, положа руку свою мне ко рту. Кларисса! берегись обнаружить мысли твои решительно. если ты со всем непреклонна, то мне уже и делать больше нечего.

Я начала от досады проливать слезы. Вот что наделал мой брат. Вот плоды корыстолюбивых ваших желаний!

Не говори ничего о твоем брате. Он ни о чем больше не старается, как о чести своей фамилии.

И я также не делаю фамилии моей ни малейшего бесчестия.

Так, я то знаю; однако ж ты в том согласиться, что твой отец и твои дядья судят о том гораздо тебя лучше.

Тогда предлагала я ей, что хочу остаться на всегда девицею, и не иначе выйду за муж, как с одобрения всех моих ближних.

если бы я хотела не иметь почтения и повиновения, то последовала бы их воле, а не своей.

Я отвечала ей, что поступками моими никак не заслужила того, чтобы повиновение мое подвержено было таким опытам.

Так, отвечала она мне весьма благосклонно; в поведении моем ни чем мне тебя упрекать не можно. Но ты еще не имела никаких опытов, и как теперь пришло к тому настоящее время, то надеется она, что добродетель моя никак не ослабнет. В молодости детей все родственники утешаются их поступками. Ты показывала всегда весьма хорошие в себе свойства; однако ж по сие время оказывали мы тебе гораздо больше снисхождения, нежели ты нам делала утешения. Настоящей твой возраст самой тот, в котором должно показать опыт; а тем паче, что дед твой поставил тебя в некотором роде независимости, предпочтя тебя всем тем, которые прежде тебя имели на то неоспоримое право.