— А потом? — спросил он.
— Молодец, — похвалил Юрик. — Растешь над собой. Я сам, батыр, не знаю, что будет потом: то ли нас отпустят, то ли пристукнут где-нибудь в тихом месте. Вот так получается.
В ответ Витюня, задвигавшись и задышав, кратко и нелитературно высказал, что он сделает с тем, кто попытается его пристукнуть, а заодно и с тем, кто явно напрашивается на то, чтобы его пристукнули прямо сейчас.
— Что, Поддубный, думаешь, сильный очень? — Юрик насмешливо прищурился. — Подкараулят втихую и насядут — железом своим не отмахаешься, это я тебе говорю. Не знаю, как ты, а я себе уже голову сломал — нет, без нашего пахана не выходит ничего. Как вождь решит, так и будет. Но вот в чем дело, фельдмаршал: пусть лучше нас с тобой пристукнут когда-нибудь потом, чем прямо сейчас. Или у тебя иное мнение?
Иного мнения у Витюни не было. Не было и желания продолжать все тот же бессмысленный спор. Не было уже сил бегать марафоны по горам и долам только для того, чтобы снова помахать ломом там, где укажет вождь. Не было пива. По правде говоря, ничего не было, кроме сидящего рядом болтуна и инструмента, только что выправленного о колено. И, пожалуй, только этот последний не мог подвести в трудную минуту.
Глава 23
Всяк русскому витязю честь воздает…
Взгромоздившись для пущей важности на скользкую колоду, обычно служившую для разделки мяса, и обозревая таким образом всю площадь, Ер-Нан покрикивал на суетящихся женщин:
— Тащи больше, не жалей! Все тащи, что есть! Талви, не тебе сказано? Пуп надорвать боишься или опять мясо из кладовки хорь перетаскал? Что, и мед выпил? Смотри у меня… Ну а ты куда осетра поволокла, не слышала, что было сказано? Осетра на стол! Да не на край ставь, а посередине, дурья твоя голова…
Такого праздника не помнили и старики. Когда по весне угощали храбрых воинов Рыси, подсобивших отбиться от плосколицых, угощение справили честь честью, как велит Договор, а праздника все равно не получилось. Разве это праздник, когда погиб смертью каждый второй мужчина племени, а каждый второй из уцелевших получил тяжкие раны? И пусть закон предков велит веселиться, радуя души павших воинов прославлением их доблести, — горе требует слез, а не веселья.
Совсем иное дело теперь! Убитых можно пересчитать по пальцам, в немногих землянках стоит плач, зато в результате короткой, как вспышка молнии, войны пошатнувшееся могущество племени приросло силой двух присоединенных племен и увеличилось в два, нет, в три раза! Поистине сама Мать-Земля благоволит своим детям, посылая удачу храброму и мудрому вождю и его славному войску! Поистине добрые духи привели к людям Земли хитроумного воина Юр-Рика и несокрушимого богатыря Вит-Юна, шепнув вождю мысль принять чужаков не с мечом, но с почетом. Слава! Слава!!!
На праздник пришли не только свои, но и немало народу от бывших соседей, ныне почти что соплеменников. И то сказать: какому племени дано объединить все народы одного языка? Конечно, племени Земли, ибо и соболь, и выдра, и волк, и любой другой зверь живут на земле. Соболь, правда, проводит уйму времени на деревьях, а выдра в воде, но разве деревья растут не на земле и не по земле текут реки? Нет рек без дна, а дно и есть земля, Мать-Земля, прародительница всякой живой твари. Разве три полусказочных рода, слившиеся в незапамятной древности в одно племя, не согласились после долгих споров, что все они в конечном счете дети Земли? Да в такой крепкий монолит вылилось согласие, словно медь из трех ковшей в одну форму, что теперь уже никто не скажет, каких зверей почитали люди тех родов за своих прародителей!
Гости держались растерянно и робко. Шутка ли: не успели толком взяться за оружие, как проиграли войну и лишь милостью победителя не обращены в рабство с женами и детьми! Гостей пришло немало, отчасти по приглашению Растака, отчасти из любопытства посмотреть поближе на непобедимых воинов из Запретного мира и попытаться понять, как же это случилось, что закон дедов и прадедов оказался нарушен и никто до сих пор за это не поплатился. Стояли, молчали, переминались с ноги на ногу, удивлялись почти дружескому к себе участию. Растак под страхом лютого наказания запретил кому бы то ни было насмехаться над покоренными соседями. Как будто кто-то другой побил их, а не люди Земли! Удивительно и небывало…
Иные гости не только сами явились без оружия, но и привели с собой жен, сразу дав понять: они доверяют слову нового вождя, вождя союза трех племен, и не готовят никакой каверзы.
В добрый час! И тем не менее несколько испытанных воинов Земли не собирались принять участие в пиршестве, а по приказу Растака неприметно держались у края площади, скользя цепкими взглядами по гостям, да и по хозяевам. Мир миром, союз союзом, но случайностей быть не должно. Неосторожный копает яму самому себе.
Разумеется, пришли не все: кто-то остался нести дозорную службу по общей теперь границе, остались заслоны, прикрывающие селения Выдр и Соболей, кто-то попросту побоялся прийти, а кое-кто и не захотел — и все же подобного столпотворения в деревне не случалось никогда. Площадь оказалась мала, часть людства разместилась по прилегающим улочкам. За столами нашлось место для немногих избранных, большая часть устраивалась прямо на земле возле циновок с питьем и снедью. Ер-Нан, усмотрев зорким оком, что свободных мест для почетных гостей почти не осталось, бросил покрикивать, поскользнулся на колоде и, едва не растянувшись, поспешил к столу, опасаясь в глубине души, что вождь укажет ему место возле циновки. Однако заметивший его порыв Растак лишь одобрительно кивнул, отчего Ер-Нан неслышно привизгнул от удовольствия. Скоро, скоро вождь назовет его новым кудесником, да не одного племени, а трех разом! И то, что Скарр, драный пенек, хоть и родной дед, улизнул неведомо куда, из-за чего никак нельзя провести главную часть обряда передачи магической силы, ничего по сути не меняет: как скажет вождь, так и будет, а кто вздумает бурчать, ссылаясь на обычаи старины, тому живо заткнут бурчало. Растак уже может не оглядываться на крикунов.
По правую руку вождя разместился Пуна, и сейчас не расставшийся с соболиной шапочкой, знаком власти над своим народом, по левую — Култ, могучий воин, лишь немного уступающий статями богатырю Вит-Юну. Эти два ратоборца мерили друг друга через стол заинтересованными взглядами. Нос Вит-Юна, хотя и смазанный вчера лучшей целебной мазью, оставался изрядно распухшим, разве что фиолетовые тона полиняли, сменившись бледной прозеленью. Что до Юр-Рика, то он, отмытый и свежий, с чинным видом восседал на скамье рядом с Вит-Юном и, кажется, собирался сегодня держать рот на замке. Уже за одно это Растак был ему благодарен.
А ведь не кто-нибудь, даже не Вит-Юн, а именно Юр-Рик был виновником этого праздника! Растак прекрасно помнил свои сомнения и понимал: не приди тогда меньший из чужаков с предложением поучить воинов по-своему — еще неизвестно, чем кончилось бы дело. Вряд ли он рискнул бы напасть на соседей малым своим войском, даже имея в верных союзниках обоих чужаков и не без оснований рассчитывая на страх сопредельных племен перед выходцами из Запретного мира. Иное дело громить сомкнутым строем многочисленные, храбрые, хорошо вооруженные, но нестройные толпы!
Что ж, теперь у Юр-Рика будет много работы, ибо войско нужно большое и учить его придется заново. Отсрочка необходима. Затем — неизбежно — за Соболями и Выдрами последуют другие.
И все-таки если Растак и не доверял кому-то из чужаков, то в первую очередь Юр-Рику. Чересчур проворен, себе на уме, да и Вит-Юн к нему, как видно, прислушивается. Нет, надо привязать обоих к себе и к племени как можно крепче. И для этого есть средство…
Уже давно ходили по рукам чаши с пивом и медом, простые деревянные, глиняные и медные, а то и серебряные с золотой отделкой. Уже Пуна и Култ, поднимая по очереди единственную цельнозолотую чашу, еще раз поклялись страшной клятвой в верности союзу…
Слова, слова!.. Култ, как и Пуна, покорен с виду, однако же, не в пример Вит-Юну, пришел на праздник в кожаном доспехе с рельефно выкованной медной пластиной, полностью прикрывающей могучую грудь. Потеет, а терпит. Хорошо еще, что оставил дома свое излюбленное оружие — страшных размеров каменную палицу, с которой, одержимый боевым безумием, не один раз свирепо бросался на целый отряд врагов, крушил без разбора щиты и головы и обращал уцелевших в бегство. Как еще состорожничал, не принял боя?.. Не иначе, уже был наслышан от битых Вепрей о несокрушимом Вит-Юне. Вепри с Выдрами граничат и вроде не в ссоре…
Узколобое недоверие. Может, правду говорят, будто мать Култа зачала нынешнего вождя Выдр от сожительства с волосатым кулем, существом могучим, но подобным лесному зверю? Похож… Как бы то ни было, он ошибается, подозревая коварство со стороны Растака. Потом — может быть… Но сейчас оба вождя нужны как подпорки, без них союз рассыплется и, чего доброго, воины Соболя и Выдры предпочтут славную смерть подчинению чужому вождю и служению непонятной им цели…
Если он, Растак, окажется по уму не выше Култа.
И плохо, очень плохо, что удрал неведомо куда старый колдун. Наверняка нашел приют у соседей с заката. А это опасно! Но разве бывает так, чтобы ничем не омрачилась радость полной победы? Нет, такое бывает лишь в старинных преданиях…
Гости и хозяева насыщались с поразительной быстротой. Руками расхватывали жареную оленину, баранину, зайчатину, копченые свиные окорока, нежную лососину; утолив первый голод, тянулись за лосиными языками, шарили деревянными ложками в кадушках с икрой, с моченой брусникой, с горьковатым диким медом. Хозяйки сбились с ног, разнося снедь. В едко дымящих ямах пеклись десятки обмазанных глиной уток, сотни рябчиков. Заливались лаем ополоумевшие от неожиданного счастья собаки: им щедро бросали объедки. Гудошники, увеселявшие пирующих музыкой, попрятав свои гудки, потянулись к угощению — их музыку все равно никто не слушал.
В бездонные утробы гулко лилось пиво, смешиваясь с хмельным медом, с бражкой на лесных ягодах, а то и с редким кленовым напитком, задорого купленным у каких-то иноязычных племен с полудня. И уже — Растак это видел — под хмельные крики кое-где братались воины Земли с воинами Соболя и Выдры, пили смешанную в общей чаше кровь, забыв, что не прошло и трех дней, как они были ярыми врагами и в битве звенели медью о медь.
И был момент на пиру, когда Растак встал, возвысившись между начавшим хмелеть Култом и пьяненьким Пуной, подманил к себе пальцем двух женщин, несомненно этого ждущих: свою сестру, статную Хару, овдовевшую после битвы с плосколицыми, и девчонку Юмми, от которой соплеменники по привычке старались держаться подальше, и заговорил, перекрывая зычным голосом шум пира, отчего тот мало-помалу начал стихать:
— Доблестный Вит-Юн! — Юрик локтем толкнул Витюню в бок, и тот, отложив полуобглоданную лопатку неопознанной жареной скотины и боднув животом стол, неуклюже встал. — Тебе, величайшему из воинов, я отдаю в жены сестру свою Хару, чтобы не была холодна твоя постель, и нарекаю тебя своим младшим братом. Тебе по праву отныне принадлежит место на совете и десятая часть всей военной добычи. Найдется ли здесь голос против?
— Это… — потрясенно произнес Витюня, едва Юрик перевел ему слова вождя, и больше ничего произнести не смог. Тем более что за единодушным ревом одобрения его все равно никто бы не услышал.
Растак поднял руку, требуя тишины.
— Да примет ваш союз Мать-Земля, подарив вам славную жизнь и обильный приплод! Да будут неизменно благосклонны к вам добрые духи! Женщина, иди к своему мужу!
Юрик перевел. Хара, рослая женщина лет двадцати пяти, выглядящая, пожалуй, на сорок, надменно пошла вкруг стола, перешагивая через обглоданные кости и не обращая внимания на гостей, жадно тянущих к ней руки, но не прикасающихся. Очевидно, это входило в ритуал. Подойдя к новоиспеченному мужу, женщина чинно села рядом, небрежно потеснив кого-то широким тазом.
Юрик хихикнул.
— Поздравляю… Отхватил. Харой звать? А ничего у нее хара, не урод какой-нибудь. Не придется прикрывать. Ну, батыр, желаю и я тебе приплода обильного…
— Заткнись, — буркнул Витюня, чья наблюдательность парадоксальным образом обострилась после свалившейся на него неожиданности. — Щас я тебе пожелаю приплода…
— Доблестный Юр-Рик! — и Юрик вздрогнул, услышав голос вождя. Витюня хрюкнул в мозговую кость и пихнул его локтем. Юрик встал, полуоткрыв рот, и глядел на вождя с ужасом.
— Тебе, неустрашимый Юр-Рик, я отдаю в жены Юмми, дочь Гарта, которую люблю, как родную дочь. Пусть не изведаешь ты болезни, имея жену, сведущую во врачевании хворей и ран! Ты получишь двадцатую часть всей добычи. Да примет ваш союз Мать-Земля, подарив вам славную жизнь и многочисленное потомство! Найдется ли голос против?
Не нашлось. Юрик завертел головой и нашел свою суженую. От сердца немного отлегло. Та самая девчонка, которую он когда-то считал пацаном! Та, которая смотрела на него влюбленными глазами, когда думала, что он не видит. Пожалуй, не самый худший вариант, хотя и малолетка… В нормальном мире умный человек с такой не свяжется — кому охота откупаться либо сидеть по презираемой в зоне статье? Но кто и куда посадит его за растление в этом простодушном мире? Здесь небось выходят замуж лет в двенадцать…
— Женщина, иди к своему мужу.
Процедура обхода вкруг стола повторилась, вот только рук к нарядно одетой, цветущей Юмми тянулось куда меньше. Она не обращала внимания. Пусть, пусть!.. Пусть соплеменники говорят и думают что хотят — сегодня свершилось главное, на что еще недавно не было никакой надежды: тот, кто так часто снился по ночам, смешливый Юр-Рик с огненными волосами, теперь принадлежит ей, только ей!..
В эту минуту отступила куда-то даже тревога за дедушку. Юмми была счастлива.
Сам Хуккан силой подвинул, словно мешок, захмелевшего Ер-Нана с глумливыми глазами, освобождая ей место подле суженого… нет, мужа.
— Чего приуныл? — Юрик только раз взглянул на сияющую Юмми и, неизвестно отчего засмущавшись, снова пихнул Витюню в бок. — Не боись, прорвемся. Загса здесь нет. А хоть бы и был… Я тебе не рассказывал, как меня одна чува едва не затащила в загс?
— Нет.
— Невеста в одной машине, я, блин, в другой. С приятелем. Костюмчики, цветочки, ленты, плюшевая зверушка на радиаторе. Едва от дома отъехали, как водила спрашивает: слинять, мол, нет желания? Я репу почесал. Есть, говорю. Он — по тормозам, развернулся, где разворота нет, и ищи нас… Я ему двадцать баксов, а он не взял: такое удовольствие, говорит, выше денег. Э, ты не очень-то пей, у тебя брачная ночь впереди…
Витюня поперхнулся.
— Допросишься у меня…
— Ты недоволен, что ли? — то ли искренне, то ли поддельно изумился Юрик. — Пенек ты неошкуренный. Радоваться надо, женатик! Ты еще сомневаешься? Растак, конечно, не сахар, но далеко не Борджиа. За смертника свою сестру не выдал бы, это я тебе говорю. Теперь поверил, что все идет тип-топ?
— Это ты сомневался, — глухо возразил Витюня.
— Я, не я — какая разница? — Юрик махнул рукой, сбив со стола кувшин и въехав пальцами в миску с икрой. Как видно, тоже пил не одну брусничную воду. — Зато теперь доказано, что хозяева нас не убьют. Если, конечно, не будем дураками…
Витюня оторвал мутный взгляд от своей суженой и, подхватив со стола целую бадейку с пивом, присосался к ней решительно и шумно.
— И не отпустят, — гулко прогудел он в резонирующую посуду.
Глава 24
Полно меня, Левконоя, упругою гладить ладонью,
Полно по чреслам моим вдоль поясницы скользить.
Великое счастье Витюни, что он не понял тех фривольных шуточек и рискованных пожеланий, которыми был осыпан вместе со своей благоверной по дороге к новой землянке — старое жилище отходило Юрику. Чуть только стемнело, галдящая толпа нетрезвых туземцев (а теперь — неужели соплеменников?) проводила его до самого порога, вернее, до земляных ступенек перед занавешенным шкурой входом. «Каждой семье — по отдельной квартире!» — успел сострить Юрик напоследок и тоже дал себя увлечь.
Витюня шел покорно, как на эшафот. В голове, вопреки Аристотелю, — пустота, в душе — тихое отчаянье.
Сильнее всего хотелось удрать — но куда, спрашивается? Увяз… Муха в сиропе. Рыжий хохмач третий месяц кормит обещаниями. Ну правильно, ему тут понравилось! Уж всяко интереснее, чем торговать нижним бельем! И баба эта, что идет по левую руку… Харой звать, что ли? Сестра вождя. Да ну ее совсем с ее имечком и братцем! И с крутыми бедрами!
При мысли об интимной близости с новоиспеченной женой у Витюни начинали слабеть ноги. По правде говоря, сексуальными подвигами в институтском общежитии он никогда не отличался и, в отличие от многих, в половые гиганты лез только в снах. Два-три случайных опыта убедили его в том, что нечего зря терять время и, главное, силы. Проведешь веселую ночку, а завтра не сможешь взять начальный вес и чего-чего только не наслушаешься от тренера! Да и СПИДа Витюня боялся не на шутку. А уж с тех пор, как был унижен смехом одной шлюшки по поводу скромных, несоразмерных громоздкому телу габаритов его мужского достоинства, — впал в тягостное уныние и впоследствии даже со Светкой старался поддерживать чисто дружеские отношения, хотя мог бы…
Что мог бы, ну что?! В торричеллиевой пустоте, царившей в голове Витюни, споро, как бамбук, росло единственное, но паскудное убеждение: сейчас он ничего не сможет! Вообще! Ни с кем! А с этой бабой, скорее всего, — никогда!..
Нет, все-таки был грамм рафинада в этой бочке уксуса: шуточки подвыпивших гостей, провожавших супругов к теплой супружеской постели, не дошли до сознания Витюни, ибо не были переведены — единственного переводчика чуть меньшая толпа провожала совсем в другую сторону. Если бы целомудренный Витюня понял, чего желают ему развеселые туземцы, тупая покорность могла бы внезапно ахнуть таким фугасом, что никому бы мало не показалось! Даже при том, что лом остался совсем в другой землянке, куда сейчас повели рыжего негодяя с его малолеткой…
В помещении, ясное дело, царил полный мрак, однако опасения Витюни насчет того, что под покровом этого мрака он будет с места в карьер подвергнут сексуальным домогательствам, не оправдались: Хара первым делом добыла из очага уголек и, раздув его, затеплила сальную плошку. Надо думать, специально для того, чтобы погасить ее, когда придет время.
Затрещал фитиль, завоняло паленой шерстью. Гвалт толпы на улице постепенно удалялся прочь от дома, кажется в сторону площади — непрошеные провожатые, высказав молодым все, что предписывал обычай, возвращались продолжить пир.
На бревенчатой, черной от копоти стене висел большой лук, видимо принадлежавший покойному мужу Хары, там же, повиснув темляками на позеленевших медных гвоздях, скучали колчан, средних размеров меч и боевой топорик. Приглядевшись к стене, чтобы только не смотреть на супругу, Витюня заметил два свежевбитых, еще не потускневших гвоздя, вколоченных примерно в метре друг от друга и нарочно загнутых кверху с явным предназначением служить подпорками для чего-то продолговатого и, судя по толщине гвоздей, тяжелого. Витюня помотал головой и неожиданно икнул.
Без сомнения, гвозди предназначались для лома.
Та-ак…
«Поймали, да?» — подумалось Витюне при виде этой трогательной заботы и потуги наметить домашний уют. Но больше ему ничего не подумалось. Витюня понимал: окажись на его месте Юрик — он в минуту придумал бы десяток способов отвертеться от исполнения супружеских обязанностей даже без присутствия в поле зрения водителя свадебной машины с тягой к мелким приключениям. А вернее всего, просто-напросто расслабился бы и получил удовольствие — с рыжего станется!
Витюня так и не решился присесть на широкое, заведомо двуспальное ложе, укрытое копнами нежной и, вероятно, ценной пушнины. Ну не хотел, и все тут!.. Стоял, набычась, сопел. Хара долго молчала. Затем она спросила что-то, и голос у нее оказался низкий, грудной, с чувственной хрипотцой. Витюня не понял, но на всякий случай отрицательно помотал головой.
Ох, зря он это сделал! Вероятно, новобрачная то ли поинтересовалась, не хочет ли муж помочь ей освободиться от одежд, то ли просто спросила, не задуть ли плошку. Впоследствии Витюня так и не разрешил этот вопрос. Так или иначе, плошка осталась гореть, а количество предметов, облегающих плотно сбитое тело зрелой красавицы, начало стремительно уменьшаться.
Сначала — тяжелое ожерелье, похожее на оправленную в золото минералогическую коллекцию. За ожерельем последовал и был аккуратно повешен на медный гвоздик расшитый мелким жемчугом поясок. Затем, к ужасу Витюни, женщина распустила завязки на шее и, лениво извиваясь, как толстый удав, начала выползать из длинного и, по виду, тяжелого, какой только всячиной не изукрашенного платья. Освещенный жирным желтым огоньком плошки, взору открылся круглый живот с нависшими над ним тяжелыми ядрами грудей.
— Хоть сегодня-то меня оставь в покое! — жалобным басом, подобным особенно щемящему выкрику геликона в марше Шопена, взмолился Витюня. — Слышь, шла бы ты куда-нибудь…
Ничуть не бывало. Уронив платье на земляной пол, Хара шла не в непонятное ей «куда-нибудь», а прямо на него. При этом на ее лице решительно ничего не изображалось, ни страсти, ни любопытства, ни даже уместного жеманства. Витюня готов был поклясться, что явственно слышит чуть ироничный голос молодого Никиты Михалкова с экрана: «Дело надо делать, дорогой, дело!»
Эх, был бы перед ним мужик, Витюня знал бы, как поступить с приставалой — в смысле, по лбу без замаха, и с копыт долой. На женщину рука не поднималась.
Трепеща, он грузно отпрянул в угол землянки, наткнулся икрой на что-то мягкое, в чем с ужасом опознал ложе, вцепился ногтями в стенку, чтобы не повалиться навзничь, и в таком положении был настигнут.
— Слышь… — в панике бормотал Витюня, неуверенно пытаясь отклеить от себя цепкие руки и губы, — ты бы это… шла бы… Не сегодня бы, а?.. Другого какого найди… Ну не хочу я!..
Затем все смешалось и в мыслях, и в яви. Несчастный объект сексуальной атаки почувствовал, как ловкие пальцы управляются с завязками его рубахи (новой, подаренной Растаком) и штанов, как теплые ладони скользят по телу, подбираясь к предмету, который, как штрейкбрехер, сам потянулся навстречу… Витюня еще раз слабо попытался отбиться, забывшись, пустил в дело ту руку, которой цеплялся за стену, отчего был немедленно опрокинут на двуспальное ложе из мягкой рухляди («У койку!» — мелькнула мысль), а сверху на него навалилось теплое, мягкое и, очевидно, наделенное десятком ловких конечностей, успевавших одновременно блокировать его движения, ласкать и избавлять от одежды. Свет померк.
— Ы-ы-ы… — стонал Витюня, силясь выбраться из-под клубка рук и ног, фантастическим образом принадлежащих всего-навсего одной женщине, и не мог. Мышцы штангиста вдруг отказались слушаться, кроме одной-единственной, которая, впрочем, и мышцей-то не является… Если бы он вдруг сумел выкарабкаться — ей-ей, улепетнул бы в чем мать родила, поставив в стыдное положение себя, супругу и, главное, вождя! Последствия были бы непредсказуемы…
Беда (или удача) его состояла в том, что ничего этого он уже не мог и, подвергаясь акту то ли любви, то ли насилия, первому из многих в эту ночь, лишь по инерции продолжал слабо трепыхаться не в такт исступленным движениям Хары и безостановочно тянул то на одной ноте, то на другой:
— Ы-ы-ы-ы-ы…
Юмми проснулась с рассветом — первый тоненький луч, проникнув через застреху, длинной иглой просунулся сквозь повисший под потолком слой дыма из тлеющего очага, царапнул закопченную стену и пропал. Муж спал, смешно оттопырив нижнюю губу, щекотал плечо рыжеватой бородкой. Любимый человек, родной навеки, отныне, вопреки всему и всем, принадлежащий ей одной…
Осторожно, чтобы не разбудить, Юмми выбралась из-под руки мужа, встала, поправила одеяло и еще раз испытала прилив благодарности к этому человеку. Теперь она как все: не ученица чародея, не опасная колдунья, встречи с которой люди стараются избегать, а просто мужняя жена. Уже никто не осмелится оскорбить ее за глаза, назвав бесноватой шаманкой — как будто она когда-нибудь плясала с бубном, якшаясь со злыми духами! У нее и бубна-то нет…
А ведь никто, кроме Юр-Рика, не взял бы ее в жены, хотя бы и в младшие, из страха оспорил бы волю вождя перед старейшинами и даже перед всем племенем, это Юмми знала наверняка. Один он… Не побоялся, не отказался. Да она и раньше замечала: Юр-Рик смотрел на нее с интересом, то есть когда она перестала притворяться мальчишкой… Другие глядели совсем не так. Он сильный, Юр-Рик, хотя по виду этого не скажешь, он, как и непобедимый Вит-Юн, не поддался самому Хуур-Ушу, и, по правде сказать, неизвестно, сумел бы злейший из демонов справиться с ним или в конце концов сам убежал бы в страхе.
Она вышла бы замуж за любого — не глядя кинулась бы в замужество, как кидаются в омут. Мать-Земля оказалась благосклонна к ней, подарив в мужья любимого человека, сладкую боль низвергнутой девственности и надежду на годы и годы счастья впереди. Чего еще желать?
Если бы не дедушка…
Зачем, ну зачем он ушел? Разве можно так поступать потому только, что вышло не по-его? Ведь она, маленькая Юмми, согнула самого вождя, заставив его поклясться самой Землей-Матерью, что дедушке не будет причинено никакого вреда! И все-таки он ушел… Жив ли он еще? Он же болен!
Если бы не чувство вины…
Поежившись — в землянке под утро стало прохладно, — Юмми осторожно умылась, склонившись над самой бадьей, чтобы плеском воды не разбудить любимого, насухо вытерлась куском холстины и неслышно оделась. Из украшений выбрала простую нитку жемчуга с заурядным амулетом — шлифованной пластинкой полосатого оникса. Деревянным гребнем тщательно расчесала длинные черные волосы, подвела сурьмой брови. Не годится молодой жене чуть свет выскакивать из дому неприбранной — увидят, потом насмешек не оберешься.
И в доме надо прибрать. Очаг переполнен золой, в углах паутина, в пол втоптаны объедки, одежда вон висит нестиранная… С холостяков какой спрос? Где живут, там и сорят. Всякому дому нужен женский догляд. Теперь здесь жить, а землянку за ручьем пусть берет себе Ер-Нан вместе со всеми колдовскими вещами, что в ней находятся. Ей, Юмми, они теперь ни к чему.
Доспех непобедимого Вит-Юна ночевал сегодня под разными крышами с хозяином. Грозная волшебная палка стояла тут же, в изголовье второй лежанки. Юмми осторожно коснулась оружия ладонью, готовая тут же отдернуть руку. От холодного металла, известного, наверно, только в Запретном мире, не исходило никакой колдовской силы. Странный металл… Может быть, магическая сила просыпается в нем только в бою? Или обязательно надо, чтобы люди верили в нее, а иначе она прячется?
Юмми отступила. Пусть волшебным оружием владеет его хозяин, какое дело ей? Особенно сейчас… В сильном сомнении она еще раз поглядела на мужа. Юрик спал и, судя по всему, просыпаться раньше полудня не собирался. Можно два раза сбегать туда и обратно, а потом еще успеть приготовить мужу завтрак.
Так тому и быть.
Чтобы не возбуждать толков, пришлось пройти через площадь. Можно было пробраться задами, но кто-нибудь все равно может увидеть, хотя большинство соплеменников, пропировав едва ли не до утра, сладко спят. Юмми шла, гордо подняв голову. Пусть видят. Теперь она может идти, куда ей вздумается, и не потому, что никому неохота с ней связываться, а по закону. Понятно, если не против муж и Растак…
На площади валялись кучи объедков, и ранние мухи жужжали над бражниками, храпевшими за столами, на столах и под столами. Многие гости заночевали в домах хозяев, но все же деревня оказалась недостаточно велика для всех. Кто потрезвее, выбрали себе место у плетней и, будто в походе, спали прямо на земле, завернувшись в овчины. У воина везде стол и кров.
Поднявшееся солнце торопливо уничтожало скопившийся в низинах туман, густотой напомнивший о скорой осени. Спеша, Юмми свернула с набитой дорожки на едва приметную тропинку — ближайший, хотя и трудный, подъем к седловине Двуглавой. Кожаная обувка сразу пропиталась холодной росой. Мало кто пользовался этим путем, даже воины, отправляющиеся в свой черед жить на Дозорную гору, предпочитали обходить вкруг Плавильной. Дедушка — тот обходил почти всегда, но и кружной путь давался ему с трудом.
На страже у Двери скучал Друл, тот самый паренек, что еще недавно на пару с Изяем караулил по приказу вождя жилище кудесника. И так же, как в прошлый раз, он наклонил копье.
— Нельзя.
— Мне можно, — отважно солгала Юмми. — Вождь велел.
Парнишка задумался.
— Откуда я знаю, — наконец вымолвил он, — что именно велел вождь? Тут недавно колдун, твой дед, приходил, так если бы его не шуганули — что могло бы случиться?
Поделиться книгой: