История жила в предсказаниях — и можно было только восхищаться ими, если даже они были случайным наитием, а не плодом целенаправленного Божественного ясновидения.

Чудесен для всех переход через Альпы.

Большой полководец обставил врага.

Замолкли вдали орудийные залпы,

Солдат не страшат голубые снега.

Практически невозможно трактовать по-иному катрен, посвященный переходу Суворова через Альпы. Учреждая ордена Суворова и прочих русских воителей, он не без удовольствия вспомнил вещие слова прорицателя.

В 41-м, несмотря на тяжелую уверенность в победе, он искал ее подтверждение у Нострадамуса — и без особого труда вычитал развернутое описание краха третьего рейха:

Откажется немец от веры Христовой,

К языческим власть обратится богам.

Душа его будет в темнице суровой,

И он за жестокость поплатится сам.

Снаряды разрушат старинные стены,

И кровь будет смешана с ярым огнем.

Молись, осажденный, боящийся плена.

Ты хищник,

поверженный горным орлом.

Будь проклят, жестокий,

коварный еретик,

Решивший народ и закон изменить!

Сгорит твоя власть, как и ты,

на рассвете,

И прах твой развеянный не воскресить.

ПРОЧИТАЛ, НО НЕ ШИБКО возрадовался, ибо в ту же ночь открыл и иные предсказания. Одно было малозначительное, но очень уж точное — и откровенно раздражало. Про генералиссимуса Франко, давнего, упорного и удачливого врага:

Страна не сорвется в кровавую бездну,

Решительный Франко друзей созовет.

Пускай неприязнь дипломатов

исчезнет, -

Испания силой традиций живет.

“Надо же!.. Из XVI века так точно предсказать! И про кого, про эту мелочь пузатую с кисточкой… Ишь ты, петух испанский, удостоился именного упоминания. А про меня ни гу-гу, как будто имени у меня нет… Кавказец, мать твою так!.. Несолидно как-то… Да и какой он, к черту, кавказец, всего лишь по иронии судьбы…” — мелькнула ревнивая, обидная мысль, но не омрачила. Омрачило иное. Тяжко стало на душе, когда, наконец, нашел он про себя злое высказывание. Он явно не нравился Нострадамусу, поэтому, наверное, и брезговал его именем прорицатель:

Мне страшен неведомый

третий правитель

Загадочный северной снежной страны.

Его же соратники им же убиты -

И старость его пред лицом Сатаны.

“Тоже мне, страшен!.. Чем это я тебя напугал, скотина астрологическая?! Нужен ты мне!.. Какие, к черту, соратники?! Разбойники с большой дороги! Сколько сил отдал, нервов сжег, чтобы сокрушить эту сатанинскую банду, оставленную в наследство чертовым Ильичом. Чего стоило вырубить эту вредоносную чащобу! Лес рубят — щепки летят. Да уж… Летят, чересчур летят!.. — глаза Сталина потускнели, колкая, фантомная боль пронзила старые оспины на щеках, как будто случайные щепки от кровавых порубов вонзились в лицо, — Но что он мог сделать?! Он же не палач! Он — судья… Он — подсудный судья в земном судилище… И не его вина, что эти “сталинские щепки”, как поют в запретной песне, летят и летят в небытие. Но кто обделен прививкой оспы в его империи?! И жертвы виновны, и палачи виновны! И он виновен!.. А больше всех жидовня русско-еврейская… И нет ему передыха в этой борьбе. А жалкие призванные упорно выдают себя за избранных. В Сатане ищут Бога! И все трижды виновны перед теми, кто не родится на этом свете никогда. А они все умрут. И он умрет!..

Они, точно праздник,

справляли поминки:

Великий правитель скончался вчера.

Но тень его с лестью была в поединке,

Идя под защитой креста и орла.

Какая уж защита… Хотя — как знать… Но возрадуется нечисть всесветная, ох как возрадуется. Возликуют дети подлости и лжи концу моего временного бессмертия. Но не знать им счастья от злой радости и клеветы: грязью умоются, грязью кровавой”. И высветились зловещие слова предсказания:

Славянский народ

под ненастливым знаком,

И тюрьмы, и песни их власти не впрок.

На смену придет,

как священный оракул,

Схоласт и догматик,

и ложный пророк.

И опять, как наваждение, всплыла хитроглазая, круглая личина Хрущева с темным родимым пятном на лысине, будто кто-то сокрушил о его пухлую голову школьную чернильницу-непроливайку.

“Да нет, не он!.. Какой из него оракул и пророк?! Брехлив и льстив — это точно… Но стоит попристальней присмотреться, человек — существо непредсказуемое. И чего он мерещится с испачканной лысиной? Вот Берия почему-то не мерещится, а должен. Только помри, враз свое пенсне паскудное протрет — и такую смуту организует, чертям тошно станет. Но тоже не пророк и не оракул. Но глаз да глаз нужен за шакалом. Нельзя расслабляться и благодушествовать нельзя. А то, как это там сказано у Нострадамуса, про царишку, про Николая, увы! последнего:

Я знаю: монарх, наконец, пожалеет,

Что прежде щадил он врага своего.

Царя устраняют жестокой идеей,

Казнив всех родных и всех ближних его.

А Берия наглеет, шакал менгрельский! И свои кое-кто из русаков тоже наглеют, заражаются чужебесием на “благо” Родины!.. А тот, грядущий, вместо которого мне хрущевская лысина с пятном мерещится, — кто он?! Уже наверняка народился, гадина, на свет — и сейчас, когда я бессонницей маюсь, дрыхнет безмятежно где-нибудь в глубинке под крестьянской крышей — и ведать-не ведает о своем паскудном предназначении. Эх, коли бы знать, ежели б наверняка ведать!.. Да что толку: не этот, так другой объявится, не лысый, так волосатый, с хохлом седым вместо пятна родимого. Сокрушат империю, размотают державу, подлецы!..” — Сталин аж зубами скрипнул от безнадежности и грядущего позора, ибо черным по белому нашел в пророчествах:

Величье империи все-таки сгинет,

И скипетр положит без боя страна.

Земель завоеванных нет и в помине,

Остался без зерен кровавый гранат.

Опасен для красных рост сект

и религий:

Бичем устрашенья не выстроишь мир.

Никто не спасется от дьявольской лиги,

И демоны мрака сойдутся на пир.

“Да уж, черт бы побрал эту Лигу Наций, или ООН!.. Какая разница: что жопа, что задница!.. А уж от этих тайных сект и обществ оккультных — гарантированное безумие и чужебесие. Напрасно несведущие надеются на чудеса: дважды два всегда четыре, а не пять в земном измерении. И никакие фокусы ничего не изменят. А в ином, может быть, вообще чисел нет, там без Пифагора обходятся. В ином властвует Слово и великое Молчание за Словом. И кто ведает: что есть здесь, что есть там?!..”

ТОМИЛО ДУШУ грядущее, обессиливало. Мрачили сознание смутные, зловещие предсказания… И не собственной судьбы, которая была ясно предугадана еще в давние годы. Он уже несколько лет, вскорости после смерти жены, не помнил себя как человека, рукой махнул на свою обреченность во времени и продолжал вершить свой сизифов труд. Угрюмо внимая судьбе, угрюмо убеждаясь в своей жестокой правоте, свыкнувшись с безысходностью, он упорно толкал перед собой неподъемные камни империи, дабы хоть на малое время уберечь ее от власти истинной бездны. И предсказания чужеземного, старинного ясновидца, страшные, темные предсказания, не могли сломить его волю, направляемую высшими силами.

Грозен и мрачен был смысл предсказаний:

Военной грозой дышит Черное море,

Персидской стрелой

не задет Трапезунд.

Форос с Митераном -

в тревоге и в споре,

И волны восточную кровь понесут.

“Что еще за Форос или Фарос?! Местечко в Крыму… Но что сие значит? И Митеран?.. Вроде фамилия французская?.. Но при чем здесь Франция? Непонятно! Но кровь сулят, черт бы вас побрал!..

В кулак сжаты силы

в арктическом поле,

Тревогой и страхом охвачен Восток.

Недавний избранник

в боях будет сломлен,

Кровь варваров бьет

в византийский песок.

Что еще за избранник? Небось, липовый, избранный вместо истинного, призванного?.. Какая-то война на окраинах империи. Опять кровушка!.. Сплошной конец света! Но в отдельно взятой стране… Обидно!..”

Но утешало, что конец Вселенной по Нострадамусу был отодвинут в даль времени, — и эта даль все-таки таила надежду на спасение империи, хотя бы перед концом Света, а еще б лучше, ежели намного раньше:

Все гаснет, все гибнет и рушится в Лету.

Я слышу биенье последних сердец.

Пять тысяч годов,

пять веков будет Свету -

И встретит история вечный конец.

Сталин легко счел, что Светопреставление начнется на исходе седьмого тысячелетия христианской эры, что соответствовало Откровению Святого Писания о семи светильниках и иных явлениях, обозначенных числом семь, — и утешился. Но обозримая громада земного времени, обозримое собственное земное небытие наполнили душу болевой, саднящей пустотой, — злой обидой на самого себя за немощь, за невозможность сокрушить сию безвременную пустоту.

“…Ничего, ничего, одолеет беды Россия. Выживет. Все перемелет и переварит — и социализм, и коммунизм, и демократию бесовскую…”

Но чтобы как-то отвлечься от горькой безнадежности собственного грядущего небытия, он обратил свои мысли к ближнему будущему — и кое-что практически полезное извлек из пророчества Нострадамуса:

Готовьтесь к расчету у вас в Нюренберге.

Прожекторно высветилась строчка.

“В Нюренберге и будем судить эту сволочь! Судом народов! Молодец Нострадамус, не промахнулся!..”

Великий бульдог, покидая свой город,

Был зол на невиданный дикий союз,

Он шел на охоту

с разгневанным взором.

Медведь перед волком

держись и не трусь.