– Чанко, мой господин. Слышал я, что они торгуют с дикарями, но никогда не поверил бы, что увижу такое в речной дельте… Отсюда ведь до чанкитских гор не меньше десяти полетов сокола!

– Вдвое больше, - возразил Дженнак, машинально поглаживая яшмовую сферу и пытаясь вспомнить что-нибудь о таинственном горном народе, не принявшем учения Шестерых. Чанко было - и оставалось - страной закрытой, охраняемой пропастями, неприступными скалистыми стенами и ледниками, где житель равнин задыхался, слеп и исходил кровавым кашлем. Чужаков к себе чанкиты не пускали и вроде бы торговых дел ни с кем не вели; но, как говорил Дженнаку в свое время О'Каймор, чанкитские изделия встречались по всей Р'Рарде и даже на Диком Берегу. Такие вот яшмовые шарики, выточенные с невероятным искусством, а еще ожерелья из белых и серых перьев кондора, сушеные целебные травы, цепи с прикрепленными к ним дисками и бронзовые зеркала. Все это ценилось дикарями весьма высоко, так как, по их мнению, чанкиты были могущественными колдунами.

Пожалуй, в этом имелась доля истины: пальцы Дженнака ласкали шелковистую поверхность, никак не желая оторваться от нее. Лишь с изрядным усилием он отдернул руку, опустил шар в мешочек и, не без вздоха сожаления, вернул ожерелье хозяину. Затем, отхлебнув вина - розового, похожего на одиссарское - сказал:

– Редкостная вещица! Думаю, стоит она много дороже трех ножей, и получил ты ее не в обмен, а в дар. Это, друг мой, символ доверия, поднесенный тебе арахака. Выходит, и дикарям понятно, что есть добро, и что - зло; и не видят они выгоды в ссорах с пришельцами и в пролитии крови, хоть и являются, по твоим словам, людоедами. Скажи-ка мне, давно ли ты удостоился этого знака?

– Два года назад, светлый господин. Но с той поры многое переменилось…

– Что же именно?

Кро'Таха испустил тяжкий вздох и огладил свои отвисшие щеки.

– Видишь ли, мой вождь, прибрежные земли, где я выращиваю какао, не слишком обширны. Поселившись тут, мы рубили деревья для жилищ и для торговли, но проникнуть подальше в лес не пытались. Охотники мои, конечно, и до болот доходили, но их добыча - змеи, попугаи и обезьяны, а не стволы красного дерева. Потом, когда людей у меня стало вдвое против прежнего, решил я расчистить угодья в лесной чаще и сделать их полями, а кое-где посадить траву для скота, чтобы завести быков и дойных лам. Тут влажный лес, сырой, огнем землю не очистишь, и потому купил я у кейтабцев с Гайяда зажигательную смесь - ту, которую мечут они струями в морских сражениях со своих кораблей.

– Я знаю, - кивнул Дженнак. - Молнии Паннар-Са.

– Да, мой господин. Только не собирался я никуда их метать и метательных труб у гайядцев не покупал. Зачем они мне? Я человек мирный, клянусь Священным Ветром и всеми Святыми Книгами! - Кро'Таха вновь коснулся левого плеча и дунул на ладонь. - Люди мои делали так: присматривали подходящую землю в лесу, рубили деревья и тащили бревна к берегу. Ну, а все остальное поливали гайядским зельем и жгли. И каждая тварь лесная могла убежать и скрыться от огня - ведь шума, сам понимаешь, было предостаточно. Так мы расчистили два участка, а когда взялись за третий, товары наши, что лежали на помосте под крыльями белых попугаев, остались нетронутыми… Арахака не взяли их! И не положили ни перьев, ни шкур, а только вот это!

Кро'Таха пошарил под своей накидкой и протянул Дженнаку нечто странное, походившее то ли на маленький наконечник стрелы, то ли на шип или колючку. При ближайшем рассмотрении этот предмет и оказался колючкой - небольшой, в треть мизинца, и со столь острым кончиком, что сравниться с ним не могла бы и стальная иголка. Кро'Таха держал колючку осторожно, на раскрытой ладони, и когда Дженнак потянулся к ней, быстро отвел руку.

– Не трогай, милостивый! Сохрани Мейтасса, наколешь палец, а стрела-то отравлена! Дикари, они и есть дикари; не ведают божественных заветов, не знают, что есть людей нельзя и нельзя сражаться отравленным оружием! Такое непотребство боги запретили!

Не боги, а сетанна, отметил про себя Дженнак. Еще полвека назад всякое оружие делили на чистое и нечистое; клинок и копье, стрела и топор считались чистыми и применяли их только в бою да на охоте. Даже казнить преступника мечом или секирой было не принято; к чему поганить светлую сталь и благородную бронзу, когда челюсти кайманов творят казнь ничуть не хуже? Огонь и яд, за исключением оборонительных посадок кактуса тоаче, рассматривались как недостойное оружие, бесчестное для любого племени из Великих Очагов; ядом пользовались дикари, а струи огня метали кейтабские пираты, что не прибавляло к ним уважения во всей цивилизованной Эйпонне.

Но времена менялись, и то, что вчера было бесчестьем, сегодня сделалось разумной мерой предосторожности. Горючее зелье кейтабцев, как и арсоланский бальзам, размягчавший камни, оставались секретом, но было масло, горевшее не хуже молний Паннар-Са, если швырять его в горшках, а затем появился взрывчатый порошок, жуткая смесь селитры и серы, изобретенная атлийцами. Теперь громовые метатели и ядра, начиненные этой смесью, уже не считались чем-то нечистым, порочащим доблесть воина или накома-полководца - ведь всякий, кто не обзавелся этим оружием, был обречен на поражение. Но неприязнь к отраве сохранилась - разумеется, к той, которой убивали, а не к целительным ядам, коими пользовались лекаря.

Кро'Таха извлек мешочек из плотной кожи тапира, брезгливо поднял колючку двумя пальцами и спрятал ее.

– Может, яд выдохся, - пояснил он, - но рисковать не стоит, милостивый господин. Такие колючки арахака выдувают из длинных трубок, называемых чен-чи-чечи; летят они недалеко и не могут пробить кожаного доспеха, но одна царапина отправляет раненого в Чак Мооль. Вот такую колючку мы и нашли у своих нетронутых товаров. Она была воткнута в столб, а крылья попугая сорваны и брошены на землю.

– Знак войны? - брови Дженнака приподнялись.

– Нет, предупреждение. Но когда мы расчистили другие участки и засадили их, дикари принялись уничтожать посеянное и убивать моих людей. Подло, клянусь черепахой Сеннама! Выдирали кусты по ночам, стреляли из-за деревьев, крались, как тени, за нашими спинами, но ни разу не приняли бой лицом к лицу! Война призраков, мой господин… И в ней я терплю поражение, потеряв многих…

– Сколько? - спросил Дженнак.

– Около сотни… Не воинов, нет - охотников и простых земледельцев. Теперь мои люди не ходят в джунгли и страшатся работать на полях в сумерки. Смерть витает над нами, будто ожил демон Камлу, изгнанный некогда грозным Коатлем!

Кро'Таха разволновался не на шутку; толстые щеки его тряслись, лицо посерело, в глазах стояли слезы. Сейчас, в своей воздушной белой накидке, спасавшей от жары, он походил на попугая - на печального попугая с поникшими крыльями и ощипанным хвостом, вдруг осознавшего, что он не сокол, и справиться с филином, грозой ночей, ему не дано.

Похоже, не притворяется, решил Дженнак и, отставив недопитую чашу, произнес:

– Чего же ты хочешь, Кро'Таха? Дикарей кормит лес, тебя - кусты какао. Ты рубишь лес, они рубят твои кусты; ты жжешь деревья, они убивают твоих людей. Чему тут удивляться? Лишь тому, что начал ты хорошо, а кончил плохо.

– Плохо, - согласился рениг, - но не так ужасно, как могло бы случиться. Видишь ли, светлый господин, за ближним лесом лежат трясины, а за ними - опять лес, и в нем селения дикарей. Где, мы не знаем; может и селений никаких нет, а живут эти арахака на деревьях подобно обезьянам и жгут там костры, дым от которых можно заметить утром и вечером. Люди мои прежде в болото не заходили, хотя есть там тропа, размеченная пестрыми перьями; но кто по ней ходит, не знаю. Нам - да пожрет меня Паннар-Са! - по ней не пройти!

– Отчего же? - Дженнак откинулся на пятки, приняв позу удивления.

– Хватило у меня ума не посылать в хоганы дикарей воинов, послал я охотников - троих с дарами, чтоб заключили они мир либо высмотрели, где прячутся арахака. Люди мои исчезли, попав, я думаю, на циновку трапез к дикарям или сгинув в трясинах, и тогда отправил я еще двоих, обещав им в награду по сотне монет. Но и те не вернулись! Опытные лазутчики, мой вождь! Кейтабской крови в них ни капли, урожденные гуары, что умеют ходить по болотам и лесам! Но и они пропали, не разведав ничего…

– А если бы не пропали? Если бы разведали? - с интересом спросил Дженнак. Он чувствовал, что рассказ ренигца приближается к некоему логическому концу, и мог уже предугадать, что завершится сия история просьбой. Он даже знал, какой.

– Если бы разведали… - Кро'Таха вдруг посуровел, вытер глаза и потряс стиснутыми пухлыми кулаками. - Если бы разведали! Я бы этих людоедов…

То ли миролюбие его было напускным, то ли он не понимал, что силой мир не навяжешь. С другой стороны, что он мог сделать? Жалко расстаться с богатым хоганом, бросить плоды трудов своих; тут всякий владетель принялся бы рассылать лазутчиков, точить клинки да славить своих противников людоедами. И так происходило везде; в Ибере и Бритайе, на равнинах Лизира, в тайонельских лесах и здесь, в дельте Матери Вод. Повсюду, куда добирались пришельцы из мест цивилизованных, дикарям предстояло смириться с этим нашествием или исчезнуть. Ибо, как сказано в Чилам Баль, пощади врага, если уверен, что он станет твоим другом, а не уверен - убей! И Дженнак не сомневался, что коль арахака выживут сейчас этого ренига, то вскоре придет другой, не с сотней воинов, а с тысячей; и будут у него корабли, и громовые метатели, и огненное кейтабское зелье, которым можно спалить лес вместе с непокорными дикарями. Выходило, что Кро'Таха и его люди - меньшее из зол.

Рениг тем временем склонился до самого пола, угодив носом в блюдо с печеными ракушками.

– Тебя, мой господин, послал сам Мейтасса! Ты - чак, великий! Ты мудр и силен; ты переплыл морские воды, сражался с грозным Паннар-Са, бился с белокожими великанами, у коих рты обросли рыжей шерстью! И ты покорил их - ведь теперь они твои слуги и воины! - Кро'Таха, не переставая кланяться, простер руки к палубам, к мачтам и реям "Хасса", где одиссарцы, вместе с их юными потомками, дружно стучали топорами и сращивали канаты. - Твои бойцы искусны и многочисленны, - продолжал Кро'Таха, - одеты в прочные доспехи и могут рубить и стрелять, и бросать громовые шары, а сам ты, господин мой, величайший из накомов, побеждавший по ту и по эту сторону Бескрайних Вод! Ты - светлорожденный, и в уши твои шепчут боги! Так склони же слух свой к моей просьбе! Возьми моих воинов, мудрый господин, соедини со своими, и сделай так, чтобы на этой земле воцарились мир и покой!

– Хочешь, чтобы я повел воинов в лес и перебрался через болото? Чтобы арахака увидели блеск наших клинков? - Рениг надеждой уставился на Дженнака, но тот покачал головой. - Нет, этого я не сделаю! Обороняющий свой очаг подобен благородному соколу, нападающий же смердит, как стервятник! Так что не будем увеличивать смрад, коего и без нас в мире хватает… Однако я - гость, ты - хозяин, а значит, соединили нас узы дружбы, и просьба твоя не может быть отвергнута. Дам я тебе совет, Кро'Таха… Но прежде вспомни, что случилось в твоей стране тысячу лет назад - вспомни, ибо потомкам не следует забывать мудрость предков.

В те древние времена флот кейтабцев с Кайбы и Гайяды пересек южный Ринкас, достигнув благодатных берегов и жемчужных отмелей нижнего материка. Там островитяне выстроили первую хижину и распахали первую полоску земли; и там породнились они с вождями гуаров, местного племени, ибо Ю'Ситта, предводитель пришельцев, был поистине мудр и полагал, что кровные узы надежней веревки на запястьях пленников. Прошли века, и потомок Ю'Ситты, в чьих жилах смешалась кровь гуаров и островитян, объединил все кейтабские колонии на побережье, захватил города, морские порты, копи, где добывались самоцветные камни, жемчужные промыслы и плантации какао, объявив себя владыкой новой державы, Рениги, не уступавшей богатством и обширностью земель любому из Великих Очагов. Несогласных же сей завоеватель изгнал на юг, в неприступные горы между Ренигой и Арсоланой, населенные воинственными дикарями. Но и там беглецы, по давнему своему обычаю, породнились с племенами гор, обрели над ними власть, выстроили цитадели и назвали новую родину Сиркулом, что означало - Единение… Помнили они старую кейтабскую пословицу, гласившую, что коль рассорились гребцы, драммар стоит на месте; и Дженнак тоже ее помнил - и, покоряя Бритайю, одной рукой карал, а другой соединял. Знаком сего единения были дети - те, кого сейчас называли полукровками.

– Какой же совет ты мне дашь, светлый господин? - Кро'Таха глядел на гостя с ожиданием и надеждой.

– Ты ведь собирался привезти свою семью? Жен, наложниц и потомков своих? Вот и вези их сюда. Сыновьям выбери девушек среди арахака, дочерей отдай лучшим из их воинов, и пусть люди твои, у которых нет еще собственного хогана, не ждут женщин из Рениги, а поищут их ближе. Пусть расстелят шелка любви, породят новое племя, а уж племя это решит, где рубить лес, а где сажать бобы какао. Они тут будут хозяевами, законными хозяевами, друг мой!

Долго молчал Кро'Таха, опустив глаза и соединив ладони перед грудью жестом почтения; должно быть, вспоминались ему предки, гуары и кейтабцы, ставшие с течением лет ренигами. Вспоминались и заветы Чилам Баль, в коих Кино Раа, не отвергая насилия - ибо такова человеческая природа! - советовали избирать пути мира, а не войны.

Обдумав все это, Кро'Таха глубоко вздохнул и сказал:

– Я согласен. Однако, господин мой, много ли пользы от моего согласия? Я здесь, в своем хогане, арахака - там, в лесу, за трясиной, пожирающей людей… Мне до них не добраться, не передать твои мудрые речи, а сами они не придут. Вот если бы ты… - Рениг коснулся свисавшего с цепочки шара из красной яшмы, вытащил его и начал катать меж ладоней, словно надеялся, что чанкитский амулет подскажет ему нужные слова. Потом, вдруг решившись, протянул шарик Дженнаку. - Ты сказал, редкостная вещь, и дорогая… Прими же ее в дар, светлый вождь, и не считай платой за твои советы… и за помощь, которой я прошу…

Первой мыслью Дженнака было отказаться. Высший мог одарить низшего, не накладывая тем никаких уз ни на себя, ни на него, но дар, пропутешествовавший в обратную сторону, имел коварное свойство: он обязывал. Некогда Морисса, первый сахем ротодайна, прислал Дженнаку свою юную дочь, связав его долгом благодарности; он, Дженнак, мог не принимать подарка - но, приняв, был обязан любить и беречь Вианну, и счастье дочери было платой отцу. Он любил ее, да не сберег… утратил драгоценный дар, и до сих пор чувствовал горечь потери и вину перед Мориссой…

И еще раз он принял дары - от тидама О'Каймора и старого хитреца О'Спады, владетеля Ро'Кавары, пожелавших, чтоб поход в Риканну возглавил светлорожденный. Богатые подарки: перламутровый пояс, нож с бирюзовой рукоятью, браслеты, украшенные голубым ренигским жемчугом, чашу из синей раковины - и другую, Чашу Ветров сказочной красоты… Но эти сокровища уже не служили напоминанием о долге; долг был выплачен полностью и целиком, и кейтабцы, расселившиеся на равнинах Лизира, могли бы это подтвердить.

Так что же с новым даром? - размышлял Дженнак. Принять ли этот странный и притягательный яшмовый шар вместе с миссией миротворца? Либо отказаться и уйти, забыв про арахака и Кро'Таху? В конце концов, то были мелкие дела; его же дожидался Че Чантар - с неведомой, но важной целью. Какой, о том знали лишь Кино Раа да повелитель Державы Солнца; но, возможно, от встречи с ним зависели судьбы Арсоланы и Дома Одисса, Коатля и Мейтассы… и той же Рениги - всей Рениги, а не маленькой ее колонии на краю света, в дельте Матери Вод…

Он думал; но в душе его - или, быть может, в разуме и сердце, что было понятней для правоверного кинара - крепло ощущение неизбежности. С каждым вздохом он обретал все большую уверенность в том, что должен принять сей дар; он как бы предчувствовал, что багряный шарик связан с судьбами мира, вплетен в ткань его собственной судьбы и послан ему богами. Это чувство не нарушало плавного потока мыслей, казалось зыбким, ускользающим и не сопровождалось пророческими видениями, однако Дженнак не сомневался в нем; кто-то из богов, то ли Провидец Мейтасса, то ли Сеннам, Великий Странник, то ли Одисс, Хитроумный Ахау, стоял сейчас за его спиной и дышал в затылок. Или шептал в ухо, как выразился рениг… Но шепот сей оставался неразборчивым, речи - неясными, смысл их - смутным, и во всем божественном послании Дженнак мог выделить лишь одно слово: прими!

Рука его протянулась над циновкой, заставленной сосудами и чашами, и Кро'Таха, облегченно вздохнув, опустил в нее багряный шарик.

– Ты пойдешь в лес? - с надеждой спросил он.

– Пойду, но без воинов. Только с тремя стражами и проводником, которого ты мне дашь. - Дженнак опустил яшмовый сфероид в сумку на поясе, опять поразившись, сколь гладкой и теплой была его поверхность.

– Проводника я дам. Дам Тощего Арзу, гуара, из лучших моих следопытов и охотников. Однако идти без воинов не годится, светлый господин. Ты великий вождь, и тебе нужна подобающая свита. Пусть не три, не четыре сотни бойцов, но все же…

– Ладно, возьму сорок человек, - согласился Дженнак. - Вполне достаточно для великого вождя.

Рениг кивнул, потом нерешительно поскреб толстые щеки и произнес:

– Говорил я тебе, господин мой, что арахака мы не видели ни разу, но слухи об их свирепости и силе ходят по всему Дикому Берегу. Наверное, они великаны, как твои охранники-сеннамиты, и столь же грозны на вид… Но я согласен отдать дочерей их молодым вождям и принять их девушек в свой дом. Вот только…

Он смолк, продолжая теребить щеку.

– Что тебя смущает? - спросил Дженнак.

– Они ведь дикари, людоеды, милостивый. Вот я и гадаю: не обратятся ли шелка любви в циновку трапез?

Дженнак расхохотался и встал. Ноги у него от долгого сидения затекли, и, разминая их, он прошел раз-другой по краю помоста, чувствуя, как перекатывается в сумке яшмовый шарик. Затем остановился и положил руку на плечо Кро'Тахи.

– Не беспокойся, мой друг! Кайман не пожирает свою самку, ягуар защищает логово с детенышами, и даже гриф-падальщик заботится о подруге своей и своем потомстве. Так устроен мир! Недаром же сказано: поз любви впятеро больше, чем поз молитвы… И это понятно любому дикарю.

– Да будут твои слова дождем, погасившим костер моих тревог, - прошептал Кро'Таха.

* * *

Миновал День Проса. Следущим утром, в День Фасоли, Дженнак отправился в лес, теснивший возделанную землю воинством бесчисленных стволов, облаченных в панцири из твердой коры и зеленые пушистые накидки. Время благоприятствовало для переговоров и заключения союзов, ибо в начале всякого месяца шли Мирные Дни - Маиса и Хлопка, Тростника и Проса, Фасоли и Земляного Плода; они сменялись Днями Деревьев, Пальмы, Дуба, Ореха, Ясеня и Сосны, которые располагали к мудрым неторопливым раздумьям и считались подходящими для закладки кораблей и новых поселений. Опасные дни наступали с двенадцатого, со Дня Ягуара; тут можно было следовать тропой сражений и битв, чтобы к двадцать первому дню - Дню Сокола-Чультуна - добиться победы, а затем, в Дни Попугая, Голубя и Керравао, собрать и разделить ее плоды. Конечно, символика эта была архаизмом, и Дженнаку, за тридцать лет странствий и войн в Срединных Землях и по другую сторону Бескрайних Вод, случалось обнажать меч в День Хлопка, штурмовать города в День Пчелы и заключать мир в День кровожадного Каймана - и был тот мир прочным, как доспех из черепашьего панциря. Но все-таки приятней заключать союзы в подходящее время, не пренебрегая обычаем предков - например, как сегодня, в День Фасоли.

Отряд из сорока пяти бойцов, считая с самим Дженнаком, его телохранителями и проводником Арзой, быстро миновал посадки какао и углубился в джунгли, как бы опустившись на морское дно; здесь царил такой же зеленоватый полумрак, бурые, серые и красноватые древесные стволы казались подводными скалами, а лианы, переплетавшие их - непроходимой чащей водорослей. Но Тощий Арза - в самом деле тощий, словно койот в голодный месяц Бурь - уверенно разыскал тропу, прорубленную в густом подлеске, и вывел людей Дженнака к столетнему лесному великану, закованному в доспех из бугристой серой коры. Несокрушимый ствол железного дерева тянулся вверх на полсотни локтей и там выбрасывал мощные ветви, почти параллельные земле, усеянные большими темно-зелеными листьями; этот природный шатер был таким плотным, что свет не мог пробиться сквозь него, и под деревом выжил лишь белесый мягкий лишайник. Эта поросль казалась ковром, сотканным из мириадов грязных белых шерстинок, но тут и там ковер был разодран в клочья, и из-под него выпирали узловатые древесные корни, похожие на скрученных предсмертной конвульсией толстых гадюк. Арза остановился посреди этого застывшего змеиного гнезда, склонил голову к плечу и поднял дротик.

– Арахак видеть нас, - произнес он на кейтабе с ужасным акцентом. - Видеть, кричать. Вопить, как попугай с поджареный задница!

Усмехнувшись, Дженнак прислушался; и верно, птичьи трели и щебет, жужжание невидимых насекомых и визг резвившихся над головой обезьян временами перекрывались странными звуками, подобными стонам сигнальной раковины. Из полумрака прямо на него вылетела бабочка с крыльями в две ладони, метнулась вверх, сверкнув синевато-стальным тельцем, и исчезла в густой зеленой кроне. Примельнула стайка длиннохвостых рыжеватых обезьянок, за ними серой тенью промчалась лесная кошка - словно клочок тумана, унесенного ветром. Незримый горн простонал вновь.

– Думаешь, дикари? - спросил Дженнак.

– Мой не думать, господин, мой знать! Они на деревьях. Сидеть там, стеречь нас.

– Стрелять?

– Может, стрелять, может, нет. Лесной дух ведать!

Щуплый гуар пожал плечами. Как и все воины, он был в накидке, свисавшей до земли, в глухом шлеме и прочных сапогах. Эти доспехи предохраняли и от ядовитых колючек, и от укусов змей, но Арза тонул в них, как россомаха, натянувшая медвежью шкуру. Плащом он разжился у Ирассы, шлемом и сапогами - у Хрирда, а те были выше проводника на целую голову и вдвое шире в груди. Но, несмотря на свое неуклюжее одеяние, двигался Арза с поразительной быстротой.

– Пожалуй, арахак не стрелять, - сказал он. - Нас много, и все воин - высокий, крепкий, в толстый шкура. Зачем стрелять? Лучше не спешить, ждать, когда все воин утонуть в болото.

– Чего пугаешь, крысиные ребра? - буркнул Ирасса из-за плеча Дженнака. - Не видел я, что ли, болот в Бритайе? Видел, да не нашлось такого, в котором бы я потонул! Прежде сеннамова черепаха заберется на Священный Дуб и засвищет жаворонком!

Среди солдат послышались смешки. В эту экспедицию Дженнак отобрал людей молодых, легких на ногу, не полукровок-северян, а одиссарцев, прибывших в Бритайю два-три года назад и еще не успевших отвыкнуть от жаркого солнца и влажных теплых ветров Серанны. Здесь, на берегах Матери Вод, зной был куда мучительней, а душный воздух джунглей раскаленным клинком буравил глотку и терзал грудь жвалами огненных муравьев. Но воины терпели, обливаясь потом под кожаными шлемами и накидками. Вдобавок каждый тащил изрядный груз - щит, меч, копье либо самострел с запасом железных шипов, а также тюки с дарами для арахака.

Проводник Арза упер палец в грудь Ирассы.

– Твой - длинный язык, да короткий ум! Твой не знать, что в болото поселиться дух Камлу, дух-ягуар, с такой пасть, что твой стать мокрый, как увидеть! Камлу делать "ам!", и твой не остаться ни ребер, ни волосатый хвост на губе!

Ирасса с оскорбленным видом огладил свои усы и пробормотал:

– Сон пьяной свиньи твой Камлу! Нет никакого Камлу, есть великие боги Кино Раа и Куул, взрастивший Священный Дуб!

– Твой увидеть, - коротко ответствовал Арза и повернулся к Дженнаку. - Что велеть светлый господин? Поворачивать назад? Идти дальше?

– Дальше, - приказал Дженнак и, подозвав к себе таркола, командовавшего отрядом, распорядился вести людей Строем Змеи.

Они снова углубились в лес. Тропинка была неширокой, но воины шагали, как было велено, по-двое в ряд, прикрываясь щитами с обеих сторон. Тот, кто нес шит на левой руке, изготовился стрелять, а державшие щит в правой могли биться копьем либо мечом; их строй, скользивший сейчас между деревьев гигантской анакондой, мог за время пяти вздохов свернуться кольцом, ощетиниться стальными остриями, ударить подобно брошенной в полет стреле. Дженнак, однако, надеялся, что кровавых стычек не будет - по крайней мере, до болота. Временами перед ним мгновенной вспышкой мелькали картины близкого будущего, но он не видел ни трупов, ни сошедшихся в схватке бойцов; только зыбкий лесной полумрак, широкие спины шагавших впереди Уртшиги и Хрирда, телохранителей-сеннамитов, реющие над солдатскими шлемами перья да блеск копейных наконечников в редком солнечном луче.

Постепенно мысли его обратились к Бритайе и к людям, на коих оставил он свой удел. То были опытные мужи и чиновники, хранители законов, вожди полутысяч и флотские тидамы, а самым лучшим из них являлся Аттаха, последний из сыновей старого Кайатты, сахема сесинаба. Его Дженнак произвел в накомы, обязав держать совет с купцами и жрецами, дабы мудрость служителей кинара и трезвый разум людей торгового сословия умеряли воинственность полководца. В лондахском храме, еще не получившем названия, было всего трое ах-кинов из Принявших Обет и полтора десятка Странствующих - белая полоска на алом шилаке в сравнении с многотысячным воинством; но само это воинство уступало в двадцать или в тридцать раз земледельцам, ремесленникам и купцам, вывозившим в Серанну лошадей, коз и овец, шерстяные бритские ткани, дорогой металл и плоды, невиданные по другую сторону Бескрайних Вод. Все, к чему они прикасались, оборачивалось деньгами, превращалось в полновесные чейни Коатля и Одиссара и золотые арсоланские диски. На эти деньги поднимались города и крепости, строились корабли, снаряжались армии; брошенные в ниву предприимчивости, монеты всходили золотым маисом богатства.

Размышляя над этим, Дженнак все чаще вспоминал слова О'Каймора, пирата и морехода, разбойника и купца, имевшего смутное понятие о сетанне, но способного услыхать звон монет на расстоянии соколиного полета. Ты, милостивый господин, проживешь долгую жизнь, - говорил О'Каймор, - и ты увидишь, как серебро и золото завоюют весь мир. Деньги, светлый мой вождь, сильнее оружия и всех Святых Книг кинара, и придет день, когда ни один властитель в Эйпонне в том не усомнится. Ты доживешь, увидишь… Ибо ты - избранник богов!

Но если деньги столь могущественны, если могут они перевернуть весь мир, то надо было готовиться к новым потерям, к утратам, связанным не с близкими людьми, но с самой жизнью. До сих пор человек обретал власть по праву рождения и высокой своей сетанны, по своему достоинству и чести, по своей силе и своим талантам. Но если сила - это богатство, то к чему достоинство и честь, благородство крови и божественный дар мудрости? Тот, у кого больше золота, построит больше кораблей, отольет больше стволов для метания ядер, купит больше рабов-наемников в Земле Дракона или в иных землях, коим нет числа в Эйпонне и Риканне, купит все и всех, и победит! Одолеет даже избранника богов, ибо власть денег пересилит власть над временем… И если так случится, не станет ли светлая кровь товаром, который начнут продавать вместе с кувшинами вина и бочками пива? Не растворится ли божий дар среди земных сокровищ - тех, что не стоят ни вздоха, ни лишнего дня жизни?

Как сказал О'Каймор, доживешь, увидишь… Увидишь! Воистину, путь кинну - дорога утрат!

Стонущие крики, названные Арзой воплями попугая, продолжали преследовать отряд, пока воины пробирались в чаще, среди гигантских древесных стволов, оплетенных лианами. С ветвей, простиравшихся высоко над головой Дженнака, тоже свешивались бурые и зеленые канаты толщиной в руку; они висели неподвижно, но временами вверху проносилась стая крупных собакоголовых обезьян или неторопливо скользил питон в расписной чешуе, и тогда лианы начинали дергаться и колебаться, будто отплясывая медленный танец чиа-каш, какой исполняется в Дни Предзнаменований, в момент прощания с минувшим годом.

Дженнак, задирая голову, пытался разглядеть сквозь прорезь шлема источники протяжных воплей, однако видел лишь плотную листву, темно-изумрудную и глянцевитую у железных деревьев, светлую, с розовым отливом - у красных, и всех оттенков зелени - у остальных, напоминавших знакомые магнолию, орех или дуб, акацию или фейхоа, и, в то же время, в чем-то отличных от них. Воистину, джунгли являлись царством Тайонела, где собраны были такие чудеса, каких не видели в Верхней Эйпонне и даже по ту сторону Бескрайних Вод! Правда, кейтабцы из Лизира утверждали, что в Жаркой Риканне, за степями и пустынями чернокожих, растет такой же непроходимый лес, где не видно солнца, и в душном воздухе купаются деревья ста пород… И, по их словам, в тех краях тоже была река, мутная и огромная, струившая воды свои к океану…

Дженнак покосился на Ирассу, шагавшего рядом с копьем в левой руке и щитом, свисавшим с правого плеча. В серых глазах юноши сверкало любопытство, и Дженнаку невольно вспомнился Амад, столь же любопытный и жадный до чудесных зрелищ. Бихара просил взять его с собой, но в том ему было отказано, так как джунгли неподходящее место для человека пустынь; и вряд ли у местных дикарей-людоедов Амад сумел бы научиться новым песням или послушать занимательные сказания. Скорее всего, получил бы ядовитую колючку в лоб, завершив на том свои странствия! Такого исхода Дженнак допустить не мог - ведь спутник его пока что не видел истинных чудес Эйпонны, храма Вещих Камней в Цолане, моста над проливом близ Лимучати и золотых шпилей над дворцами Инкалы!

Ирасса, не замедляя шагов, коснулся руки Дженнака.

– Скажи, мой лорд, как будешь ты толковать с дикарями? Тебе знакома их речь?

– Нет, парень. Но есть язык киншу, понятный всем. Слышал о таком?

Ирасса покивал головой в тяжелом шлеме.

– Конечно. Отец даже пытался меня научить и драл перевязью от меча, когда я садился в позу молитвы вместо позы внимания. И крепкая же у него была перевязь! Как вспомню, до сих пор задница свербит!

Невольно усмехнувшись, Дженнак сказал:

– Позы это начало языка; главное - жесты. Не все их знают, зато понятны они всем, даже человеку, который впервые встретился с мастером киншу.

– Не все знают, зато понятны всем… - повторил Ирасса. - Возможно ли такое, мой господин?

– Возможно, если жесты таковы, что исходят из потребностей и желаний человеческого разума и тела. Ты подносишь ко рту сложенные ковшом ладони - значит, хочешь пить; ты переставляешь пальцы вдоль бедра, медленно или быстро - значит, хочешь уйти или убежать; ты махнул рукой перед носом и втянул воздух - это ощущение запаха; ты наступил ногой на оружие - значит, желаешь мира. А если лицо твое обращено вверх, а руки раскинуты, как крылья птицы и обнимают все сущее, то это значит…

– …что ты взываешь к богам, - закончил Ирасса.

– Значит, ты понял, в чем смысл киншу, - сказал Дженнак, коснувшись пальцами уголков губ и растягивая их в нарочитой улыбке - то был жест довольства.

– Но если ты сумеешь столковаться с этими арахака, то что ты скажешь им? Что, если эти потомки свиньи и койота не захотят мириться и родниться с жирным Кро'Тахой?

Вопрос был неглуп; такая любознательность доказывала, что Ирасса с течением лет мог сделаться неплохим накомом, мечтающим не о битвах, а о победах. Победы же достигались разными способами, и кровопролитие было самым жестоким и отвратительным из них. Внушить врагам трепет и добиться покорности, не обнажая клинков - вот цель истинного вождя! А еще лучше, если добьется он не покорности, но согласия и дружбы.

– Я скажу арахака, что рениги больше не станут жечь их лес, и что они желают торговать, а не воевать. Еще скажу, что девушки арахака возлягут с ренигами, а девушки ренигов - с молодыми вождями арахака. И что рожденные ими будут править и властвовать в этой земле.

– Мудрые речи, мой лорд, хоть я и не ведаю, как ты объяснишь все это знаками! Но пусть растолкуешь, пусть тебя поймут - и не согласятся! И что тогда? Не резать же нам этих несчастных недоносков!

Парень умнеет на глазах, подумал Дженнак, а вслух произнес:

– Всякое племя сильно своим числом, умением и богами. И если даже не верит оно в богов, то все равно не обойдется без них - ведь природа человеческая такова, что неприглядное деяние всякий из нас стремится прикрыть божественной волей. Помнишь, говорил я тебе о тасситах, верящих в Пятую Книгу кинара, где сказано будто бы, что Мейтасса станет править миром? Тасситы многочисленны и жестоки, но даже они не начнут большую войну, пока не найдена Пятая Книга и не прочитано пророчество богов… Нет, не начнут! Ибо им, как и любому, нужно оправдание, хотя бы в собственных глазах.

Ирасса подтянул повыше щит.