"Всем этим платят за обычные вещи и за простое колдовство, а душу можно купить лишь ценой другой души. Сделаю я то, о чем ты просишь, но придется тебе вернуть долг. Станет голубка девушкой, и станет женщиной твоей, и родит тебе потомство; тогда приду я, и отдашь ты мне душу одного из своих отпрысков, дочери или сына, кого выберешь сам. А не захочешь отдавать, расстанешься с собственной душой."

Подумал Фарах и согласился. А согласился от того, что не познавший отцовства стремится к женщине лишь за любовью и ласками и считает ее сосудом наслаждений и вином, утоляющим страсть; она же - не сосуд и не вино, и сравнить ее лучше с кобылицей, рождающей каждый год по жеребенку, или с плодоносящей пальмой. И дороги плоды ее для родительского сердца.

Но Фарах о том еще не знал и согласился с ценой колдуна. И получил он от него факел из благовонного дерева - волшебный факел, в коем хранилась человеческая душа, дремлющая под пеленой заклятий, не помнившая прошлого своего, не знавшая, кем суждено ей стать и какую судьбу уготовил ей светозарный Митраэль.

На другое утро снова поехал Фарах к дальнему источнику у пяти пальм, и прихватил он с собой ловчую сеть, магический факел и камни, в коих таится огонь. Долго ждал он, прячась в траве, когда прилетят голуби, а когда те явились, изловчился Фарах и накинул сеть на белую голубицу с аметистовой грудкой. Потом, как велел ему маг, высек он пламя, запалил факел и держал его над бьющейся в сети птицей, пока клубы дыма, стелившегося понизу, а не уходившего вверх, не скрыли ее - а с дымом тем свершалось превращение, и душа, освободившись от заклятий, проникала в плоть, кровь и кости новосотворенного существа.

И все случилось так, как желал Фарах: дым рассеялся, и поднялась с травы прекрасная девушка, и посмотрела она на Фараха с желанием и любовью, и увидел он, что глаза красавицы мерцают точно звезды, пойманные шатром ресниц, а губы свежи, как маки, что цветут в пустынных краях в первый месяц весны. Месяц тот на языке бихара зовется "асм", и Фарах назвал свою возлюбленную Асмой, а потом заключил ее в объятия, и случилось меж ними все, чему положено случаться между женщиной и мужчиной.

Прошел срок - не слишком большой, но и не малый - и сделалось ясно, что принесла Асма Фараху не только любовь, но и удачу. Стрелы его не знали промаха, конь не оступался и копыта его не вязли в песке, топор исправно разил врагов, а голос Фараха звучал все тверже в совете женатых мужчин. Но кроме удачи и уважения сородичей одарила Асма его сыном Илдигом, и оказался малыш их на диво красив и разумен - из тех ребятишек, которых не надо учить, где у копья древко, а где - острие. Но был он у Асмы и Фараха один, один-единственный плод их любви, и казался он им драгоценной зеницей ока, кровью, исторгнутой из жил, цветком, возросшим из их сердец. Любил его Фарах больше, чем любят отцы своих сыновей, ибо помнил: душа сына его - плата за счастье, коим он удостоен…

Чолла слушала, как зачарованная, и слушал Дженнак, позабыв о бодрящем напитке, что остывал в его чаше, стенки которой уже не грели пальцев. Он слушал и размышлял о душе, не в первый раз стараясь уловить сущность этого туманного определения, эфемерной субстанции, что делала, по словам Амада, человека человеком. Сам он этих убеждений сказителя не разделял, ибо боги Эйпонны ничего не говорили о душе, но утверждали, что человеку достаточно лишь тела, разума и свободы. Все эти три составляющие не отличались тем мистическим оттенком, которое певец-бихара вкладывал в понятие души, и казались Дженнаку более ясными, четкими и разумными. Прежде, внимая историям Амада, он полагал, что душа для племени пустынь является тем же, чем сетанна для одиссарцев, но со временем понял, что это не так. Люди могли обладать или не обладать сетанной, дающей право на уважение и власть, а душа, как утверждал Амад, имелась даже у самого поганого человека, только выглядела она темной, словно небо ненастной ночью. У тех же, кто не творил особых бесчинств, цвет душ был серый, а души людей достойных были светлы и подобны перламутру или чистому снегу горных вершин. Черные души после смерти забирал к себе Ахраэль, белые, разумеется, отправлялись к Митраэлю, а серым полагалось искупать свои грехи в раскаленной пустыне, еще более смертоносной, чем та, в которой жили бихара.

Подобная символика цветов была для Дженнака непривычной и бессмысленной, ибо, хоть оттенки черного и серого принадлежали Коатлю, а белого и серебристого - Мейтассе, эйпоннские божества не внушали смертным страха, не требовали кровавых жертв и не спорили из-за душ людских подобно Митраэлю с Ахраэлем. Да и к чему было придумывать эти души, которых не видел никто и запах которых не смог бы учуять самый бдительный койот из тасситских степей? В конце концов Дженнаку стало казаться, что бихара великие путаники в делах религии, вообразившие пар над сухими камнями; и потому Амад, разочарованный в вере предков, отправился в свои богоискательские странствия.

Но если вера кочевников и была нелепой, к сказаниям сие не относилось. Временами они поражали своей жестокостью и откровенностью, своим трагическим настроем, ибо человек в них разрывался между велениями любви и долга, между коварством, гордостью и честью, между красотой задуманного и ужасом исполненного; но именно это насыщало их жизнью, а не тенью, не призраком ее, как утверждал с присущей ему скромностью Амад. В той же истории о Фарахе Дженнак усматривал сходство с собственной судьбой, ибо утверждалось в ней, что все в мире имеет свою цену - в полном соответствии с написанным в Чилам Баль. Ведь сказано в Книге Повседневного, что за плащ из шерсти платят серебром, за полные житницы - потом, за любовь - любовью, за мудрость - страданием, за жизнь - смертью!

И разве сам он не заплатил? И разве всякий кинну не должен был платить за свое долголетие?

Их насчитывалось ничтожно мало - сколько именно, Дженнак не знал, так как рождение кинну в благородных эйпоннских Очагах старались не афишировать. Избранников богов узнавали по видениям и вещим снам, посещавшим в детстве многих светлорожденных; затем способность эта угасала, как изошедший дымом прогоревший костер. Но кинну, случалось, сохраняли ее - или пророческий дар, или другой необычный талант вроде невероятной памяти, стремительного, как летящий дротик, разума, умения считать и читать с невероятной быстротой. Жизнь кинну, как утверждал аххаль Унгир-Брен, была дорогой утрат, ибо все, кого они любили, обычные люди или светлорожденные, расставались с ними, уходя во тьму Чак Мооль. Кинну предстояло узреть смерть детей своих, внуков и правнуков; и, обретая нового друга или возлюбленную, он мог уже предвидеть срок очередной потери. Это горькое знание, накапливаясь с годами, через пару столетий отравляло сердце кинну, туманило разум и обращало его к деяниям мести; божественный избранник становился тираном, коему люди казались чем-то наподобие мотыльков, порхающих в солнечном луче. Такой человек мог залить кровью все земли и берега, и никто не сумел бы справиться с ним - ведь кинну рождались среди властителей, обретали власть подобно прочим братьям своим и могли протянуть руку к перьям сагамора. Тень их была длинна, могущество - неоспоримо; силу их составляли опыт, накопленный веками, и дар предвидения, а время являлось их грозным союзником. Ведь кинну, в конце концов, мог дождаться, когда умрут все его враги, а новых уничтожить, пока не вступили они в возраст зрелости и не сделались опасны.

И потому во всех Великих Очагах уничтожали божественных избранников, и обычай этот являлся не жестокостью, но делом благоразумия и заботы о грядущем. Кинну властвовал над временем, но и оно повелевало им, наносило ответный удар, мстило за свой долгий проигрыш и одерживало победу, превращая человека в демона. Что мог он противопоставить этому? Только терпение и мудрость, горькую мудрость, не позволявшую ожесточиться сердцу… Но за мудрость зрелых лет платят страданиями в юности, ибо подобна она клинку меча, нагретому в огне и закаленному прикосновеньем льда… Вот единственный способ для кинну остаться в живых - платить! И Дженнак платил - платил, как Фарах, отдавший за душу возлюбленной еще нерожденного сына.

Лютня смолкла и смолк голос сказителя, но отзвуки их будто бы еще струились среди стен хогана, обитых светлой сосной, заставляя трепетать пламя. На свечах оплывало пятнадцатое кольцо, и Дженнак, прислушавшись, различил отдаленный посвист флейт, зачинавших мелодию божественного гимна. Вскоре к флейтам присоединились голоса жрецов, и над стенами Сериди поплыло Ночное Песнопение - словно эхо, откликнувшееся на рассказ Амада.

Чолла молча сняла серебряный обруч с жемчужинами, встала, приблизилась к сказителю и вложила в его руки драгоценный дар. На смугло-бледных щеках Амада полыхнул румянец; он поклонился, приняв позу молитвы, словно благодарил богов за ниспосланную милость. Потом он ушел; удалился, прижимая к груди свою лютню вместе с серебряным венцом, еще хранившим запах волос Чоллы. Глаза Амада сияли, на губах расцветала улыбка, шаг был нетверд, и Дженнак, наблюдая все эти признаки, подумал, что певцу удалось-таки найти страну блаженства. Царила же в ней прекрасная богиня, с которой не мог сравняться даже сам светозарный Митраэль.

Он повернулся к Чолле и произнес:

– Наверно, не стоит спрашивать, развлек ли тебя мой сказитель?

Она покачала головой и пустилась с ним рядом - на пятки, по одиссарскому обычаю, не так, как сидели арсоланцы. Плечо Чоллы коснулось плеча Дженнака, в глазах с огромными изумрудными зрачками застыла печаль, и он, внезапно ощутив укол жалости, обнял ее, вдыхая горьковато-нежный аромат жасмина.

Ей тоже пришлось заплатить, мелькнула мысль. За власть над Иберой - союзом с Утом, рыжеволосым дикарем; за честолюбие и гордость - своими сыновьями, рожденными от человека с багряной кровью… Их век будет дольше, чем у обычных людей, но все-таки Чолла проводит их на погребальный костер, а до того наглядится, как они увядают, как лица их покрываются морщинами, а волосы - инеем седины… Увидит это, оставаясь столь же молодой и прекрасной, как сейчас!

Он погладил ее по щеке, коснулся губами полураскрых ждущих губ и прошептал:

– Ты писала, что ложе твое пусто и пусто сердце… Почему? Разве не можешь ты найти достойного среди иберийской знати? Или просить отца, мудрого Че Чантара, чтобы подыскал он тебе мужчину среди Великих Очагов? Светлорожденного, который согласился бы делить с тобой шелка любви и власть над Иберой?

Чолла замерла в его объятиях, потом прижалась тесней, прошептала:

– Сказано в Книге Повседневного: старому другу постели ковер их перьев и налей чашу вина, новому же хватит тростниковой циновки и просяного пива… А я - не циновка и не напиток для простонародья, мой вождь! Я жила с Утом, я сделала его владыкой над землями, я стала владычицей сама, я достигла своей цели, и больше не собираюсь делить ложе с ибером! А что до светлорожденного супруга, то где искать его? В Одиссаре нет подходящих мне по возрасту, и нет таких в Тайонеле… Очаг твой в союзе с Арсоланой, но сохранится ли этот союз, если избранник мой будет из Коатля либо Мейтассы, из Дома Ах-Ширата или Ко'ко'наты?

– Есть еще Сеннам, - тихо промолвил Дженнак.

– Есть еще ты, - в тон ему ответила Чолла, и плечи ее напряглись под шелковистой тканью. - Есть еще ты, - прошептала она, обжигая дыханием шею Дженнака. - Ты можешь остаться здесь, со мной… или забрать меня в Лондах…

Дженнак безмолвствовал, и она, прижимаясь щекой к его щеке, зашептала снова:

– Не можешь забыть свою женщину?.. Ту, первую, погибшую от стрелы?.. Я знаю, что не похожа на нее, но подумай, мой вождь, сколько ты будешь искать такую же? Всю жизнь? Во имя Шестерых! Наша жизнь длинна, но и ей приходит конец… Ты готов встретить его в одиночестве? Без женщины, что оплачет тебя, вспомнив прожитые вместе годы? Без сыновей, что положат тело твое на погребальный костер? Без дочерей, что укроют его накидкой из перьев кецаля и белого хасса? Без внуков, что продолжат твои труды на земле?

Она говорила еще что-то, а Дженнак, сжимая в объятьях податливое гибкое тело, думал, что ничего этого не случится. Быть может, какая-нибудь женщина, случайная подруга, оплачет его, но сыновьям и дочерям такая роскошь недоступна. Не они, а он - он сам! - проводит их всех в Чак Мооль, укроет накидкой из перьев, поднесет факел к погребальному костру и будет стоять рядом с гудящим пламенем, творя молитву грозному Коатлю…

Горечь наполнила его сердце, горечь и гнев на судьбу, подбросившую непрошенный дар словно серую палочку в игре фасит; и готов был он оттолкнуть Чоллу, подняться и уйти в отведенный ему покой, сесть там перед зеркалом и на недолгие мгновенья одеть личину другого человека - Ирассы, мечтавшего о чудесах Срединных Земель, влюбленного сказителя Амада, молчаливого Хирилуса, слуги из лондахского дворца, или Ах-Кутума, мертвого атлийца, бредущего сейчас в Великую Пустоту. Казалось Дженнаку, что участь любого из них счастливей его собственной, ибо ноша их легче, а потери не столь мучительны; и думал он, что вместе с чужим обликом, вызванным магией тустла, снизойдут к нему забвение и покой.

Но в этот миг душевной слабости услышал он голос, звучавший как бы издалека, сквозь завесу минувших лет; услышал женский шепот, но не был он шепотом Чоллы и слова были иными, освежающими, как дождь, павший в раскаленную землю.

Возьми меня в Фирату, мой господин! Ты - владыка над людьми, и никто не подымет голос против твоего желания… Возьми меня с собой! Подумай, кто шепнет тебе слова любви? Кто будет стеречь твой сон? Кто исцелит твои раны? Кто убережет от предательства?

Вианна… Сквозь тьму Чак Мооль он видел ее: волосы, черные и блестящие, как драгоценная шкурка, шея - стройнее пальмы, груди - прекрасней чаш из овальных розовых раковин, глаза, подобные темным агатам; лицо ее было солнцем, живот - луной, лоно - любовью…

Вианна, чакчан!

Чолла вскрикнула; он сжал ее так, что хрустнули ребра.

– Прости… прости, моя госпожа, да будут милостивы к тебе боги! Ты права во всем, но я не могу остаться. Всякая птица вьет жилище на свой манер, и в гнезде дрозда соколу крылья не расправить…

Глаза Чоллы потухли, но она не отстранилась, не разомкнула рук Дженнака. Он снова услышал шепот, но теперь голос Чоллы не пугал грядущим одиночеством, а был подобен ветерку, пролетавшему медвяными лугами любви.

– Пусть так, мой вождь, пусть так… Но вспомни, ты первый из моих мужчин, первый, кого я держала в объятьях… и оттого могу я требовать дара, не столь преходящего и зыбкого, как сказки твоего певца… хотя и они прекрасны… - Высокий и звонкий голос Чоар, владычицы Иберы, вдруг сделался ниже и стал неотличим от голоса Вианны, стал таким, каким помнил его Дженнак. И Чолла-Вианна шепнула ему: - Подари мне дитя, мой вождь… подари дитя со светлой кровью, чтобы было кому поддержать меня, скрасить дни мои, проводить в Чак Мооль… оплакать меня - здесь, на краю света, вдали от родичей моих, от братьев и сестер… Подари мне дитя, мой господин… Сегодня благоприятная ночь, и я знаю, что посев прорастет и урожай будет добрым…

Вот так же молила его Вианна - возьми меня в Фирату, возьми… Вианна, которой он не мог теперь подарить ничего… Вианна, так и не родившая ему дитя… Вианна, ночная пчелка, чакчан…

Дженнак поднялся, не выпуская Чоллу из рук; тело ее казалось податливым и горячим и пахнувшим не жасмином, а медовыми травами с одиссарских лугов. И глаза ее будто бы стали иными - не изумрудными, как у всех светлорожденных, а темными и блестящими, как два агата. Ее легкое одеяние распахнулось, и груди - прекрасней чаш из розовых раковин - засияли перед ним; лицо ее было солнцем, живот - луной, а лоно - речным берегом, устланным лепестками роз.

Шагнув к арке, что вела в ее опочивальню, Дженнак подумал: не отвергай зова женщины! Не отвергай! Ибо, как сказано в Чилам Баль, он - сама жизнь…

Интерлюдия третья. Смертные

Был мир и были боги - хранители мира, существа, наделенные бессмертием, великой силой и предвечной мудростью. Но без людей мир и боги являли бы собой нечто бессмысленное и ненужное; людей, несомненно, полагалось рассматривать как важнейшую часть Мироздания, хоть они не обладали ни бессмертием, ни особой силой или мудростью. Зато их было много и, умирая, они оставляли подобных себе, но более молодых, полных новых надежд, новых стремлений и любопытства, так что каждое следущее поколение, обогатившись опытом отцов, делало шаг вперед - крохотный шажок с точки зрения вечности, однако вполне заметный в земных масштабах.

По неведомой причине люди сильно различались меж собой - внешним обликом и цветом кожи, верованиями и обычаями, умениями и искусствами, речью, украшениями и одеждой - и даже целями своими, ибо одни стремились просто жить, другие же не мыслили жизни без познания, без воинских подвигов, без власти, богатства, художеств, странствий и прочих игр, делающих земное существование столь занимательным. Одним играм их обучили боги, до других они додумались сами, но, как бы то ни было, они играли; и каждому партнеру в этой вековечной игре присваивался определенный титул и назначалась некая роль. Кто был владыкой, кто - жрецом или воином, ремесленником или торговцем, охотником или мореходом; имелись и неподдающиеся столь однозначному определению, не ведавшие, кто есть владыка и чем охотник отличается от воина и жреца. Этих называли просто: дикари.

Дикари в основном обитали в Риканне, и вид их вызывал в цивилизованных землях изумление. Хотя люди Великих Очагов и прочих эйпоннских уделов тоже различались меж собой, но многое выглядело в них сходным: все они были довольно смуглыми и темноволосыми, с глазами черного, карего, желтого или янтарного цветов; лица мужчин оставались безбородыми, а тела - без каких-либо признаков шерсти. У потомков Кино Раа зрачки отливали зеленью, кожа казалась посветлей, губы - более полными и яркими, носы - прямыми, изящной формы; во всем же прочем, если не считать дарованного богами долголетия, они не отличались от остальных эйпоннцев.

Но в Риканне, в обширных Землях Восхода, человеческие племена можно было бы уподобить волкам и собакам, койотам и лисам, шакалам и гиенам. У всех них имелось нечто общее, объединявшее их в род человеческий, но лишь слепец не заметил бы различий. Одни из них смуглыми лицами, темными глазами и волосами походили на обитателей западной части мира, у других цвет кожи был черным, как ночное небо без звезд, или белым, подобно снегу, или розовым, оттенка зари, чьи краски пригашены облаками. Эти, со светлой кожей, казались особенно удивительными, ибо зрачки их отливали голубизной и синью, волосы пламенели огнем или сияли цветами спелых маисовых початков, на теле у них росла шерсть в самых неподходящих местах, а у мужчин рыжие или золотистые лохмы свисали с подбородка и с губ.

Но все-таки они были людьми, хоть ни один из их вождей не обладал ни долголетием, ни божественной кровью - и этот факт, несомненно, перевешивал все различия в облике и цвете кожи. Оримби Мооль, Ветер из Пустоты, не опускался в Восточных Землях, а значит, боги пришли лишь в Страну Заката, наделив обитавших в ней знанием, и чувством прекрасного, и пониманием благородства, и святыми заветами Чилам Баль. Почему так случилось? Ведь боги были бессмертны и сильны, они располагали временем и могли бы одарить Землю Восхода с такой же щедростью, как и эйпоннские уделы. Но было бы такое деяние мудрым? Не лучше ли дать многое немногим, чтобы сами избранные потрудились, передавая другим народам и племенам божественный дар? Чтобы избранные сделались наставниками и ощутили груз ответственности за судьбы мира?

Возможно, божественный замысел был именно таким, но чтобы исполнить его, избранникам полагалось прийти к согласию. Согласия же не достигнешь за день, за месяц или год; согласие - дитя тысячелетий.

Ибо в самой Эйпонне, через пятнадцать веков после божественного посещения, люди оставались разделенными, и было то деление двояким: во-первых, по языкам и племенам, и, во-вторых, по человеческому предназначению, столь разнообразному, что вряд ли воин из Мглистых Лесов смог бы понять человека, плетущего ковры в Одиссаре. Поистине, велика Эйпонна, и много в ней стран, великих и малых, и много наречий, и много дел, коими пристало заниматься людям!

Что же касается великих держав, то их имелось шесть, и первой из них, Арсоланой, правил Сын Солнца сагамор Че Чантар, богатый мудростью и годами. Подданные его были привержены религии, искусны во многих ремеслах, трудолюбивы и не воинственны; отличались они красотой, стройным и гибким телом, черными волосами и черными глазами, а кожу имели золотистого цвета. Страна их лежит большей частью в горах и в долинах между горными хребтами и океанским побережьем; она обильна золотом, серебром и другими металлами, но добывать их из-под каменного щита гор нелегко. Но арсоланцы - искусные мастера; умеют они пробивать тоннели, воздвигать пышные дворцы и города на неприступных скалах, перебрасывать через пропасти мосты, вырубать лестницы от подножий гор до самых вершин. И потому Очаг Арсоланы считается самым богатым, роскошным и изысканным среди всех шести Великих Очагов; богатства же и тайные знания вызывают зависть.

И главным завистником являлся Коатль, Страна Дымящихся Гор, ибо владыку его, Ах-Ширата, снедало честолюбие. Он был еще молод и не достиг столетнего рубежа, почитавшегося среди светлорожденных возрастом зрелости, и у него имелось время, чтоб добиться многого. Народ Ах-Ширата считался воинственным и надменным, изобретательным и предприимчивым; вечно спорили атлийцы с Одиссаром в делах воинской доблести, а с Арсоланой - в тайных искусствах и ремеслах. На вид атлийцы казались людьми угрюмыми, со смуглой кожей, прямыми черными волосами и носом, загнутым крючком словно клюв коршуна; ростом они уступали одиссарцам, но выглядели жилистыми, крепкими и неутомимыми. Страна их была богата поделочным камнем, нефритом и яшмой, медью и драгоценными металлами, хоть золота и серебра было в ней поменьше, чем в арсоланских горах, и меньше было великолепных городов и дорог, рассекающих скалы. Зато атлийцы первыми изобрели взрывчатую смесь и научились делать громовые метатели да наполненные теплым воздухом сферы, которые поднимались к небесам. А из корзин, прицепленных к ним, были видны корабли, везущие сокровища заморских земель в Кейтаб, в Арсолану и в Одиссар - не в Коатль. И такое положение дел Ах-Ширату не нравилось.

Одиссар являлся самым сильным из его соперников, ибо, после смерти сагамора Джеданны, Ахау Юга, правил в нем чак Джиллор - молодой, но уже прославивший имя свое копьем и мечом. Был Джиллор молод для светлорожденного владыки, но, не достигнув еще семидесяти, правил обширнейшией страной, что лежала по обе стороны Бескрайних Вод, и жемчужиной его земель была Серанна, Цветущий Полуостров. В заморских владениях воля Джиллора вершилась братом его, державшим в руках границы Ближней Риканны, а сам Джиллор раздвигал одиссарские рубежи на север и запад, в леса Тайонела и тасситские степи. Его народ, потомки Пяти Племен, занимался земледелием и скотоводством, охотой и морскими промыслами, ремеслами и торговлей, и считался хоть и мирным племенем, но не лишенным воинских доблестей. Были одиссарцы длинноногими и широкоплечими, в большинстве высокого роста, с довольно светлой кожей, с узкими лицами и чуть приплюснутыми носами; цвет волос имели темный, но не черный, глаза - карие, взгляд - спокойный и лукавый, ибо стоял за ними Одисс, покровитель всяческих хитростей. Что же до одиссарских земель, то почиталась та страна самой прекрасной во всей Эйпонне, теплой, но не знойной, обильной лесами и лугами, озерами, реками и почвами, где росли маис и хлопок, просо и бобы. Правда, металлов и руд в державе Одисса было немного, но умели одиссарцы обращаться с соками и снадобьями, размягчавшими твердое и упрочнявшими мягкое и делавшими ткань подобной коже, а кожу - подобной бронзе. А еще обучились они приготовлять взрывчатый порошок и лить стволы метателей - как атлийцы; обучились строить суда из прочного дерева - не хуже кейтабских кораблей; обучились ездить на привезенных из Бритайи лошадях - лучше, чем всадники-тасситы; обучились выплавлять сталь и ковать клинки - столь же прочные, как в Тайонеле. И потому Дом Одисса казался многим добычей завидной, но опасной, как белый сокол, готовый защитить свое драгоценное оперение крепким клювом и острыми когтями.

На полночь от одиссарского удела простирались тайонельские земли, Страна Лесов и Вод, принадлежавшая сагамору Хараду, Ахау Севера. Несмотря на годы свои, измерявшиеся веком с четвертью, был Харад еще бодр и силен, и мог решать дела войной и миром, серебром и сталью; умел вилять хвостом, как домашний пес, и оскалиться подобно волку. Его тайонельцы считались прекрасными охотниками и воинами, закаленными в стычках с варварами Севера, из Края Тотемов и Лесных Владений; были они рослыми и мускулистыми, с кожей цвета светлой бронзы и правильными чертами крепких широкоскулых лиц. Тайонел был богат строевой древесиной и всем, что можно получить от леса - орехами и плодами, сладким кленовым соком, смолой, целебным медом, шкурами и мясом зверей. Но в тайонельских краях имелись еще обширные залежи железа, добывалось оно тут издревле, со времен Пришествия, и потому были среди тайонельцев искусные кузнецы-оружейники, ковавшие доспехи, клинки и наконечники стрел и копий. А там, где много оружия, там и воинов много - таких бойцов, что не всякий рискнул бы встретиться с ними на тропах войны.

Тасситов, к примеру, подобная встреча не испугала бы, но им с тайонельцами делить было нечего, поскольку жили они не в лесах, а в бескрайней степи, где паслись стада косматых быков. Правил же Степной Страной сагамор Ко'ко'ната, и так как Очаг его носил имя Мейтассы, бога Судьбы и Провидца Грядущего, казалось Ко'ко'нате, что такой великий покровитель приведет его к вершинам славы и могущества. Но Мейтасса был справедлив и никому не отдавал предпочтения, так что Ко'ко'нате не удалось потеснить Джиллора с берегов Отца Вод и передвинуть границы страны своей к Ринкасу, к торговым морским путям и богатым городам. На склоне лет обратил Ко'ко'ната взоры к западу, взяв земли Шочи-ту-ах-чилат, лежавшие на западном побережье, но не было в том деянии не доблести, ни славы; кто станет славить коршуна, подбившего беззащитную куропатку? На том время Ко'ко'наты истекло, так как жизнь тасситского владыки перевалила за полтора столетия, и мог он теперь уйти в Великую Пустоту во всякое мгновенье. Правда, Че Чантар, Сын Солнца, прожил больше двух веков и не собирался умирать, но о нем - разговор особый; путь Чантара - путь избранника, а Ко'ко'ната, хоть и мнил себя великим владыкой, избранником не был.

Но хоть время его истекло, не истекло время тасситов. Их нельзя было счесть единым народом, так как разделялись они на множество племен, в равной степени воинственных и беспокойных, привыкших кочевать в степи и почитавших лишь закон силы. Они являлись прирожденными воинами и не имели склонности к ремеслам и земледелию, хоть жили в плодородных равнинных краях; не желали они строить города и вспахивать землю, как люди прочих Великих Очагов. Во многом были они подобны дикарским племенам и, если не считать их числа да свирепой жадности, лишь в одном сказывалось превосходство тасситов: сумели они приспособить косматых быков под седло и мчались на них в битву словно орда степных демонов. В остальном были они такими же, как многие из обитателей Эйпонны - темноволосыми и темноглазыми, с плосковатыми лицами, кожей цвета меди, невысокими, но широкими в кости и столь же выносливыми, как самые крепкие из степных быков.

Последний Великий Очаг - Сеннам, южная Окраина Мира - лежал столь далеко, что по суше не вела к нему ни одна дорога, а добирались туда на кораблях. Правил этой державой сагамор Мкад-ап-Сенна, носивший титул Повелителя Стад и Ахау Башен, ибо благородные люди в его стране жили в огромных каменных башнях, и чем больше было такое строение, тем важней и знатней считался вождь. Но все вожди чтили Мкада-ап-Сенну и подчинялись ему, и был он, в свои сто десять лет, в расцвете силы и на вершине могущества. По слухам, являлся сеннамитский сагамор мудрым правителем, не нарушавшим ни традиций предков, ни заветов Чилам Баль; в Уделе его, как положено, славили гимнами Шестерых, но не забывали и про Хардара, хвостатого, рогатого и клыкастого демона войны.

Если же говорить о самом Сеннаме, то главными его сокровищами считались просторные степи и необозримые стада скота; сеннамитские быки были лучшими в Эйпонне, но на них не ездили верхом, а запрягали в колесницу либо в повозку. Хоть Сеннам, покровитель южного удела, и являлся богом странствий, племя его склонностью к путешествиям не отличалось, и только немногие авантюристы, обуреваемые жаждой посмотреть мир, уходили в северные Очаги. На вид сеннамиты были рослыми и мрачными гигантами с очень темной кожей, широкоскулыми лицами и приплюснутыми носами; о силе и ловкости их ведали во всех эйпоннских землях, как и о том, что получаются из них прекрасные телохранители. О воинском же искусстве сеннамитов складывались легенды и говорилось про них: там, где закопаны кости сеннамита, споткнется враг, и топор его покроет ржавчина, а на копье выступят капли крови. И было это правдой, столь же весомой и прочной, как боевые сеннамитские посохи.

Такими были шесть Великих Уделов, чтимых по всей Эйпонне, но еще выше почиталась Юката, Святая Майясская Земля, где опустился Ветер из Пустоты. Край тот был знойным и находился, подобно Серанне, на полуострове, отделявшем северную часть Ринкаса от южной; стояли там прекрасные древние города, украшенные ступенчатыми пирамидами и резными гранитными арками, землю там рассекали бесчисленные каналы и ровные ленты дорог, а в просторных гаванях теснились корабли, ходившие на веслах и под парусом, и камышевые суда, и морские плоты, и челноки из коры и кожи. Но не имелось в земле майя единого правителя, а в каждом городе властвовал халач-виник, обычный человек, не светлорожденный, однако принадлежавший к древнему и знатному семейству. Боги не даровали владыкам майя своей крови, зато оставили нечто столь же ценное - четыре Книги Чилам Баль, высеченные в храме Вещих Камней близ Цолана, древнейшего из юкатских городов. И выбор их был верен, так как во времена Пришествия лишь майя умели писать и вести счет годам, и лишь они задумывались о жизни и смерти, о вечности и об устройстве мира. Со временем сделались они искусными земледельцами и строителями, лекарями и художниками, а язык их распространился во всех цивилизованных землях Эйпонны; и говорили на нем все светлорожденные и все жрецы, начиная с ранга Принявших Обет. Что же до внешности майя, то напоминали они изящные статуэтки из коричневого фаянса, были невысокими и хрупкими, с иссиня-черными прямыми волосами и темными раскосыми глазами. Женщины их отличались редкой красотой, но мужчин уродовали скошенные и уплощенные черепа, ибо носили они с детских лет зажим из двух досок для придания костям надлежащей формы.

Из прочих же стран и земель Эйпонны одни считались совсем варварскими, а другие - варварскими наполовину. О варварах многого не скажешь; кочевали они на севере, у Вечных Льдов, в Лесных Владениях, Крае Тотемов, Стране Озер да Мглистых Лесах; жили на Диком Берегу и в жаркой джассе Р'Рарды по берегам Матери Вод; обитали в неприступных горах и на Холодном Острове, что находился еще дальше Сеннама. И все они поклонялись не божественным Кино Раа, а своим демонам - Ледяному Хозяину Угхе и филину Шишибойну, владыке ночи, Пляшущему Духу Гриссе, который трясет землю, и Лесному Демону Камлу, Отцу Медведю, Брату Волку и многим другим. И не было у них ни сагаморов, повелевавших странами и людьми, ни великих сахемов.

Но в Кейтабе, Рениге, Сиркуле и в многочисленных мелких владениях, лежавших на Западном и Восточном Побережье Верхней Эйпонны и на Перешейке, соединявшем два материка, чтили великих богов, и заветы кинара, и Чилам Баль, хотя временами, по недомыслию своему, толковали божественную мудрость к собственной выгоде - как атлиец Ах-Кутум, называвший рабов наемниками, или кейтабские пираты, которым из всех изречений Книги Повседневного запомнилось одно: умный воюет за власть и богатства.

Однако кейтабцев нельзя было счесть полными дикарями, так как жили они в городах и владели всевозможными искусствами, главным из которых являлось мореплавание. Острова их были просторны и обильны, но людям, плодившимся будто пчелы в удачный год, не хватало ни земли, ни пищи, и потому плавали кейтабцы по морям, где торговали, где грабили, где добывали рыбу и жемчуг, а где высаживались на берег и строили поселения в местах диких и необжитых. Единого властителя в Кейтабе не имелось, и правили Островами несколько Морских Владык, заключивших между собой Морское Содружество и признающих Морское Право. Первым же законом этого кодекса был такой: никто не лезет в чужие дела, не хватает чужую добычу и не считает деньги в чужом кошельке.

Красотой кейтабцы не отличались и походили на жаб или весьма неуклюжих обезьян: невысокие, смуглые, с расплющенными носами и большими ртами, пучеглазые и широкоскулые, длиннорукие, с огромными кистями и ступнями, с пальцами, задубевшими от весел и канатов. Но внешность их была обманчивой, ибо народ этот являлся энергичным, удачливым, любопытным и лукавым; язык его знали все, кто занимался торговлей, и все признавали, что кейтабцы - лучшие корабелы, мореходы и купцы в Эйпонне.

Но более всех богатств и благ, больше славы и могущества ценили кейтабцы странствия по морским водам да новые земли, какие можно было в тех странствиях обрести, а потом и заселить, не проливая крови, а действуя лишь терпением да хитростью. Странствовали они в морях, но чтобы построить жилище или корабль нужна была им суша - теплый край, где росли деревья, обильный живностью, с реками и ручьями и с плодородной почвой, берег-пристанище, где прозрачные волны плещутся под зелеными кронами пальм. Но таких благодатных мест в Эйпонне было немного.

И все же кейтабцы искали их. Время от времени, когда переполнялись Острова лишним народом, толпы голодных и обездоленных возглавлял великий вождь, и наступала Эпоха Нашествий: флоты кейтабцев устремлялись к новым землям подобно пчелиному рою, что летит в месяце Молодых Листьев в поисках свободного дупла. Плыли островитяне большей частью на юг, в Нижнюю Эйпонну, и на протяжении столетий селились там, смешиваясь с местными племенами, с гуарами, теколо, шиах и киче, роднясь с их вождями и обретая среди них власть. Когда же на месте тростниковых хижин поднялись каменные дворцы, когда лес потеснили поля, и безлюдные бухты стали гаванями, когда рудники извергли поток самоцветных камней, тогда нашелся очередной великий вождь, соединивший все кейтабские колонии под своей рукой, а несогласных изгнавший в горы. Так на южном берегу Ринкаса поднялись две новые страны: жаркая равнинная Ренига и суровый горный Сиркул. В Сиркуле жили как в каменной крепости, и во многом походила эта страна на таинственную державу Чанко, отвергшую учение Шестерых; но обитатели Рениги не утратили дух первооткрывателей. Правда, не стремились они плыть за море, как их кейтабские сородичи, но продвигались к юго-востоку вдоль побережья Нижней Эйпонны, пока не достигли Матери Вод. И селились они повсюду на этом пути, так что сделался ренигский берег столь протяженным, что соколу за двадцать дней не облететь.

Так разделялись люди Эйпонны по землям и странам, по языкам и племенам, и то было первым отличием между ними. Вторым и столь же важным являлось их занятие, поскольку лишь дикарю пристало и охотиться, и сражаться, и шить одежду, и строить лодку либо хижину; дикарь умеет все понемногу и не слишком хорошо, а в местах цивилизованных человек стремится к истинному мастерству и совершенствует его с годами, передавая умение детям и внукам. Ибо сказано в Книге Повседневного: если шесть поколений твоих предков ловили птиц, то ты и во сне услышишь шелест крыльев!

И потому делами власти занимались светлорожденные сагаморы и родичи их, возглавлявшие братства, называемые Очагами, где люди объединялись по их занятию, а племенными кланами правили старейшины и сахемы - правили до той поры, пока племена не сливались в народ. Когда же это случалось, брали правление чиновники, объявляя людям волю сагамора; и они же присматривали за соблюдением законов, судили и карали, чеканили монету, собирали подати и ведали перепиской, отправляя в иные страны послания с гонцами и соколами.

Люди из жреческого сословия считались хранителями знаний, божественных заветов и толкователями Святых Книг. Они служили всем шести богам и в молодые годы кочевали из одного храма в другой, набираясь мудрости; но, достигнув зрелых лет, селились в каком-нибудь определенном месте, предпочитая свою родину или знаменитое святилище, подобное храму Мер или храму Записей. По знаниям своим, по возрасту и искусству в толковании божественных знамений, жрецы делились на Странствующих, Принявших Обет и Познавших Тайну. Эти последние, называемые мудрецами-аххалями, пытались постичь Книгу Тайн, Листы Арсолана и Сеннама, где излагалось устройство Мироздания и прочие секреты, доступные лишь искушенному уму. Занятия их требовали времени, и потому мудрейшие из жрецов являлись людьми светлой крови, прямыми или побочными отпрысками божественного корня.

Среди жрецов были владевшие особым искусством счета, умеющие разделить землю на участки, выстроить башни или стены, проложить канал или исцелять болезни и врачевать раны; впрочем, все эти занятия не относились к числу великих тайн, и обычные люди могли изучить их - из любопытства и к собственной пользе. Что и делалось многими, а прежде всего теми, кто желал целить и врачевать, так как ремесло целителя считалось почетным и небезвыгодным. Лучшими же в этом деле были арсоланские и майясские лекаря, лечившие травами, ядами, магией и растираниями; воистину, могли исцелить они от чего угодно, кроме смерти.

Тот, кто отличался твердым нравом и телесной крепостью, шел в войско и надевал солдатский доспех, а потом десять, двадцать или тридцать лет сражался копьем и мечом, рубил и стрелял, лез на стены и проливал кровь за сагамора и свою отчизну. Мог он погибнуть простым воином, мог сделаться тарколом, получив под команду несколько десятков солдат, а если был он из семьи вождей, то становился санратом, и подчинялись ему сотни бойцов. В Тайонеле таких людей войны называли волками, а на берегах Ринкаса - ягуарами; ягуар же по-майясски балам, и потому слово это сделалось почетным обращением к воину. Но не ко всякому, а лишь к тому, кто взял жизни многих врагов.

Мирные занятия тоже были почетны, и в большинствк Великих Уделов уважали и удачливого купца, и достойного мастера, и земледельца, чей хоган не со всякого холма окинешь взглядом. Люди этих сословий кормили всех и начинали чувствовать свою силу; и вспоминали они, что даже название одиссарской столицы - Хайан - произошло от "хейо". А слово это означало человека, который кормится от щедрот земли, выращивая просо и маис, хлопок и бобы, птиц и быков, лам и тапиров. Другие кормились от щедрот моря - рыбаки и ныряльщики за жемчугом, гребцы и мореходы и все остальные, вплоть до Мастера Ветров и Течений, умеющего вести корабль по звездам, и тидама-кормчего, в чей власти находится судно и его экипаж. Но первыми среди тех, кто трудился и создавал богатство собственными руками, все же считались торговцы. Среди них были люди простого звания и были благородные, особенно в Кейтабе, Рениге и Одиссаре; они странствовали по морям и землям, плавали вдоль берегов Эйпонны и за океан, к новым землям; они покупали и продавали, приносили дары и платили налоги; и все чаще случалось так, что купец становился хозяином собственных земель или мастерских и торговал не купленным, а сделанным. Это приносило больше дохода, это множило богатства с гораздо большей скоростью, и это казалось такой увлекательной игрой!

Хотя, как в любой игре, бывали в ней неприятности.

Глава 4. Месяц Зноя, от Дня Проса до Дня Сосны. Дикий Берег, дельта Матери Вод.

Каков срок человеческой жизни? Тридцать лет,

и еще тридцать, и, быть может, еще десять…

Вы же, потомки Кино Раа, будете одарены годами

вдвое и втрое против других людей, но появятся

среди вас такие, чей срок будет вдвое и втрое

дольше вашего. Не завидуйте им, ибо тяжела их

участь: долгая жизнь на излете своем жжет огнем

ненависти и горька, словно земляной плод. Горечь

эту понесут они людям словно посев зла; немногим

суждено, не очерствев сердцем, справиться с болью

утрат и сохранить в себе человека…

Книга Тайн, Листы Арсолана.

Квадратный помост был сделан из драгоценного красного дерева, и его же стволы, тщательно отполированные и украшенные живыми лианами, пошли на подпорки. Кровля, выстланная пальмовым листом, напоминала пирамиду; края ее отстояли на шесть локтей от земли, и благодаря этому в беседке царила относительная прохлада. Но воздух все равно был влажным и душным. Солнце жгло как кузнечный горн, и испарения, поднимавшиеся с вод огромной реки, проникали повсюду.

Со своего места Дженнак мог обозреть всю крепость Кро'Тахи: сгрудившиеся плотными кругами хижины воинов и работников, желоба для сушки и сортировки бобов какао, склады для их хранения, лодочные сараи и навесы, под которыми громоздились бревна красного и железного деревьев, висели связки перьев и шкур, пестрели узорами змеиные кожи. В этом кольце строений и служб возвышался большой хоган о трех этажах, где обитал хозяин со своими помощниками да младшими родичами, а над ним, на высоком шесте с поперечиной, трепыхался по ветру клочок желтого шелка - в знак того, что Ренига пришла в сей дикий край и уйдет отсюда не скоро. Быть может, и никогда.

Среди строений торчали пальмы и еще какие-то незнакомые Дженнаку деревья с широченными листьями в три локтя длиной, и все это было обнесено невысоким полукруглым валом, упиравшимся концами в откос речного берега. За валом на четыре полета стрелы тянулись посадки какао, а за ними мглистой зеленой стеной вставали рардинские джунгли, вековечный дремучий лес, где стволы исполинских деревьев переплетались прочной и густой сетью лиан, где почва была мягкой, покрытой ворохами гниющих листьев, а временами - болотистой и влажной, где царил вечный полумрак, ибо солнечные лучи, хоть и направляемые мощной рукой Арсолана, не могли пробиться сквозь плотную многослойную кровлю из веток, листвы, цветов и стеблей лиан.

Джунгли были странным местом, не похожим на субтропические чащобы Одиссара или, тем более, на северный тайонельский лес. Если не считать огненных муравьев, гигантских жаб с пурпурной грудью да ядовитых ползучих гадов, никаких тварей здесь на земле не водилось, а все живое предпочитало селиться в древесных кронах, поближе к небу и солнцу. Тут вили гнезда зеленые, голубые, золотистые и снежно-белые попугаи и другие птицы, крохотные, с треть кулака, или огромные, с чудовищными клювами, но все ярко окрашенные и поющие, свистящие, стонущие на тысячу голосов; тут носились по ветвям обезьяны десятков пород, столь поразительные видом, что одних можно было принять за поселившихся на деревьях странных собак или койотов, других - за черных духов, а третьих - за белок, соболей или куниц, но с круглыми, почти человеческими маленькими головками; тут плели паутину большие неядовитые пауки, питавшиеся птичьими яйцами, и другие, поменьше, укус которых отправлял в Чак Мооль вернее стрелы либо копья; тут ползали змеи обхватом в три локтя, крались среди ветвей пятнистые свирепые кошки, искали добычу летающие вампиры-кровососы; тут благоухали цветы, похожие на многоцветных бабочек, и порхали бабочки, подобные цветам. А еще, как говорил Кро'Таха, жили в этом влажном тропическом лесу арахака, жуткое племя каннибалов, которым что человека съесть, что обезьяну с собачьей головой, все едино.

Дома, укрепления, поля и джунгли лежали к югу, а на севере струилась река - такая, какой Дженнак не видывал за все три десятилетия своих странствий. Недаром звали ее Матерью Вод; была она могучей и обильной, мутновато-желтой и широкой, словно море Тайон; питали ее дочери и сыновья, другие большие реки, а к ним неслись тысячи речек поменьше, коих можно было бы счесть за внуков и правнуков их великой родительницы. Ее струи пронизывали весь север Нижней Эйпонны, от каменных стен Западного Хребта, от границ Арсоланы, Сиркула и Чанко до соленых океанских волн - и даже в них на многие и многие полеты стрелы оставался заметным след великого потока, росчерк желтого на синем и голубом.

Прибрежная отмель под ренигской крепостью была укрыта накатом из неошкуренных бревен, державшемся на вбитых в дно столбах железного дерева. Около этой грубой пристани замерли плоты и лодки, а среди них розовой громадой возвышался "Хасс" - потрепанный, но непобежденный. Его окованные бронзой балансиры были выпущены, шипастые "морские ежи" на прочных цепях утопали в мутной воде, с борта на причал были переброшены широкие сходни. Стрелки и копьеносцы, чтоб не мешать мореходам, чинившим такелаж, убрались в поселок и наверняка распивали сейчас с ренигами хмельное зелье да пугали их рассказами о страшной буре, настигшей "Хасс" у островов Йантол, отбросившей судно к югу и заставившей искать пристанища в дельте Матери Вод. Спасаясь от зноя, люди большей частью сидели в хижинах, но Дженнак видел и бродивших среди хижин, и небольшую толпу у дальних складов, сгрудившуюся около сказителя-бихара. Его певец все-таки не остался на иберском берегу у прекрасной владычицы с изумрудными глазами и сейчас, под звон лютни, повествовал о гигантских валах с пенными гребнями, о сорванных парусах и канатах, что лопались подобно тонким жилкам, о трещавших мачтах и грозном, хищном, свирепом завывании ветров. Впечатлений у Амада хватало; впервые он пересек Безбрежные Воды, впервые попал в смертельные объятия разбушевавшихся океанских волн, а значит, мог он сотворить песню еще занимательней, чем сложенная некогда О'Каймором.

Правда, на сей раз Дженнаку не встретился Морской Старец и до схватки с ним дело не дошло. Но океан, взбаламученный сотнями щупалец Паннар-Са, и так нанес "Хассу" изрядный ущерб: часть парусов улетела к облакам вместе с реями, к которым они крепились, многие канаты лопнули, щиты по правому борту были снесены напрочь, а один из громовых метателей сорвало, и тяжелый бронзовый ствол врезался в носовой помост. Но все же Пакити со своей командой справились вполне: кормчий разглядел в бушующих водах желтый речной след, свернул к берегу, направил корабль в одну из проток гигантской дельты, а затем, поставив парус и превозмогая течение, вывел "Хасс" к тому месту, где могучая река разливалась сотнями больших и малых рукавов. Здесь и предстали перед путниками дома и валы над крутым откосом - быть может, самое дальнее из ренигских поселений на Диком Берегу. Берег же этот простирался от границ Рениги до устья Матери Вод и дальше, до сеннамитской степи, огибая серпом всю восточную часть материка, низины Р'Рарды и плоскогорья, лежавшие меж ними и южной степью. Дженнаку здесь бывать не доводилось, но помнил он рассказы О'Каймора про Ренигу, Сиркул и прибрежные рардинские джунгли, населенную дикарями; помнил и читал об этом, а теперь вот увидел собственными глазами, хотя и не по своей воле.

Ну, все в руках Шестерых! - размышлял он, посматривая то на тянувшиеся к югу посадки какао, то на свой побитый волнами корабль и суетившихся на палубе мореходов. Все в руках Шестерых; и если Сеннам решил ненадолго прервать его странствие, значит, имелись в том некий смысл и некая цель. Какая? Сеннам подскажет, или вещий Мейтасса, или Хитроумный Ахау Одисс, прародитель… И не нужно спешить, так как боги не любят суеты и благосклонны к тем, кто проявляет выдержку. Торопливый же койот бегает с пустым брюхом.

Но самому Дженнаку голод не грозил - на циновке перед ним было тесно от блюд, точеных из плоских больших раковин, да стеклянных чаш, в которых переливались вина всех шести божественных оттенков. Кро'Таха, надевший, в знак уважения к гостю, накидку из перьев белого попугая и десяток пышных ожерелий, все придвигал и придвигал ему сосуды с терпкими, сладкими и кисловатымм винами, подносы с невиданными фруктами, с мясом кайманов и змей, с морскими тварями, запеченными в панцирях, с нежнейшей рыбой и лепешками, усыпанными молотым кокосовым орехом. Этот знатный рениг, надо отдать ему должное, умел и поесть, и выпить, и гостей уважить - особенно столь почетных, как светлорожденный открыватель Риканны, явившийся будто бы прямиком из легенд. Кро'Тахе было известно, кого он принимает - Дженнак своего имени не скрывал и не пытался изменить внешность. Имя его помнили в Срединных Землях, и внушало оно уважение, как и огромный драммар с тремя сотнями солдат и мореходов, с громовыми метателями, чьи жерла, зиявшие над бортом, могли разнести ренигскую крепость в клочья за время полусотни вздохов! И потому - или по причине врожденного гостеприимства - упитанный и хитроватый Кро'Таха старался изо всех сил. Сейчас он, расположившись напротив Дженнака, потчевал его вином и развлекал всевозможными байками: про свое владение и своих людей, про торговлю и виды на урожай, про обитавших в лесу тварей - и, разумеется, про людоедов арахака.

– Попробуй этого, господин мой, - приподняв пухлыми пальцами кубок с золотистым напитком, Кро'Таха поднес его Дженнаку. - Лучшее вино из самой Ро'Кавары! Клянусь клювом Паннар-Са!

Лишь эта забавная клятва, да еще то, что сидел он не на пятках, а скрестив ноги, как сидят на Островах, говорили о происхождении Кро'Тахи. Кейтабской крови было в нем не больше четверти, и кейтабцев он напоминал лишь невысоким ростом, широковатым лицом да слегка выпученными темными глазами. Но руки его казались не длинными, а скорее короткими, кожа была смуглей, губы - сочными, щеки - отвислыми, а лежавшее на коленях брюшко намекало на привычку к сытой и безопасной сухопутной жизни. И хоть выглядел сей потомок пиратов и завоевателей крепким мужчиной, но на предков своих, жилистых островитян с огромными ладонями, задубевшими от каната и весла, не походил. Никак не походил!

Отведав рокаварского напитка, Дженнак кивнул - вино в самом деле оказалось превосходным. Кро'Таха тут же передвинул к нему блюдо с чем-то непонятным - то ли червями, то ли желтоватыми корешками, исходившими паром в красном, как кровь, соусе.

– Попробуй, светлый господин. Пусть боб какао прорастет у меня на темени, если ты встретишь лучший мезри по ту и по эту сторону Бескрайних Вод!

– Мезри? Что это такое? - Дженнак осторожно подцепил червя обеденным дротиком.

– Улитки, мой повелитель, улитки, тушеные в остром подливе из перца. Улитки местные, каждая, изволишь видеть, длиной в собачий хвост, а перец привозной. Как и благословенное вино, коим одарил нас твой божественный предок.

Не в пример собачьим хвостам, улитки были сочными, пряными и таяли во рту. Очистив блюдо наполовину, Дженнак снова кивнул, отпил вина, дабы пригасить полыхавший на языке пожар, и произнес:

– Да будет с тобой милость Шестерых, Кро'Таха! Хоть и живешь ты в диком краю, но живешь, как человек, трудишься на земле, снимаешь урожай, торгуешь и копишь богатство. И видел я, что воинов в твоем поселении немного, а все больше рыбаки и земледельцы… Выходит, мир ты предпочитаешь войне! Это хорошо. Мудро!

По жизнерадостной физиономии ренигца скользнула тень.

– Боюсь, повелитель, что мое миролюбие скоро перережет глотку моему богатству. Сказано в Книге Повседневного: спорьте, не проливая крови, спорьте, но приходите к согласию. Так я и поступал во все дни жизни своей - спорил и торговался, позабыв о стрелах да топорах. Однако теперь…

Кро'Таха сокрушенно развел руками, всколыхнув свои пышные ожерелья и сотворил священный знак, коснувшись груди и дунув в раскрытую ладонь. Вид у него был самый прискорбный, но выпуклые глазки маслянисто поблескивали, заставляя вспомнить ходившую в Одиссаре пословицу: вороват, как кейтабец, хитер, как тассит, богат, как атлиец. Жители Рениги в ней не поминались, но были они, если уж не вороваты, то, несомненно, богаты и хитры.

– Клянусь черепахой Сеннама! - Кро'Таха тяжко вздохнул и подвинул гостю сразу две чаши, с розовым и зеленоватым вином. - Клянусь черепахой Сеннама, светлый вождь, шесть лет торчу я в этих гибельных местах и думал уж остаться тут навсегда и перевезти жен своих и детей в новый хоган, и дать женщин моим воинам и работникам, и прикупить пару кораблей, наняв людей с Йантола, опытных в морских делах и торговле… Видать, не суждено! Лучше бы отправился я в Лизир, к черным, как ночь, дикарям, и выращивал бы в тех краях не бобы какао, а эти новые злаки, яч-мен и пшш… пшш…

– Пшеницу, - подсказал Дженнак.

Он оглядел упитанного Кро'Таху, размышляя об источниках его горестей и не находя к ним ни малейших поводов. Человек этот был богат и являлся главой почтенного семейства. Поля его не объехать за день на быстром иберском скакуне, дом его крепок, власть - неоспорима, и держалась она, как заметил Дженнак, не копьями сотни стражей, а уважением работников и младших родичей. Несомненно, отличался Кро'Таха удачливостью в делах, так как не всякому ренигцу, осевшему в столь отдаленном месте, повезут редкостное вино и дорогие стеклянные чаши с Кейтаба. С другой стороны, имелся у него редкостный товар, способный привлечь любого покупателя: дорогая древесина, черные шелковистые шкурки обезьян, цветные перья и большие раковины, а главное - какао, высоко ценимое в Коатле и священной земле майя. А здесь, в дельте Матери Вод, кусты какао плодоносили еще обильней, чем на ренигском побережье.

Огладив свою пушистую накидку, Кро'Таха простер руки к морскому чудищу с клешнями и десятком ног, возлежавшему перед Дженнаком. Вид у него был страшноватый, но мясо под багровым панцирем было нежнее грудки откормленного керравао.

– Отведай, мой господин… Так вот, ты мудр, как подобает потомку Одисса, и сразу догадался, что я предпочитаю звон монет свисту стрел. И потому, высадившись здесь со своими людьми и распахав свободные от зарослей угодья, я повелел начать торговлю с арахака. Самих дикарей мы не видели, но обычай их был известен: на лесной опушке вкопали мы два столба, украсили столбы крыльями белых попугаев, а между ними воздвигли помост для товаров, предлагаемых на обмен. И мы положили туда пестрые ткани, и глиняные горшки, и ожерелья из стеклянных шариков, и бронзовые браслеты, и лакомства, получаемые из сладкого тростника, и многие другие вещи, что нравятся дикарям. Они же, хоть и не стремились увидеться с нами, отвечали честно, и я получал редкостные шкуры, разноцветные перья попугаев и живых птиц в клетках, змеиную кожу и кожу кайманов, и мясо странных тварей, что водятся в болотах за лесом. Как-то, отдав три ножа, я получил настояшее сокровище… Ты только взгляни!

Стащив одно из своих ожерелий, Кро'Таха протянул его Дженнаку. То была бронзовая цепь искусной работы с двумя чуть выпуклыми дисками, напоминавшими чешуйки морского змея; между ними был подвешен плетеный из коры мешочек с блестящим шариком - по виду из яшмы, не очень большим, величиной с половину кулака. Нечто подобное изготовлялось во времена Пришествия в Юкате - яшмовые и нефритовые шары, служившие для гаданий и провиденья грядущего; но этого сфероида не касались руки древних майясских мастеров. Он был гладким, идеально отполированным, без щербинок, оставленных временем, и яшма выглядела совсем другой, не желтовато-пестрой и не коричневой с серыми и фиолетовыми разводами, как в Юкате, а полосатой, розовой и багрово-красной.

Странно, но этот шар будто бы приковал к себе взгляд Дженнака. Он осторожно вытащил сфероид из мешочка, взвесил на ладони и принялся разглядывать его, дивясь изысканному переливу красок и тому, что для каменного изделия шарик был легковат. И поверхность его не оставляла ощущения камня; скорее - нежной шелковой ткани, вдруг затвердевшей под действием неведомых чар. Шар оказался теплым, как живое существо - то ли нагрелся на солнце, то ли впитал жар человеческого тела.

С трудом оторвав взор от этого чуда, Дженнак покосился на Кро'Таху, следившего за ним с каким-то жадным любопытством.

– Чанко?