Но когда эти деньги стали быстро иссякать, оказалось, что зарабатывать иначе афганцы просто разучились. Теперь это несколько (никто не знает точно, сколько) миллионов безработных, которых человечество довольно равнодушно кормит — а почему бы и не покормить, собственно?..

Непосредственно на питание и предметы первой необходимости тратится процентов десять-двенадцать от той помощи, которая поступает в Афганистан. Остальное идёт на поддержание видимости существования государства.

Вот — проведён «год Афганистана». По мировым столицам прокатились несколько выставок ковров, с десяток коллективов этнографической музыки (в основном узбекских), и три фильма, где так или иначе присутствовал Афганистан, засветились на разного рода фестивалях.

Это всё.

Кстати, о фильмах. Один сделан в Японии, на японские деньги и японским режиссёром, и повествует о нелёгкой службе японских солдат на краю земли, о непростых половых взаимоотношениях в сугубо мужском коллективе и т. д. На всю двухчасовую ленту есть ровно четыре минуты, когда в кадре возникают какие-то местные реалии… Не буду тянуть резину: это окрестности Андижана. И то правильно: зритель схавает и так, а рисковать дорогой техникой, которую в Афганистане непременно попятят, дураков нет.

Другой, «Принц Фархад», костюмно-постановочный, гламурный, снятый в стилистике старого индийского кино, разве что помедленнее, рассказывает о любви афганского принца к молодой жене своего старшего брата, короля… Некоторое время развесистая история даже занимает, пока не становится понятно: нам пересказывают классическую парфянскую поэму Гургани «Вис и Рамин». Но «Вис и Рамин» без эротических сцен — ничто; здесь же режиссёру вкус изменяет, а может быть, актёры стесняются… Но у этого фильма есть хотя бы один существенный плюс: очень качественная операторская работа Вернера Истца, известного нам по артхаузным шедеврам Доминго Кастелланци: «Гнев отца», «Перевал Чёрная радуга», «Две самые смешные смерти»…

Третий фильм, «Сто тысяч золотых дирхемов», псевдо-документальный, микробюджетный, рассказывает об одном дне «маленького человека», который помешан на том, что знает тайну огромного клада. Весь день он мечется по своему городку, доделывая какие-то маленькие дела, которые нельзя отложить на завтра, потому что завтра он станет чудовищно богат и про маленькие дела забудет; ночью его убивают. Фильм снят молодым афганским режиссёром с афганскими же актёрами, но — в Пакистане. Ничего не поделаешь, так надёжнее.

Вот таков сухой остаток «Всемирного года Афганистана», проведённого ЮНЕСКО.

И возникает сразу несколько вопросов, которые можно свести к одному: зачем поддерживать внешними вливаниями существование страны, которая никому не нужна — даже населяющим её народам?

Не один раз — особенно в преддверии очередных «выборов» — высказывалось опасение, что если не удерживать ситуацию какими-то специальными (ну, что там может быть «специального»? много денег, и всё) способами, не укреплять режим — то страна распадётся на части. Так может быть, мы зададим наконец законный вопрос: ну и что? А может быть, пусть она себе распадается? Там нет ничего, скрепляющего эти застрявшие в средневековье провинции воедино. Даже дорог. И этот распад ничем не грозит соседям.

Почему бы даже не разрешить суверенным провинциям к кому-то присоединиться (если их захотят взять)? И так известно, что в Кандагаре куда внимательнее прислушиваются к Исламабаду, чем к Кабулу (и уж тем более к Лазурному берегу). В принципе распад Афганистана предопределён и даже подготовлен, осталось, как говорил классик, только разрешить…

Что касается второго вопроса, вынесенного в заглавие, то скажу так: содержание ЮНЕСКО и стоимость его программ составляют от 18 до 22 миллиардов евро в год — и всё время растёт. Может быть, имеет смысл сделать им переносную штаб-квартиру (в комфортабельных двухэтажных трейлерах) и перемещаться на время проведения очередного «Года» в заглавную страну? Теперь это должна быть Гвинея. А что, глядишь, и был бы какой-то толк от этих акций…

Антон Ф. Пробоев

27.

Согласно всё тому же графику в два часа ночи мы вылетали из «Тушино-2» на самолёте, а в пять утра нам надлежало на военном аэродроме под Астраханью пересесть в конвертоплан «Синильга». Только так мы могли вписаться в отведённое время.

Я забежал домой. Мог не забегать, но забежал — как бы для того, чтобы прихватить «тревожный баульчик». На самом деле мне нужно было другое.

— У меня три минуты, — сказал я.

Лиса курила. Ещё перед ней стоял захватанный стакан с чем-то жёлтым на дне.

— Кстати, тебе привет от всех.

Она стряхнула пепел в стакан.

— Так и от всех?

— Ну… почти.

— Значит, его ты не нашёл… Или не искал?

Я вытащил из кармана фотографию: она со Скифом изображает носовую фигуру полузасыпанного песком траулера.

— Чего тут искать…

Она затёрла окурок пальцами, бросила в тот же стакан. Потянулась за пачкой. Она курила ейский «Голуаз», крепкий и вонючий.

— Может, хватит? — сказал я.

— Боишься подхватить рак? — она прищурилась.

— Хо-хо, — сказал я. — Это раки боятся нас. Знаешь, как они нас боятся? Сами бросаются в кипяток…

— Очень смешно, — сказала Лиса.

Я подхватил баульчик.

— Раком не рождаются, — продолжал я. — Раком становятся.

— Может быть, всё-таки… — начала новый заход Лиса.

— Прости, — сказал я. — Некогда. В крайнем случае…

Я сделал вид, что замялся.

— Что? — Лиса промахнулась зажигалкой по сигарете. — Что ты хочешь сказать?

— Я не хочу тебя туда брать, — сказал я. — Там воняет. И я даже толком не знаю, чем. Понимаешь?

— Нет, — сказала она.

— Ну и не надо. Не надо.

И я уехал, забыв на столе свой сотовый.

28.

Мы действительно вылетели в два часа ночи, как и было заказано; шёл дождь, прожектора елозили по блестящей, словно генеральское голенище, полосе.

Аэродромы в такую погоду становятся как-то особенно, подчёркнуто брутальны. Это место для настоящих мужчин с квадратными челюстями и чугунными яйцами — и настоящих женщин с каменными жопами.

Нам дали старенький «Мистраль» (он же «Джет-мандавошка») с опознавательными знаками Объединённых ВВС. Не сомневаюсь, что перегон этой жестянки был тщательно замотивирован. Внутри валялись груды какого-то строительного мусора.

Я сел, провалился в раздавленное кресло и мгновенно уснул.

29.

Иногда мне кажется, что на самом деле мы никуда не летаем. Что это заговор. Вас возят по полю, трясут и пугают громкими звуками, потом самолёт загоняют в специальный ангар с экранами на стенах и показывают видовое кино; потом снова возят всё по тому же полю и высаживают у другого выхода, где поменяли название. Вы выходите и делаете дела, ради которых нужно совершать странноватый обряд, называемый перелётом. Потом проделываете всё снова, но в обратном порядке. И так раз за разом.

И сейчас было то же самое: я вышел из самолёта, стукнувшись лбом о низкий (для карликов делали?) край люка, и обнаружил, что мы никуда и не улетали (а кто сомневался): всё тот же дождь и всё те же прожектора, разве что рядом, люк в люк, стоит что-то отвратное. Вы видели в упор стрекозу? Все эти жвала и коленца? Вот оно и стояло. Я не знаю, что в животном-насекомом-растительном мире означает эта синильга; но не хотел бы, чтобы она попалась в мой сачок.

(На самом деле знаю, конечно. Знаю-но-не-скажу. Так забавнее получается, оказывается.)

Сейчас многое железо может взлететь без аэродромов. Вертолёты — понятно, самолёты ВВП — понятно. Теперь появились конвертопланы. У друзей это «Оспри», у нас — «Синильга». «Оспри» по виду скорее напоминает самолёт, у него два движка с пропеллерами на концах крыльев, которые могут поворачиваться — и тогда он летает как вертолёт. Агрегат капризный, на моих глазах их долбанулось две штуки. «Синильга» — та больше похожа на вертолёт и от вертолёта произошла, только винт у неё может крутиться, а может и не крутиться — тогда он работает как ещё одно крыло (потому что одно крыло, внизу, уже есть — но оно скорее служит пилоном для подвески оружия).

Если вы ничего не поняли, расслабьтесь: эта информация вам никогда в жизни не пригодится.

В отличие от самолётов ВВП (вертикального взлёта и посадки), для которых основным режимом работы является самолётный, конвертопланы — это скорее вертолёты, которые могут, когда захотят, быстро перебрасывать себя из точки А в точку Б. А так — просто хорошие вертолёты. Основной режим полёта — на роторе. Поэтому могут подкрадываться, зависать и всё такое.

Как и в остальных вертолётах, летать в них противно. Трясёт. Особенно при переходе из режима в режим.

Однако же долетели. Из точки А в точку Б.

30.

В точке Б стояло утро. Скиф развалился в пластиковом шезлонге и делал вид, что он тут один. Остальные шезлонги и столик с белым зонтом опрокинуло ветром. «Синильга» потрескивала, остывая, и воняла горячей керосиновой гарью.

— А как ты тут выдерживаешь днём? — спросил я.

— Пью, — сказал Скиф. — Да и вообще… уже кончается дачный сезон. Скоро на север.

Про «пью» — он врал. То есть он пил, конечно, но умеренно. Меньше всех нас (исключая меня, к сожалению). От полуденной (то есть где-то от девяти утра до девяти вечера) жары (а также от ночной прохлады) он спасался иным, куда более эффективным способом: под траулером была вырыта довольно глубокая пещера.

Я почти всё знал про это Скифово убежище. Контора не бросает своих на произвол судьбы и по мере сил заботится о них. А чтобы заботиться, нужно знать. Не правда ли?

Обо мне тоже много знают. А скоро узнают ещё больше.

Интересно…

А если генерал уже выяснил, что у меня в мозгах тикают маленькие часики? Тогда…

Да всё то же самое.

31.

— Скоро на север, — повторил я за Скифом. — А не хочешь сделать небольшой крючочек?

— Небольшой?

— Совсем маленький.

— В хорошей компании?

— Думаю, многим ты будешь рад.

— А…

— Нет. Я оставил её на кухне. Пусть учится готовить буайбес.

— Чем будем заниматься?

— По идее — ничем. Заглянуть на заброшенную буровую, убедиться, что там всё в порядке, — и по домам. Оплата через «Альянс». Так что два дня — и сможешь купить себе новую зажигалку.

— Наверняка какая-нибудь жопа, — сказал Скиф с отвращением. — Ладно, пошли. Только пусть меня потом сюда же и завезут.

Он встал, сдвинул с глаз стетсон. Красная потная борозда пропечаталась по переносице и под краями бровей.

— Это потому, что мы призраки? — спросил Скиф, обмахнувшись шляпой.

— Это потому, что мы идиоты, Скиф, — сказал я. — Нормальные идиоты, на которых всё держится.

32.

— У тебя с ней проблемы? — спросил он, когда мы шли к «Синильге». В руке у него болтались связанные шнурками вытертые до белизны ботинки «Саванна». Он не признавал никакой другой обуви.

— Какие у нас могут быть проблемы? — сказал я. — Они жили душа в душу и повесились на одном проводе…

— А серьёзно?

Я только махнул рукой.

Нет, мне хотелось рассказать. Скиф был единственный, кто бы меня понял. Вообще-то — если вам осталось жить месяца два, а ваша жена не желает заводить ребёнка — этим так и подмывает поделиться с кем-то. Из старых друзей? Да, пожалуй, именно из старых друзей.

Которые — единственное и последнее, что останется после тебя…

33.

К моменту, когда я со Скифом под крылом вернулся в точку А, оттуда на вертолётоносец «Контр-адмирал Гаджиев» уже вылетел ударный вертолёт Ка-65; вертолёт возвращался из ремонта; на борту его, помимо другого ценного груза, находились экзотические контрабандные обезьяны, не внесённые в декларацию: Спам, Пай, Люба и Фестиваль.

Чуть позже на корабль отправился транспортный борт с более ценным, но не менее контрабандным грузом: Скифом, доком и мной.

Синоптики не соврали: погода начала портиться. Небо заволакивало — пока что «кошачьими когтями»; море внизу быстро темнело, шло полосами. То, что было между небом и морем, вдруг исчезло, заплыло, и в какой-то момент светло-серая щетинистая громада «Гаджиева» появилась вблизи и вся сразу.

На корабле нам отвели целый отсек для пилотов — не каюты, а кают-компанию — или как она там называется у лётного персонала? В общем, зал, где можно посидеть и расслабиться. Здесь были диваны, кресла, столы — в том числе бильярд и настольный теннис. В углу стояли тренажёры — среди них даже одна Hi-Fi «леталка»; ни фига не понимаю, они что же, так расслабляются? Это вроде как нам перед заданием поиграть в какой-то шутер — типа кваки или «Серебряной звезды»… Может, это у них вместо полётов — экономия керосина и тэдэ? Но потом я рассмотрел, на чём они там летают и на кого охотятся. И из чего стреляют.

В общем, оказалось прикольно. Я бы и сам так полетал.

Сначала наш собственный вылет планировался на девять тридцать; но погода не давала надёжной маскировки, а потом пришёл приказ задержаться до одиннадцати. Я уже догадался, что к чему, а вот док психовал. На таких, как у него, непроницаемых физиономиях вообще-то почти всегда всё написано.

— Не психуй, — сказал я ему тихо, чтобы не слышали наши. Они там возобновляли мосты и сводили счёты, и я не хотел мешать.

— Да мне-то что, — выдавил он сквозь зубы. — Мне-то уже почти всё равно. Но ребята…

— Ребята, — согласился я. — Док, чисто неофициально. Что нас там может ждать? Что-нибудь такое, с чем мы не справимся?

Он помолчал, гоняя желваки.

— Из всех поганых вариантов я никак не могу выбрать самый поганый, — сказал он наконец. — Но во всех подразумевается, что вирус — будем так его назвать для простоты, идёт? — пробил защиту. У кого-то одного, у всех… не знаю. Почему пробил — тоже не знаю. А главное, я не могу даже предположить, почему в этой ситуации никто не запустил режим ликвидации площадки. Хотя это прописано… ну, разве что не в геноме.