— А что за защита? — спросил я. — Антидот или что?

— Антидоты, дорогой товарищ Гудвин, это от ядов и наркотиков. В нашем случае имеется так называемый ингибитор. Вводится в организм до заражения или после… но лучше, конечно, до. Хотя ядро вируса инактивируется практически мгновенно, всё, что оно успело натворить, остаётся. То есть применять ингибитор на поздних этапах бессмысленно.

— Мозг всё равно сгорает?

— Можно сказать и так… Сам вирус после ингибиции перестаёт размножаться и через двенадцать часов распадается без следа.

— Без следа?

— Ну… если знать, что искать…

— И что могло сорваться?

— Собственно, основных вариантов два: либо ингибитор оказался не той системы, либо вирус мутировал. И то, и другое из области сверхмаловероятных-изпальцавысосанных допущений. В рамки здравого смысла укладывается разве что… — он задумался. — Для ясности: всегда одновременно готовится пара: новая модификация вируса и новая модификация ингибитора. Ключ и замок. По какой-то причине вирус создали, а синтез ингибитора не состоялся. Оборудование навернулось, короткое замыкание, сырьё не завезли, что там ещё?.. А вирус выбрался на свободу… Вы понимаете, надеюсь, что и это тоже — бред в форме свободных ассоциаций?

— Точно — бред?

— Ну… если бы там действительно, — он надавил голосом на это «действительно», — что-то не случилось, я бы сказал — да, бред. Не может быть, технология не позволяет. И так далее… Но там — там что-то случилось.

— Так всё-таки: с чем таким мы можем столкнуться?

— Если ребята заразились, то — с очень умным, изобретательным, быстрым и жестоким врагом. Врагом просто по определению — он хочет вас убить и всё вокруг разрушить. Но вот не разрушает же… что меня озадачивает. Вообще-то я хотел пойти один и посмотреть…

— Ничего, — сказал я. — Вам дали в помощь тех, кого не жалко.

Он посмотрел на меня как-то особенно, и я взял да и рассказал ему… ну, не всё, конечно, но очень многое. Я только не стал рассказывать про свои проблемы. Но он, наверное, сделал какие-то выводы из моего несказанного. Правильные или нет, не знаю, проверить не успел.

(Разумеется, я разоткровенничался не без задней мысли: как правило, люди платят той же монетой, иногда так, что потом не знаешь, куда с полученной информацией податься. Но Док оказался достаточно сдержан, то ли от природы он был такой, то ли дисциплина внутренняя сказывалась. Но кое-что я, разумеется, узнал — частью он сказал это прямо, частью я выцепил из придаточных.

В этом году ему исполняется сорок, разведён, двое детей большие, заканчивают школу. На них оформлена его страховка, причём страховка оч-чень немаленькая, — мы, даже страхуясь через «Альянс» и в двух-трёх местах одновременно, вряд ли столько можем оставить своим в случае чего. Если выберемся, надо будет подумать на эту тему, зацепки мне Док оставил. Далее: он доктор медицинских и кандидат технических, все три его диссера по закрытым темам, так или иначе связанным с действием или применением наркотиков. Материал на кандидатскую по медицине он набирал где-то в Юго-Восточной Азии, три с лишним года ползал там на брюхе в составе наших спецгрупп. Одним из практических развитий тогдашних его наработок стал «макоед», плесневый грибок, избирательно и навсегда поражающий именно маковые посадки…

Потом он увлёкся идеей применения наночипов — вначале как средства борьбы с наркозависимостью, а потом — как некоей вытесняющей альтернативы. Тогда я не был уверен, что правильно его понял, теперь вижу — нет, всё в точности. Например, ряд наркотиков усиливают в десятки раз креативные способности мозга — но они же блокируют способность человека эту повышенную креативность зафиксировать и при желании — воплотить во что-то; известно, что под кайфом не написать гениальных стихов… Так вот, теперь уже теоретически понятно, как без всякой химии креативность поднять — при этом без блокирования выхода её наружу. То есть каждый может стать гениальным поэтом? — уточнил я. Да, сказал док. А зачем нам столько? — спросил я. Не нам, сказал док, это для того, чтобы им было хорошо. Писать хорошие стихи — это ни с чем не сравнимый кайф…

Потом за нами прилетели, к сожалению, и разговор прервался.)

Без четверти одиннадцать на палубу сел Ка-128, и тут же нам сообщили, что высадка откладывается по крайней мере на два часа: обещанная сплошная низкая облачность задерживалась…

34.

Ка-128 — единственная машинка, которую мне довелось пилотировать от взлёта до посадки. Это было незадолго до казуса со Скифом и роспуска группы… долго рассказывать, да и ни к чему; в общем, случилось так, что нас надо было вывозить, вывозить срочно, а ждать штатного борта у нас не хватило бы патронов. И я решил — да долбись оно всё конём, не видел я ни одного лётчика, у которого мне хотелось бы чему-нибудь научиться. И вообще: все машины делаются одними и теми же людьми и по одной и той же логике.

В сущности, так и оказалось. Самое сложное было — найти, чем запускается двигатель…

Так что лёгонькая универсальная машинка Ка-128 — это для меня что-то вроде первой и единственной женщины, я к ней не могу быть равнодушен.

Я с удовольствием смотрел, как она танцует над палубой, касается надувными поплавками настила и не замирает, а продолжает покачиваться, а потом — как из салона толстой задницей вперёд выбирается генерал, а за ним копошится тоже что-то очень знакомое, рыжее с макушки.

Хорошая была песенка: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…»

Что-то подобное чуть позже исполнили и высыпавшие на взлётную палубу ребята. То есть они орали погромче, погрубее и с разными выражениями, но было понятно, что им это в кайф — в смысле, прилёт Лисы; вряд ли они имели в виду генерала. Не орал только Скиф.

Он подошёл ко мне и тихо сказал:

— Ну ты и подонок.

— А я что? — ответил я голосом лошади из анекдота про виски с гречневой кашей. — Я и сама охуела.

Он вряд ли поверил, но формальные придирки я отсёк. Не знал и не знал. В конце концов, Лиса — большая девочка и с кем только не спала.

35.

Я потом ещё несколько раз возвращался мысленно к этой теме: ладно, с нами всё понятно, мы трэш, который грех не использовать в последний раз. Но — Лиса? Неужели из-за единственного (подчёркиваю — единственного!) — курса лечения? Всё-таки это тоже отметина нашего гнусного времени, когда наркотиками народ пичкают чуть ли не насильно, а старый добрый алкоголь загоняют куда-то на обочину? И не прав ли старина Соболь, завязавший с любой активной органикой и утверждавший, что именно через лёгкую наркоту в народ внедряют несвойственные народу модусы? Медленно и методично формируют управляемое стадо. Впрочем, говорил тот же Соболь, иначе-то нельзя, иначе-то всё навернётся на первом же повороте…

Я уже не узнаю этого никогда.

Так вот, возвращаясь к Лисе: она ведь не знала, что генерал её уже включил в группу. Значит, она добивалась всего сама. За каких-то пару-тройку часов преодолеть пусть даже видимость сопротивления — дано не каждому.

Рыбка! Таких, как ты, не было, нет — да и не надо бы…

36.

Сели так: генерал — за столиком посередине, док слева от него и немного отдельно, я — справа. Правая рука, десница. Как оно и положено.

Ребята разместились полукругом перед нами. Пока ещё в штатском, только Люба переоделся в камуфло. Думаю, свою охранничью форму он мелко порезал и утопил в унитазе.

У Лисы были мокрые волосы. Она сразу ж, прилетев, попёрлась в душ. Туда же (вот ведь не повезло беднягам) почти вслед за нею попёрлись трое морпехов — ополоснуться после тренировки. Плохо было то, что морпехи оказались хоть поверхностно, но в курсе наших дел: что у них на борту какая-то особая группа, что в составе группы баба — ну и всё такое. Конечно, корабль — это большая деревня, утаить здесь невозможно ничего, — но какое-то подобие дисциплины быть должно? Подобия дисциплины на корабле не оказалось, и голая Лиса легонько, без членовредительства (я имею в виду руки-ноги; а вы что подумали?), напинала всем троим. Тоже голым, естественно. Ситуацию разрядил Скиф, ввалившийся без стука. Что он забыл в душе, сказать не берусь. Наверное, подкарауливал Лису, чтобы поздороваться с ней. Подарить ромашку. А тут, понимаешь, топают мимо него трое голых морпехов, беззащитные совсем… он и забеспокоился. В общем, Лису можно понять: таким просто грех не напинать… ещё, небось, и говорили что-нибудь скабрёзное. Сначала, наверное, Скиф по скифской природной стеснительности своей мялся под дверью, думал: а я сейчас войду и скажу… нет, я просто распахну дверь и с порога…

А тем временем морпехи, хищно матерясь, попытались лишить Лису иллюзий. А Лиса таких вольностей не понимает.

Но, в общем, инцидент удалось замять без последствий. Морпехам сказали, что это не голое женское тело, а маскировочно-боевой комбинезон специальной конструкции, проходящий испытания, и хорошо, что получилось именно так, как получилось. А не иначе. В смысле, легко отделались, пацаны.

Браслеты оставались у меня, у Лисы и у дока. Теперь их с нас сняли хитрым недокументированным способом, чтобы информация о снятии не попала в глобальную базу позиционирования; это такая специальная русская сметка. Согласно данным, с этого момента поступающим в базу, мы шлялись по кораблю, спали-бодрствовали, ели-пили… и температура тела у нас была нормальная, и пульс.

Вообще мы вывалили на столы всю электронику, включая карандаши и контактные линзы; как сказал генерал, малая толика здоровой паранойи никому не повредит.

Взамен мы получили горсть жетонов на плетёных шёлковых шнурках; удавить таким шнурком невозможно, расползётся, зато все прочие положенные ему функции он выполняет исправно. На жетонах, формой напоминающих таблетку алказельцера, с одной стороны нанесены были цифры от единицы до восьмёрки, а с другой — угадывался выдавленный штрих-код.

— Итак, — сказал генерал, озирая наше воинство, — с этой минуты считаю вас на службе.

— Господа офицеры… смирр-на, — сказал я.

Группа подпружиненно вскочила.

— Вольно, — сказал генерал.

— Группа, воллль-на, — перевёл я на общедоступный.

— Садитесь, — сказал генерал. — Итак, даю вводную. Времени на подробности у нас нет. Три года назад вступил в действие многосторонний договор, запрещающий любые исследования в области оружия массового уничтожения. Все это знают…

Фест что-то шепнул Лисе, она хмыкнула.

— Как мы установили, договор этот нашими друзьями соблюдается весьма неохотно. Не стану скрывать, что нами — тоже. Все ищут способ тем или другим способом обойти условия. И все, разумеется, любыми доступными способами пытаются проконтролировать друг друга. И если удаётся прихватить партнёра на жульничестве, то это даёт большие преимущества прихватившему…

Ну, такие-то элементарные вещи можно не объяснять.

— Два дня назад с одной из наших баз, которой по документам просто не существует, стали поступать непонятные радиосигналы. Объединённый штаб пока что просто потребовал от нас разобраться в проблеме и дать ответ. Но если ответ поступит слишком поздно или будет неудовлетворительным, друзья предпримут свою инспекцию, и вряд ли нам это понравится. Итак, в первую по времени очередь вы должны найти и отключить передатчик. В первую по важности — полностью демилитаризовать находящуюся там законсервированную пусковую установку ракет «Булава-С»…

— Ё-о!.. — сказала Лиса.

— Далее: уже после консервации ракетной платформы на базе была развёрнута научная бактериологическая лаборатория. Вам надлежит эвакуировать персонал лаборатории и снять банки информации. После чего база должна быть уничтожена. Документация по уничтожению базы будет вам предоставлена. Вопросы есть?

— Э-э… — Фестиваль поднял руку. — Неприличное слово из девятнадцати букв, первая «Ю»?

— Отлично, — сказал генерал. — Если это все вопросы, то сейчас прививки, потом обед — и вылет сразу по погоде.

— Какие прививки?! — подпрыгнул Люба.

— Прививки, — повторил генерал. — Вон, доктор вам всё объяснит.

Он тяжело поднялся, и тут же вскочил я:

— Господа офицеры!..

37.

Фактически мы восстановили старого доброго «Мангуста» в облегчённом варианте, без обоза и артиллерии. Я — командир и деминёр, Скиф — мой заместитель и командир разведки, Пай и Фестиваль — разведчики, Спам и Люба — стрелки, Лиса — начальник штаба и пулемётчица. В группе отсутствовали связь, электронное позиционирование и дистант-разведка — и не за ненадобностью, а за невозможностью осуществления.

Как это принято, оружие мы имели право выбирать сами — разумеется, с учётом профиля бойцов.

Единственно, чего было нельзя, — отказываться от бронежилетов. Объясняю: в нашем деле, как правило, спасает скорость. Подвижность. А броня подвижность сковывает — и даже не столько весом и объёмом, сколько психологически. Перестаёшь по-настоящему бояться пули. А этого нельзя. Правда, выдали нам броники хорошие, «ТИК-6», титанокерамика — нормально держат удар и в то же время не слишком тяжёлые. В комплект к жилету идут ещё наколенники, налокотники, перчатки и фартучки. Перчатки правильные, они удобные и мягкие, но тыл кисти и запястья от небольших осколков защищают прекрасно — а вот фартучки на хер не годятся, пуля всегда ухитряется залететь под них, мы и взяли-то это барахло, только чтобы избежать ненужных, оставляющих тяжёлый осадок, споров с начальством.

На базе, насколько было известно, оставалось немало оружия, включая гранатомёты и «Шершни», которые неправильно называются огнемётами. На мой взгляд, это идеальное оружие для боёв внутри укреплений — как для обороны, так и для нападения. И, как неохотно сообщил генерал, там остался разряженный, но не вывезенный ПВТД — «патрон высокообъёмной термической дезинфекции», — по сути, та же термобарическая бомба АБТБ-500У, только стационарная. Приложив гаечный ключ и фомку, из него можно выцарапать килограммов тридцать ДИНА-пластита и почти четыреста литров окиси этилена. Из окиси этилена, если вы не в курсе, делают напалм.

В общем, обещает быть весело.

Мы взяли по «Шершню» на нос, а Лиса прихватила два.

Из огнестрельного я взял две «гюрзы», прошедшие глубокий тюнинг в наших мастерских; пистолет в помещении предпочтительнее, поскольку более манёврен; пуля «гюрзы» прошибает тяжёлый бронежилет; а то, что нет автоматического огня, так и хрен с ним, надо попадать первой пулей, и вся недолга.

Главное, с собой таскаешь меньше патронов.

В «разгрузку» вместо автоматных магазинов я положил пяток лишних гранат; в рюкзак взял шесть килограммов «синюхи» — очень мощной взрывчатки на базе окиси ксенона. Классический пластит на базе гексогена или ДИНА слабее синюхи раз в семь-восемь. Плюс взрыватели в большом ассортименте — раз в десять больше того, что я теоретически должен был использовать. Практика показывала, что такого количества могло хватить — хотя иногда и в обрез.

Ещё: нож и три сюрикена — просто на всякий случай. Я не очень хорошо ими пользуюсь. И ещё — шесть клеевых гранат. Штука жестокая, но полезная.

И, наконец, поршневой арбалетик, стреляющий шприц-дротиками. Для тихого снятия часовых и последующего их допроса — самое милое дело.

Пай взял «Вал», бесшумный и беспламенный автомат с ночным прицелом, и некоторое количество всяческого метательного и рубяще-колющего железа. Гранат он прихватил всего две, да и то шумосветовых.

Фестиваль отдал предпочтение АКСУ — на мой взгляд, не лучшему изделию Калашникова; однако привычка — великая сила. Зато гранатами он нагрузился так, что оборвалась лямка РК-54. Пришлось искать новый рюкзак.

Между прочим, «54» — это гарантированная грузоподъёмность.

Спам и Люба взяли по «Кошкарову» — потому что, если не снобить, ничего лучшего попросту не найти. Нагрузились они в основном патронами и гранатами для подствольников — обычными фугасными и шоковыми.

И Лиса. С «Хеклер-Кохом» в руках, в рюкзаке коробки с лентами, сверху принайтованы «Шершни». На поясе древний эсэсовский кортик, она с ним не расстаётся.

Обмундировались, аммунировались, препоясали чресла, попрыгали — и пошли.

38.

По дороге в вертушке мы болтали, оря — перекрикивая винты и турбины, болтали о пустяках, несли нервную чушь — которая могла бы показаться злой перебранкой, если не знать нас по-настоящему.

А это мы так прикалываемся. Иногда — за гранью фола.

Спам начал придумывать доктору ОП — оперативный псевдоним, — и решил: пусть будет «Клизма». Док поблагодарил, что не «Шанкр» и не «Спирохета». Поинтересовался, почему у других такие ОПы (всё это — оря в ухо). Сидевшая с другой стороны от дока Лиса объяснила, что Спам — потому, что этот маленький вонючий клоп способен загрузить неподготовленного человека за минуту так, что потом не прокачаешь и за сутки. А Фестиваль — потому что пиздит на каждом углу, что у него отец бразилец, хотя всякому непредвзятому человеку ясно, что бразильцы на пальмах не живут и хвостов не носят. А Люба — Люба потому, что он люберецкий, что бы там Спам ни грузил. И вообще…

А Скиф? Скиф сам сказал, что он Скиф. А Гудвин славится тем, что из всякого дерьма может на счёт «три» сотворить трюфельный тортик.

Лиса? Просто сокращённое от Алисы. И не более того, так что пургу, которую несут эти павианы, можно пропускать мимо. Мимо чего? Просто мимо.

И только Пай за всю дорогу не произнёс ни единого слова.

Кстати, это его настоящее имя. Он кореец.

39.

Погоду нам подали в масть: тяжёлые быстрые тучи, дождь ещё не проливной, но уже и не морось. А главное — молнии над головой, естественный генератор помех…

Надеюсь, до базы мы добрались незаметно. Тем более, что за полчаса до нас ещё пара вертолётов разыграла попытку высадиться на платформе, громко и изобретательно ругаясь в эфире. Потом они так же шумно вернулись.

Мы же долетели молча, быстро выпрыгнули на мокрое рубчатое железо настила (метров с трёх) и даже не успели помахать вертолётчикам — машина исчезла в струях дождя.

И стало жутко: внизу перекатывались волны, разбиваясь об опоры, и там же, внизу, под ногами — выл ветер, и казалось, что мы на какой-то чудовищной громыхающей высоте. И ещё — этот чёртов настил покачивался. И воняло мокрым солёным железом, как на мёртвом полузатонувшем корабле.

Было шестнадцать часов одиннадцать минут.

40.

Ах, наконец достигли мы ворот Мадрита… Ворота были крайне непрезентабельны, ржавы и корявы. К тому же на самом деле это были фальшивые ворота. Чтобы добраться до настоящих, пришлось под проливным уже дождём и порывами гнусного ветра лезть по оплетённым арматурной сеткой вертикальным лестницам на фальшивый газгольдер.