Его решение, как всегда, оказалось конкретным и прагматичным. Он построил своих людей и без предисловий изложил им все как есть. У вас, сказал он, есть только одно преимущество: все вы закаленные воины, знающие страну и индейцев. Новоприбывшие же, напротив, неопытные и необученные люди. Кроме того, там, на судах флотилии, есть все необходимое – оружие и лошади. Как всегда, его речь оказала нужное воздействие. Все до единого человека готовы были идти с ним.

В действительности флотилия оказалась экспедицией, снаряженной Диего Веласкесом на Кубе. Дело было так. Корабль, отправленный из Вера-Круса в Испанию с эмиссарами Кортеса почти год назад, вопреки всем инструкциям, зашел-таки в кубинский порт. В результате кто– то, вероятно Монтехо, отправил губернатору Кубы подробный доклад обо всем, что происходило в экспедиции Кортеса: основание Вера-Круса, избрание Кортеса капитан-генералом нового поселения, его прямое обращение к императору и его намерение идти маршем на Мехико и завоевать всю страну. Веласкес немедленно выслал две каравеллы на перехват этого судна, однако, вместо того чтобы идти, как предполагалось, на Гавану, корабль Кортеса сразу взял курс на Багамский пролив. Каравеллы так и не настигли его. Тогда Веласкес направил письма с жалобами на Кортеса в вице-королевский суд в Санто– Доминго. Суд этот, однако, состоял из трех священников– херономитов, давших в свое время Кортесу его должность. Не получив от этого суда никакого удовлетворения, Веласкес вложил все свои скрупулезно собираемые средства в снаряжение новой флотилии. Численность флотилии ясно говорит о том, что теперь он хорошо осознавал масштаб ускользающей из его рук власти. Во главе флотилии он поставил Панфило де Нарваэса. Веласкес был в некоторой степени обязан ему, поскольку занимал деньги, получаемые с его владений во время пребывания хозяина в Испании. Без сомнения, он чувствовал, что возникшая между ними общность интересов послужит гарантией надежности Нарваэса.

Побережье Мексиканского залива встретило Нарваэса единственной удачей. Одну из экспедиций, которые Кортес посылал из Мехико для сбора сведений о золотых шахтах в провинциях, возглавлял его родственник, двадцатипятилетний капитан по фамилии Писарро. Он был послан на север, в земли чинантеков, с командой из пяти солдат. Вернулся он только с одним солдатом. Остальных капитан оставил для организации плантаций какао, маиса и хлопка, поскольку земля в провинции оказалась чрезвычайно плодородной. Кортес сделал Писарро выговор за неразумное распоряжение людьми, разбрасываться которыми он просто не мог себе позволить, и послал им распоряжение вернуться. Они этого не сделали, а теперь трое из них присоединились к новоприбывшей флотилии. Таким образом, у Нарваэса появилась информация из первых рук о политической ситуации в Мехико и о положении Кортеса и его людей.

Почему Нарваэс сразу же не атаковал Вера-Крус, понять невозможно. Он только направил туда троих посланников с требованием сдаться. Задержка дала Сандовалю, назначенному коннетаблем после смерти Эскаланте, время укрепиться. Молодой, закаленный и верный Кортесу, он не только подготовился к осаде, но и арестовал троих посланников и под охраной отправил их в Мехико. Этот его шаг оказался чрезвычайно полезным. От этих троих Кортес узнал все о силах флотилии. Нарваэс привез восемьдесят всадников и столько же аркебузиров, сто тридцать арбалетчиков и шестьсот пехотинцев, всего более восьмисот человек. Эта внушительная сила почти вдвое превосходила силы Кортеса. Однако он не стал отыгрываться на посланниках, а отправил их назад, нагруженных подарками и ослепленных великолепием и богатствами Мехико. Результат вполне совпал с его ожиданиями. В Вера-Крус начали пробираться дезертиры, и встревоженный Нарваэс передвинулся дальше от побережья в Семпоалу. Последовал обмен письмами; это ничего не дало Нарваэсу, называвшему в письмах людей Кортеса предателями и бандитами и угрожавшему конфискацией захваченных ими сокровищ; все это Кортес зачитывал вслух своим людям.

Пришло время действовать. Кортес направился к побережью с двумя с половиной сотнями отборных солдат, оставив Педро де Альварадо начальником над оставшимися с указанием быть настороже и внимательно наблюдать за Моктесумой. Он пошел через Чолулу и Тлашкалу, однако нет никаких свидетельств того, что он набирал индейские вспомогательные силы. Кортес вовсе не хотел убивать прибывших испанцев; он слишком сильно нуждался в подкреплении. Где-то между Тлашкалой и Семпоалой Кортес встретил Диего, друга еще со времен Кубы, одолжившего ему в свое время деньги на снаряжение флотилии. Диего попытался убедить Кортеса признать власть Нарваэса и сдаться вместе со своим отрядом. Если он этого не сделает, он будет считаться бунтовщиком. Присутствовавший тут же нотариус попытался вручить Кортесу предписание суда. Единственным результатом всего этого стало заявление Кортеса, что он будет сражаться, если только Нарваэс не сможет доказать, что его приказы исходят непосредственно от императора. Кортес отлично знал, что дело обстоит не так, поэтому он отправил Диего назад в сопровождении фрея Бартоломе и Хуана Веласкеса де Леона и других посланников с еще одним письмом Нарваэсу, призывая того не вызывать лишних осложнений в стране, и без того не до конца замиренной. На самом деле письмо имело целью прощупать силы противника, выяснить его диспозицию и прежде всего подстрекнуть его людей к неповиновению.

Нарваэс, очевидно, предпринял какую-то попытку вырвать у Кортеса инициативу, однако, пройдя несколько миль по тлашкаланской дороге и никого не встретив, вернулся в Семпоалу. Гомара пишет: «Этот человек был столь же нерешителен и беспечен в своих действиях, сколь другой был осторожен и хитер». У Нарваэса не было реального шанса на победу в борьбе с таким лидером, как Кортес, с его опытом и способностями.

Когда ночью внезапно началась атака, то многие из людей Нарваэса, ослепленные разговорами о золоте мешиков, сражались вполсилы. Воздух был влажным; запальные отверстия пушек (их было от тринадцати до девятнадцати) были залиты воском для защиты от дождя; всюду мерцали светляки, сбивая с толку своей похожестью на фитили аркебузиров. Отряд, разместившийся в теокали, которое вполне можно было успешно защитить, быстро сдался, а сам Нарваэс был ранен пикой в глаз. Все кончилось в течение часа и очень малой кровью.

Нарваэс был отправлен в оковах в Вера-Крус, где несколько лет после этого содержался пленником. Его люди, «с большим или меньшим желанием», перешли к Кортесу. Он и прежде был знаком с большинством из них, а красочные описания блестящих перспектив в Мехико, которыми их усердно потчевали, должны были придать им готовность служить под началом столь удачливого командира. Тем не менее включение в состав его сил такого большого количества неподготовленных солдат стоило Кортесу некоторых хлопот. Часть новичков он оставил в гарнизоне Вера-Круса, других включил в отряд из двух сотен человек, который должен был отправиться на реку Пануко под командованием Хуана Веласкеса де Леона, чтобы занять провинцию, которую в свое время взбунтовал Куальпопока. Остальные должны были идти с ним обратно в Мехико.

Новости о победе быстро дошли до Мехико и Альварадо, и все же они пришли слишком поздно. Непосредственно перед сражением Нарваэс направил к Монтесуме другое посольство. Альварадо знал об этом: знал он и о том, что военные вожди мешиков собирают людей – одно из описаний насчитывает сто тысяч человек, ожидающих команды к штурму. Горячий, нетерпеливый Альварадо, веривший скорее в сталь, нежели в слова, позволил себе устроить неспровоцированное побоище. В результате он ускорил тот кризис, которого Кортес всеми силами пытался избежать. Через двенадцать дней после поражения Нарваэса в лагерь Кортеса явились двое тлашкаланцев с посланием от Альварадо, в котором тот настоятельно просил о помощи. Он уже потерял семь человек убитыми и много ранеными, дворец Ашайакатля был подожжен в двух местах и осажден мешиками.

Кортес выступил немедленно и шел ускоренным маршем, оставив в Вера-Крусе только раненых и в который уже раз отказавшись от попытки разыскать поселения на реке Пануко. Моктесума был уже в курсе победы Кортеса и поражения Нарваэса, поэтому к Кортесу прибыли четверо его вождей для объяснения происшедшего в городе. Несколько мешиков получили разрешение Альварадо на исполнение ритуального танца масеуалиштли, который исполнялся в честь праздника жатвы, в большом храме. Затем Альварадо с солдатами напали на них. Много мешиков, включая некоторых касиков, лишились жизни, при этом, защищаясь, они убили шестерых испанцев.

В Тлашкале их ждали новые вести. Люди Альварадо страдали от недостатка пищи и воды и были уже на грани истощения. Мешики, однако, прекратили атаки. Кортес заторопился в Тешкоко. Приветствовать его никто не вышел, даже юнец, которого он сделал королем. Город был покинут, дома пусты. Но в Мехико его приветствовал Моктесума и поздравил с победой. Поведение Кортеса с большой натяжкой можно было назвать вежливым. Он немедленно проследовал в свой лагерь, где встретился с Альварадо.

Педро де Альварадо, командир испанских сил в Теночтитлане. Портрет начала XVII в.

Почему Кортес назначил именно Альварадо командовать силами испанцев в его отсутствие, не вполне понятно. Он знал, что это человек горячий и импульсивный. Однако следует помнить, что положение Кортеса в тот момент было отчаянным – с одной стороны Нарваэс и его флотилия в Вера-Крусе, с другой – около сотни тысяч готовых к атаке мешиков. Альварадо был одним из храбрейших его капитанов, это был прирожденный лидер, люди ему доверяли. Под его командой все они готовы были сражаться до последнего. Он способен был спровоцировать атаку, однако Кортес вынужден был пойти на этот риск.

В оправдание своих действий Альварадо заявил, что обладал точной информацией о том, что после окончания танца масеуалиштли и принесения жертв богам начнется атака. Дело происходило ночью, и шум, который производили индейцы – рокот барабанов, гудение раковин, звуки труб и флейт, – убедил его в том, что это неистовая прелюдия к атаке. Когда он прибыл в храм примерно с пятью десятками своих людей, он увидел там не менее тысячи обнаженных танцующих индейцев. Их тела были покрыты лишь украшениями, жемчугом и драгоценными камнями, на головах подпрыгивали плюмажи из сверкающих перьев. Он перекрыл выходы и перебил почти всех участников танца. Индейские летописцы так описывают эту бойню:

«Они ворвались между танцорами, прокладывая себе путь к тому месту, где играли барабаны. Они напали на барабанившего человека и отрубили ему руки. Потом они отрубили ему голову, и она покатилась по полу. Они набрасывались на всех участников праздника, закалывая их, поражая их копьями, нанося им удары своими мечами. На некоторых они нападали сзади, и эти люди тут же падали на землю с вывалившимися внутренностями. Других они поражали в голову; они отрубали им головы или разрубали их на куски, наносили удары по плечам, и руки отрывались от тел. Они ранили некоторых в бедро, а некоторых в икру ноги. Другим они наносили удары по животу, и все их внутренности вываливались на землю. Некоторые пытались убежать, но их кишки волочились за ними; они, казалось, путались ногами в собственных внутренностях. Как ни пытались они спастись, спасения не было».

Можно ли оправдать этот опрометчивый поступок намерениями привести мешиков к покорности с помощью жестокой демонстрации силы? Или Альварадо просто запаниковал, оказавшись свидетелем этой мрачной сцены и испытывая давление своих возбужденных и встревоженных солдат? Или его охватила жадность при виде всего этого богатства – драгоценностей, мерцающих на обнаженных телах в дымном свете смолистых сосновых факелов?

Кортес, хотя и сурово отчитал Альварадо за глупую провокацию, принял тем не менее его объяснение происшедшего как попытки предотвратить нападение. У него не было выбора, ибо в этот момент он нуждался в Альварадо, нуждался в каждом из своих закаленных воинов. Обстановка в Мехико была так же опасна, как и в Тешкоко. Никто из касиков не вышел приветствовать Кортеса; рынки не работали. Город казался вымершим, его молчание – давящим и угрожающим. В воздухе носился запах восстания. Кортес пришел с побережья почти с одиннадцатью сотнями людей, причем более восьмисот из них составляли вновь прибывшие, успевшие уже скиснуть от разочарования после всех обещаний и посулов. Он им не доверял.

Впервые, кажется, Кортеса покинуло его неизменное хладнокровие. Прибытие двоих вождей с требованием посетить Моктесуму привело его в неистовую ярость. «Посетить его? Этот пес даже не держит для нас открытого рынка… Почему я должен быть вежлив с псом, который вел тайные переговоры с Нарваэсом, а теперь не дает нам никакой еды?»

Этот взрыв, не упомянутый, впрочем, в его посланиях императору, настолько не похож на его обычно дипломатичное поведение, что, по всей вероятности, описан точно. Кортес пережил период сильнейшего напряжения. В течение более чем шести месяцев он поддерживал себя и своих людей силой своей воли, только для того, чтобы прибывшая с Кубы флотилия принесла с собой угрозу его власти и положению. Он прошел маршем почти двести пятьдесят миль по тяжелым горным дорогам, перевалил через леденящий холодом гребень Сьерра-Мадре-Оксиденталь, нанес поражение превосходившим его вчетверо силам и затем вынужден был торопиться назад, снова ускоренным маршем. И все это в течение одного месяца. Теперь же, оказавшись снова в Мехико, он убедился, что все достигнутое в течение года пошло прахом. Как физически, так и душевно он, должно быть, находился на грани срыва.

Он отправил посланников Моктесумы назад с приказом вернуть людей в дома и открыть рынки, в противном случае он не несет ответственности за действия своих людей. Этот ультиматум потерпел полный провал. Его передали Моктесуме, который ответил, что поскольку он является пленником, то не может ничего сделать, но если Кортес освободит его брата Куитлауака, все будет исполнено в соответствии с желаниями испанцев. Кортес сделал это, хотя Куитлауак, властитель Истапалапы, был одним из тех, кто поддерживал восстание Какамы.

Кортес, очевидно, не смог догадаться, что было в тот момент на уме у Моктесумы. Хотя у него не было необходимости подробно знакомиться с системой государственной власти в Мехико, он тем не менее отлично знал, что за человек Куитлауак и какое высокое положение он занимает в иерархии мешиков как родственник Моктесумы. Вместо того чтобы заниматься организацией работы рынков, Куитлауак тут же собрал выборный совет индейского государства – тлатлокан, состоявший в основном из военных вождей, которые с самого начала мечтали сбросить пришельцев обратно в море. Они немедленно сместили Моктесуму и выбрали на его место Куитлауака.

Кортес ничего об этом не знал. Однако, несмотря на усталость, он провел ночь за реорганизацией лагерных укреплений. Утром из Такубы прибыл тяжело раненный солдат с известием о том, что дамба забита вооруженными воинами, а один из подъемных мостов уже разрушен. Кортес утверждает, что это был гонец, посланный им в Вера-Крус, но Берналь Диас описывает его иначе – как «сопровождающего неких индианок, принадлежавших Кортесу, среди них и дочери Моктесумы», остававшихся на время его отсутствия на попечении короля Такубы.

Кортес немедленно приказал Ордасу с четырьмя сотнями людей провести разведку дамбы на Такубу; однако этому отряду пришлось вступить в тяжелый бой, не успев даже выйти из города. Мешики бросались в лобовую атаку прямо на улицах при поддержке большого количества лучников на крышах по обеим сторонам. При первом же нападении Ордас потерял восемь человек убитыми и еще нескольких при отступлении на храмовую площадь. К этому моменту орды мешикских воинов уже атаковали и сам дворец Ашайакатля. Стрелы, дротики и камни из пращей дождем сыпались на испанцев. Всего было ранено сорок шесть человек. Шум стоял такой, что услышать приказы было невозможно; атакующие напирали с такой силой, что фехтовальное искусство испанских солдат, казалось, не давало им никакого преимущества.

В конце концов с помощью пушек все же удалось расчистить путь для отряда Ордаса, но отряд к этому моменту был уже сильно потрепан, почти все солдаты получили ранения; четырнадцать человек были мертвы, сам Ордас трижды ранен. Их осаждала с ужасающими воплями огромная толпа индейских воинов. Атака продолжалась с новой силой, стены дворца были проломлены, и только огонь из фальконетов – легких пушек, арбалетов и аркебуз уберег испанцев от поражения. Но мешикам удалось проникнуть во дворец и поджечь его. Без воды единственным способом побороть пламя было обрушить на него стены дворца. Сражение продолжалось весь день, да и ночью испанцам не удалось как следует отдохнуть, ведь надо было восстанавливать укрепления и тушить пожар. Пищи оставалось мало, а единственным источником воды служили вырытые в земле ямы. Более восьмидесяти испанцев получили серьезные ранения, и сам Кортес сильно страдал от раны на левой руке.

Лишь тот, кто видел каналы Амстердама, оценит вставшие перед испанцами тактические сложности. Кортес, описывая Мехико своему императору, пишет: «Его улицы очень широкие и прямые и представляют собой наполовину землю, наполовину воду, по которой они передвигаются в каноэ. Все улицы через равные интервалы имеют открытые участки, чтобы вода могла перетекать от одной к другой, и на всех этих открытых участках, некоторые из которых очень широки, имеются мосты, очень большие, крепкие и хорошо построенные, так что по многим из них десять всадников могут проехать в ряд… Они могли бы, – добавляет он, – поднятием мостов на входах и выходах уморить нас голодом, и мы не смогли бы добраться до земли».

Тем не менее на рассвете следующего дня он поднял солдат в контратаку двумя отрядами по двести человек каждый, под командой его самого и одного из его капитанов. Но мосты уже были разрушены, и испанцы не смогли напасть внезапно. Они попали в ловушку между домов и вынуждены были отступить под градом камней из метательных орудий, летящих в них сверху. Мешики преследовали испанцев, вопя и свистя, трубя в раковины и трубы, стуча в барабаны. Люди, сражавшиеся в свое время с маврами, рассказывали после, что никогда не встречали такого яростного и решительного неприятеля, а ветераны итальянских войн признавались, что огонь артиллерии французского короля выдержать было легче, чем сдержать этих индейцев, снова и снова бросавшихся в массированную атаку. Стоило отбить одну из них, как уже накатывалась следующая. В каждой атаке индейцы теряли убитыми тридцать или сорок человек, но это не производило никакого эффекта. Время от времени имитацией отступления они выманивали испанцев из-за их укреплений, и тогда с помощью хитрости в сочетании с невероятной храбростью им удавалось постепенно уменьшать количество обороняющихся.

В тот день испанцы потеряли убитыми еще дюжину человек, ранены же были практически все. Поскольку так не могло продолжаться бесконечно, Кортес решил построить несколько передвижных боевых сооружений, деревянных башен, в каждой из которых могло укрыться порядка двадцати человек и с которых его аркебузиры и арбалетчики могли доминировать над крышами домов и таким образом дать кавалерии возможность расчистить улицы. На следующий день сооружение башен было завершено, хотя и с большими трудностями, так как мешики продолжали атаковать, и стоило заложить кирпичами пролом в стене, как его тут же проламывали вновь. Военные вожди мешиков постоянно призывали своих воинов атаковать, кричали, что сердца испанцев будут вырваны и отданы богам, а тлашкаланцев, сражающихся на стороне Кортеса, откормят в клетках для жертвоприношения. Вопли и свист не смолкали всю ночь, камни и стрелы дождем сыпались на защитников лагеря.

На рассвете, когда испанцы решились со своими башнями на вылазку, мешиков, казалось, стало еще больше, чем прежде. Лошади оказались бесполезны, их остановили только что сооруженные уличные баррикады. Несмотря на укрывающие лошадей доспехи, встречавший их смертельный вихрь метательных снарядов был настолько силен, что атака захлебывалась прежде, чем успевала вклиниться в ряды мешиков. В тех же редких случаях, когда это удавалось, мешики ныряли в воду и таким образом спасались, а другие воины в это время стояли по пояс в воде и кололи снизу вверх длинными копьями в незащищенные животы лошадей. Испанцы пытались поджигать дома, но это занимало много времени, горели дома медленно, а поскольку улицы всюду пересекались многочисленными каналами, возможности запалить большой пожар не было. В конце концов башни были сильно повреждены, и испанцы были вынуждены отступить в свой лагерь.

Миновала еще одна осадная ночь. Лагерь превратился наполовину в госпиталь, наполовину в строительную базу; испанцы, постоянно отбивающие атаки индейцев, бинтовали свои раны и восстанавливали стены. Долго так продолжаться не могло. Люди Нарваэса были ненадежны и могли взбунтоваться. Единственным выходом оставалось бегство из Мехико.

Утром Кортес еще раз попытался использовать единственный свой шанс – Моктесуму. Но когда он послал к королю, требуя от него приказать своим воинам прекратить атаки на испанцев, ибо они решили покинуть город, Моктесума, как описывают, грустно ответил: «Судьба из-за него привела меня на такой путь, что я не хочу жить, и я не хочу слышать когла-либо еще его голос». Тогда фрей Бартоломе и Олид пошли поговорить с ним, чтобы попытаться убедить короля, но тот ответил только, что он не в состоянии что-либо сделать, чтобы прекратить войну. Мешики выбрали королем вместо него Куитлауака. И он добавил: «я считаю поэтому, что все вы будете убиты».

Тем не менее Моктесума попытался поговорить со своими людьми. Другое дело, по своей ли воле он это сделал или нет. Описывают, что его «подняли» на одну из зубчатых стен на крыше под охраной испанских солдат. Очевидно, его увидели и узнали военные вожди, тут же приказавшие прекратить атаки, и четверо из них вышли вперед, чтобы поговорить с ним. Содержание их речи кажется неожиданно миролюбивым, учитывая размеры катастрофы, которую он на них навлек. Однако там были и другие, те, что не были готовы покорно дожидаться, пока экс-король еще раз лишит воинов воли к сражению. Одним из них был Куитлауак. Еще одним – Куаутемок, юноша, рожденный быть королем и воспитанный для жестокости и войны.

Был ли отдан какой-либо приказ, и если да, то кто именно его отдал, мы не знаем, однако переговоры закончились внезапным градом камней и стрел. Под таким сильным обстрелом солдаты оказались не в состоянии обеспечить защиту Моктесумы, и он был трижды ранен – в ногу, в руку и в голову. Гомара пишет, что он жил еще три дня в сильных муках, а затем умер. Берналь Диас, который должен был быть непосредственным свидетелем ранения Моктесумы, пишет, что тот не позволил перевязать свои раны и отказался принимать какую-либо пищу; «затем совершенно неожиданно нам сообщили, что он мертв». И добавляет: «Кортес и мы все, капитаны и солдаты, оплакивали его».

Ни один из источников не приводит подробностей смерти Моктесумы. Кортес также не делает этого, он просто пишет в своих донесениях, что камень ударил Моктесуму по голове с такой силой, что «через три дня он умер». И добавляет: «Тогда я приказал унести его, мертвого, как есть, двум индейским пленникам, которые унесли его прочь, к его людям; но я не знаю, что они с ним сделали, знаю только, что война не прекратилась…» Другие люди, которых не было там в это время, описывают, как его нашли мертвым с цепями на ногах и пятью кинжальными ранами в груди, как испанцы вонзили меч ему в зад, а также сколько еще пленников было убито, например Какама – сорока пятью ножевыми ударами. Однако это не более чем политические выпады, сделанные значительно позже в адрес Кортеса, ибо хотя избавляться от пленников, задерживавших отступающую армию, было делом достаточно обычным, а у Кортеса хватало оснований не доверять Моктесуме, у него конечно же не было никаких причин делать из него мученика. В любом случае зачем ждать три дня? Значительно более вероятно, что сам Моктесума дошел до состояния, при котором смерть предпочтительнее жизни. Он вполне способен был умереть от недостатка воли к жизни; кроме того, хотя он и принял избрание нового, более воинственного короля, он не мог смотреть в будущее с большим энтузиазмом. Так или иначе, какую выгоду могли извлечь для себя испанцы из его смерти? Правда, вид его тела, выносимого из лагеря, вызвал крики и причитания среди индейцев, но не привел к какому-либо ослаблению атак. В самом деле, эффект был скорее противоположным, ибо смерть человека, правившего ими больше семнадцати лет, неизбежно должна была возбудить в мешиках жажду мести.

Глава 5

Поражение и завоевание

Моктесума был «добровольным» пленником испанцев больше шести месяцев. Вместе с ним исчезла и без того шаткая их власть над владениями мешиков. С этого момента испанцы должны были полагаться только на силу своего оружия. Защититься же было абсолютно невозможно, ибо, как пишет Кортес, если бы за каждого погибшего испанца погибало двадцать пять тысяч индейцев, его люди все равно были бы уничтожены. Но чтобы вывести свои силы из города, ему необходимо было овладеть короткой дамбой на Такубу. Через день после смерти Моктесумы он сделал еще одну попытку, атаковав в западном направлении с передвижными башнями, четырьмя пушками и более чем тремя тысячами тлашкаланцев. Однако в итоге сражения, длившегося все утро, его вновь вынудили отступить и гнали до самых ворот испанского лагеря.

В это время мешики заняли большой храм – Кортес пишет, там было около пятисот «знатных персон»; Берналь Диас утверждает, что «туда поднялось более четырех тысяч воинов». Как бы то ни было, террасы храма и единственная ведущая на вершину лестница из ста четырнадцати ступеней превращали его в естественную крепость. Более того, как можно видеть на плане города, храм доминировал над лагерем испанцев. До этого мешики не занимали его, вероятно, по религиозным соображениям. Однако теперь их вел человек, воспитанный не для жреческого поприща, а для войны. Куитлауак мог руководствоваться и теми соображениями, что его избрание королем еще не было закреплено религиозным обрядом, непременно включавшим в себя жертвоприношения в храме бога войны.

Кортес ответил немедленно, ибо «кроме того, что они нанесли нам оттуда большой урон, пребывание в храме придало им храбрости и решимости атаковать нас». И когда посланные им отряды не смогли захватить храм, он лично пошел на приступ, окружил основание храма и поднял людей во фронтальную атаку вверх по лестнице. Началось жестокое сражение. Кавалерия внизу, во дворе, оказалась беспомощна, копыта лошадей скользили по гладкой поверхности каменных плит, и хотя пушки косили индейцев по десять или пятнадцать человек за выстрел, враг был настолько многочислен, что их ряды тут же смыкались. И все же верх взяла испанская сталь. Сражаясь плечо к плечу и продвигаясь вперед шаг за шагом, они дошли до вершины, «полностью залитой кровью», и тут началась уже охота за несчастными защитниками. Их сбрасывали вниз с террас, как раньше их жрецы сбрасывали тела принесенных в жертву. С помощью тлашкаланцев испанцы сожгли башни, кумирни, самих идолов. Была одержана первая реальная победа с тех пор, как Альварадо учинил резню среди беззащитных танцоров. «У них отняли некоторую долю их гордости», – лаконично замечает Кортес.

Однако во время последовавших переговоров стало ясно, что на сей раз мешики настроены решительно и намерены полностью уничтожить испанцев. Они снесли все мосты и готовы были уморить испанцев голодом, если окажутся не в состоянии перебить их. В эту ночь Кортес предпринял внезапную вылазку, захватил улицу, поджег около трехсот домов и вернулся затем в лагерь по другой улице, сжигая все на своем пути, распространяя пожар на нависавшие над лагерем испанцев террасы. На рассвете он уже снова вышел из лагеря и пробивался к такубской дамбе, на которой было восемь «очень больших крепких мостов». Теперь на их месте зияли проломы в дамбе, и в местах этих были возведены баррикады из саманного кирпича и глины. Он захватил четыре бывших моста, засыпал проломы обломками баррикад и поджег подступавшие к дамбе дома и террасы. К ночи он уже достаточно владел ситуацией, чтобы выставить охрану на засыпанных обломками проломах. На следующий день он снова сражался, пробиваясь дальше к материку, пока до него не дошло известие о том, что мешики ищут мира. Взяв с собой нескольких всадников, он галопом помчался обратно в лагерь.

Мешикские вожди в самом деле предлагали мир. Посредником стал захваченный ранее в плен верховный жрец, который по требованию испанцев отправился с ними, чтобы проследить за соблюдением условий перемирия. Кортес не забыл своих ошибок в те дни, когда Моктесума потребовал освобождения Куитлауака, а он не сумел правильно понять поведение индейцев и донья Марина не смогла разъяснить ему их истинных намерений. Основой уклада жизни мешиков были религиозные церемонии, и верховный жрец был необходим для окончательного посвящения Куитлауака в сан короля.

Едва успел Кортес приступить к еде, в которой чрезвычайно нуждался, как прибыли гонцы с новостью: вместо того чтобы прекратить атаки, мешики снова захватили все мосты на такубской дамбе. По его собственной версии, он отбил их все одной быстрой атакой во главе небольшого отряда кавалерии, достиг материка, но оказался… отрезанным от своих. Мешики сомкнулись позади него, расчистили проломы, заняли всю дамбу и скопились в каноэ на озере. Кортес пробился назад, причем ему пришлось рискованным прыжком преодолеть последний шестифутовый пролом, и только доспехи спасли его и его лошадь. К моменту его прибытия в лагере успели разнестись слухи о его гибели.

Четыре моста теперь были в руках мешиков, четыре – в руках испанцев. Пора было выбираться из города, невзирая на потерю лица или потерю людей, ибо даже если бы мешики вновь заговорили о мире, он не рискнул бы второй раз им довериться.

Приближалось событие, которое испанцы впоследствии назовут Ночью Печали. Сооружен передвижной мост, и Кортес отряжает сто пятьдесят солдат и четыреста тлашкаланцев для его переноски, установки на месте пролома и охраны на время прохода армии. Артиллерию понесут двести тлашкаланцев при поддержке пятидесяти солдат. Сандоваль и Ордас поведут армию, в то время как два отряда по пятьдесят человек под командованием Сауседо и Луго станут острием контратаки, где бы их марш ни встретил сопротивление. Альварадо и Хуан Веласкес идут замыкающими, а триста тлашкаланцев и тридцать солдат охраняют пленников. Эвакуация должна произойти этой же ночью, пока есть шанс ошеломить мешиков внезапностью и не встретить сильного сопротивления.

План был разумен. Однако не столь разумно было, вместо того чтобы идти налегке, шагать с грузом золота за плечами. Кортес, вполне понятно, настаивал на том, чтобы вынести хотя бы королевскую пятую часть; без сомнения, ему хотелось сохранить также и свою часть сокровищ, ибо он знал, что будет нуждаться в них, если решит вернуться и довершить завоевание Мехико. И теперь армии приходилось нести колоссальное количество золота на сумму 700 000 песо (по современным ценам, около 3 млн фунтов стерлингов), весом около восьми тонн. Алонсо де Авила и Гонсало Мехиа, два чиновника казначейства, присматривали за королевской долей, и для ее перевозки Кортес выделил им семь раненых лошадей, собственную кобылу и более восьмидесяти тлашкаланцев. Однако стоило открыть сокровищницу, и остановить солдат было уже невозможно. Тут уж каждый за себя. Те, в чьих глазах было больше жадности, чем опыта – люди Нарваэса в частности, – основательно нагрузились золотом. Старые служаки, вроде Берналя Диаса, удовольствовались тем, что сунули в карман по несколько чальчиуите, взяв красивые ограненные кусочки жадеита из маленьких ящичков, в которые те были упакованы.

Так, нагрузившись золотом, испанцы вышли из лагеря незадолго до полуночи 30 июня 1520 года[29]. Они покинули дворец Ашайакатля, где жили почти восемь месяцев. Была темная ночь, над озером Тешкоко стоял туман, сыпал легкий дождичек. Сандоваль и Ордас вышли к оконечности такубской дамбы, не встретив сопротивления, и изготовленный мост был установлен на место первого из восьми проломов. Кортес пишет, что тревогу подняла стража мешиков, стоявшая на другом конце дамбы. Вероятно, они подали сигнал к началу атаки, ибо еще до того, как испанцы достигли второго пролома, на них обрушилось «бесконечное множество» индейцев. Передвижение такого большого количества войск и лошадей, переносивших снаряжение, пушки, багаж и сокровища, вероятно, невозможно было скрыть. Мешики наверняка заранее ожидали испанцев в месте, где, по мнению Куитлауака, они становились наиболее уязвимы. Озеро кишело множеством каноэ, и индейцы стояли в воде по обеим сторонам дамбы и в проломах и наносили удары своими длинными копьями.

Кортес преодолел второй пролом и с пятью всадниками и пятью сотнями солдат продолжал прокладывать путь по дамбе, переплывая через проломы, пока не достиг материка.

Как у всякого военачальника, в донесениях Кортеса вся операция выглядит очень упорядоченно, хотя он и признает, что потерял много людей и лошадей, а также всю артиллерию, сокровища и обоз. Фактически же он угодил в хорошо организованную засаду, и все дальнейшее отступление представляло собой беспорядочное бегство. Мушкетеры и арбалетчики побросали свое оружие еще на втором мосту. Свистела, врубаясь в плоть и кости, сталь, когда испанские солдаты пробивались сквозь один отряд мешиков за другим – с одной стороны вода, с другой – плоские крыши и озеро, полное каноэ. Всадников стаскивали с лошадей, людей затаптывали, сталкивали вниз в воду, топили в проломах. Основной удар принял на себя конец колонны. Хуан Веласкес был убит. Альварадо получил ранение в ступню, под ним была убита его знаменитая гнедая кобыла, но он по-прежнему сражался с копьем в руке. Восемьдесят его солдат были убиты. Деревянный переносной мост разрушен, подходы к пролому завалены телами людей и лошадей и ящиками из обоза. Альварадо в конце концов пробился, для этого ему пришлось перепрыгнуть ров, использовав свое копье как шест для прыжков; позже мост на этом месте назвали Прыжок Альварадо, а участок дороги из Мехико на Такубу и по сей день называется Пуэнте Альварадо. В конце концов ему удалось пробиться к Кортесу с четырьмя солдатами и восемью тлашкаланцами, причем «у всех них лилась кровь из множества ран». Могучее старое дерево ауэуэте на дороге Мехико – Такуба отмечает, как считается, то место, где Кортес стоял в слезах над руинами своих надежд – нигде не отмечено, однако, были ли то слезы ярости или грусти.

Достигнув наконец Такубы, испанцы перегруппировались на возвышенности над озером, около теокали, где теперь стоит церковь Лос-Ремедиос – по всей Мексике на месте почти каждого храма построена церковь. Но даже здесь индейцы продолжали преследование. На следующий день рано утром испанцы подсчитали потери, и оказалось, что они составили более шестисот человек, в основном это были люди Нарваэса, погибшие у Прыжка Альварадо, утонувшие под тяжестью золота. Но наиболее тяжелые потери понесли тлашкаланцы, которых было убито, по прикидке Кортеса, более двух тысяч. Это не обязательно означает, что они приняли на себя главный удар; просто они, в отличие от испанцев, сражались с мешиками на равных. Кавалерия же наверняка постоянно присутствовала в гуще битвы, так как, несмотря на доспехи, было убито не менее сорока пяти лошадей, а уцелело только двадцать три.

Не уцелел никто из пленников, даже сын и дочь Моктесумы, которых, как считается, король на смертном одре поручил попечению Кортеса. По сообщению Берналя Диаса, они погибли у Прыжка Альварадо, как и Какама. И только решительная и неукротимая индейская принцесса, донья Марина, прошла через этот ад живой, вместе с Марией де Эстрада, единственной испанкой в Мехико, и доньей Луизой, дочерью Шикотенкатля. Они были спасены группой воинов-тлашкаланцев; все остальные женщины были брошены на произвол судьбы.

Кортес и остатки его армии весь день оставались в храме, окруженном индейцами, в полночь же ушли на север в направлении Куаутитлана и северной оконечности озера Тешкоко. Дозорные, слыша их отход, подняли все близлежащие города, и целый день испанцам пришлось с боями и потерями продвигаться по враждебной стране. Ночь они провели в другом храме на вершине холма. Почти все были ранены, еды почти не оставалось. Через час после восхода солнца испанцы уже снова были в пути, пробираясь по густонаселенной местности и подвергаясь постоянным атакам. Они шли на север в обход Сумпанго и двух соседних озер. Захваченный ими небольшой город дал им двадцать четыре часа передышки, а затем – снова вперед, без пищи, постоянно сбиваясь с дороги, которая, по их ожиданиям, должна была привести в Тлашкалу. Следующую ночь испанцы провели в заброшенных хижинах на краю равнины. Когда утром они снова пустились в путь, справа от них на холме показались индейцы. Кортес, взяв пятерых всадников и дюжину солдат, отправился на разведку в обход основания холма. Обойдя холм, они вышли к большому городу Отумба. Из города повалило им навстречу множество воинов-индейцев, и сам Кортес, не успев быстро отойти, был дважды ранен в голову камнями из пращи. В тот день испанцы прошли совсем мало и устроились на ночлег на открытой местности, дополнив жалкую диету из маиса и трав мясом лошади, убитой в дневном бою.

И в это самое время мешики совершают тактическую ошибку, лишившую их всех преимуществ и практически предопределившую окончательное порабощение их страны. Вместо того чтобы придерживаться и далее тактики выматывающего преследования, они решились на генеральное сражение. Для этого последнего удара Куитлауак сосредоточил свою огромную армию на открытых маисовых полях под Отумбой. Ему, как, впрочем, и никому из его военных вождей, никогда прежде не доводилось видеть испанскую кавалерию в действии на открытом пространстве. Описания сражений, дошедшие с побережья, из Тлашкалы и Чолулы, наверняка казались им сильно преувеличенными, поскольку совершенно расходились с их собственным опытом столкновений со всадниками в ограниченном городском пространстве Мехико. Они не имели никакого представления о грохочущей лавине и смертоносном ударе закованных в доспехи лошадей на полном скаку.

Кортес, понимавший, что стоит перед лицом решающей битвы, приказал тяжелораненым, ехавшим ранее на лошадях, идти пешком, насколько хватит сил. Лошадей – все двадцать две – подготовили к сражению. Они должны были нападать и возвращаться, нападать и возвращаться, а их всадники должны были метить врагам только в лицо. Пешие же солдаты должны были разить мешиков своими мечами только в живот.

Сражение при Отумбе состоялось 7 июля 1520 года. «Это было кровопролитное сражение и ужасающее зрелище, – пишет Берналь Диас, который, как и Кортес, убежден, что испанцы одержали победу благодаря особой милости Божией. – Казалось, что силы наших удвоились». Кавалерия раз за разом взламывала плотные ряды мешиков. «И затем, препоручив свои души Господу и Марии Благословенной и призывая нашего покровителя, святого Иакова, мы атаковали их все вместе… Мы прошли по центру их сомкнутых рядов, нанося им рубящие и колющие удары своими мечами, а эти собаки яростно сопротивлялись, причиняя нам раны и смерть своими длинными копьями и двуручными мечами. И поскольку поле было ровное, наши всадники наносили им удары копьями беспрестанно, атакуя и возвращаясь и атакуя вновь».

Никакой оценки численности мешиков не приводится, но следует отметить, что сражение не прекращалось до конца дня. Берналь Диас утверждает, что никогда еще в Индиях не видели столько воинов, собранных вместе для сражения. «Присутствовал весь цвет Мехико, Тешкоко, всех расположенных окрест озера городов и многих других, расположенных по соседству». Огромность мешикского войска подтверждает и сам Кортес: «Такое множество индейцев вышло мне навстречу, что со всех сторон вокруг нас мы не видели земли, так густо она была покрыта ими. Они атаковали нас со всех сторон так яростно, что мы не могли различить друг друга, так сильно мы оказались зажаты и перепутаны с ними. Мы были убеждены, что это наш последний день…» Он еще добавляет: «Они были настолько многочисленны, что мешали друг другу как сражаться, так и спастись бегством». Нет оснований сомневаться в храбрости и свирепости мешикских воинов, однако автократия в бою представляет собой такую же помеху, как и в политике. Военные вожди индейцев носили головные уборы из перьев, огромные золотистые султаны, сияющие в солнечных лучах над сражающейся массой их воинов. По приказу Кортеса испанская кавалерия начала за ними настоящую охоту, и по мере того как падали их предводители, воины также падали духом, их ряды начинали рассыпаться. «Затем, – пишет Берналь Диас, – все наши всадники преследовали их, и мы не ощущали ни голода, ни жажды. Окрыленные, как будто мы не претерпели катастрофы и не пережили никаких лишений, мы следовали за нашей победой, сея смерть и раны, а наши союзники, тлашкаланцы, превратились в настоящих львов».

Силы испанцев опять уменьшились до четырехсот человек с небольшим. Но хотя мешики следовали за войском по пятам, они больше не предпринимали попыток атаковать, а на следующий день, когда испанцы достигли тлашкаланской границы, отмеченной древними укреплениями, мешики исчезли. Испанцы снова оказались среди друзей; касики Тлашкалы вышли их приветствовать, выразили сочувствие к их несчастьям, предложили им пищу и кров.

Одной из самых поразительных сторон этой кампании кажется верность тлашкаланцев. Народы, подобные им, есть в каждой горной стране – шотландцы, черногорцы, берберы. Ненавидящие угнетение, они увидели в испанцах единственную надежду на выживание и готовы были по– прежнему поддерживать их, несмотря на ужасающие потери. По существу, именно союз с тлашкаланцами позволил Кортесу вновь отвоевать все потерянные им территории.

Сам Кортес, казалось, никогда не испытывал сомнений. Он сразу же послал в Вера-Крус за порохом, арбалетами и экипажами двух разбившихся у побережья судов Нарваэса. Он обратился к своим людям с пламенной речью и в резких словах объявил им, что война будет продолжаться до тех пор, пока вся страна не подчинится испанскому правлению; при поддержке старой гвардии ему удалось пристыдить остатки людей Нарваэса, рвавшихся поскорее вернуться на Кубу, и убедить их остаться с ним. У него, конечно, не было никакого полевого госпиталя, но Тлашкала, расположенная в горах, сама по себе была здоровым местом. Раны заживали. Однако многие из его людей были искалечены – Кортес и сам потерял два пальца на левой руке, – а в качестве подкрепления он получил из Вера-Круса лишь семерых больных матросов. Тем не менее после трехнедельного отдыха он приказывает своим людям идти на город Тепеака, где стоял гарнизон мешиков. Город располагался к югу и немного к востоку от старого вулкана, называемого Ла-Малинче. В первую очередь это была карательная экспедиция, ибо в этом городе простились с жизнью шестнадцать испанских солдат. Однако это был также тренировочный поход, призванный укрепить дисциплину среди людей Нарваэса и еще раз испытать верность тлашкаланских союзников. Они дали две тысячи воинов, и, когда те присоединились к Кортесу, это, должно быть, укрепило мужество и его собственных людей. Индейцы представляли собой великолепное зрелище, когда входили в лагерь колонной по двадцать человек в ряд, одетые во все белое и в совершенном порядке; били барабаны, трубили трубы, кивали яркие султаны, сверкали на солнце знамена их республики. Эта живописная сцена завершилась ритуальным жертвоприношением нескольких мешикских шпионов и посвящением в воины сына вождя – по его лицу пять раз провели только что вынутым из груди, еще сокращающимся сердцем.

Однако по индейским стандартам войско Кортеса по– прежнему оставалось совсем небольшим, и, когда Кортес достиг Тепеаки, обитатели города решили оказать ему сопротивление. Кортес воспользовался случаем, чтобы в присутствии королевского нотариуса обнародовать декрет, обрекающий всех их на рабство как взбунтовавшихся испанских вассалов. Под действие декрета подпадали все союзники Мехико, взбунтовавшиеся после принесения клятвы верности испанской короне. Следует иметь в виду, что это полностью соответствовало представлениям и практике того времени. Кортес сделал это, по всей вероятности, потому, что его войсковая казна почти опустела. Он нуждался в средствах для следующей кампании, которую уже обдумывал, а рабы должны были явиться эквивалентом золота. Однако во втором послании к императору он считает необходимым привести причины, оправдывающие эту акцию – «ибо в дополнение к убийству испанцев и бунту против службы Вашему Величеству они едят человечину…». Его третий довод, возможно, наиболее убедителен: он сделал это в назидание всем остальным племенам империи мешиков. По существу, это попытка припугнуть индейцев и тем самым принудить их к покорности.

Защитники Тепеаки повторили ошибку, допущенную мешиками при Отумбе: они дали испанцам сражение на ровной поверхности маисовых полей, где кавалерия без труда порубила индейских воинов на куски. Большинство несчастных жителей города заклеймили специальным клеймом и продали в рабство.

Жестокость эта почти наверняка вдохновлялась кампаниями Фердинанда против мавров и имела подобный же эффект. Города торопились подтвердить свою верность, в то время как капитаны Кортеса и его тлашкаланские союзники рыскали по всей округе, уничтожая мешикские гарнизоны и возвращаясь с рабами и добычей. Удача повернулась к нему лицом, благоволя, как всегда бывает, человеку, решительно преследующему единственную цель. В Вера-Крус прибыли два корабля с Кубы, нагруженные оружием, порохом и припасами для злополучной экспедиции Нарваэса, а Гарай направил с Ямайки отряд для организации поселения на реке Пануко и еще один корабль с подкреплением. Все это попало в руки Кортеса. Таким образом, враждебно настроенные соперники его, губернаторы Кубы и ямайки, сами того не желая, прислали ему полторы сотни человек, двадцать лошадей, пушки, оружие и порох, в чем он отчаянно нуждался.

В дополнение ко всему у Кортеса объявился еще один нежданный союзник – оспа. Эту смертельную болезнь занес в эту страну негр-раб из экспедиции Нарваэса: честный ответ, как замечает Берналь Диас, на «бубоны», то есть сифилис, полученный испанцами от индейцев. Начавшись в Семпоале, где умер негр, оспа теперь распространилась по всей стране, и Кортес требовался всюду для разрешения земельных споров и назначения касиков взамен умерших. Болезнь проникла даже в Мехико.

Куитлауак умер от оспы, и ему наследовал Куаутемок, женатый на одной из дочерей Моктесумы.

Прибыл еще один корабль, на этот раз из Испании, и привезенные на его борту оружие и порох пришлось оплачивать золотом. Кортес теперь вполне мог позволить себе отправить один корабль на Ямайку, чтобы тайком купить у тамошних поселенцев лошадей, а другой в Испанию через Санто-Доминго. Он направил в Испанию Ордаса и Авилу, чтобы они представляли его дело против представительства Диего Веласкеса. В то же время он начал строительство тринадцати шлюпов для действий на озере Тешкоко.

Все это требовало времени, и немалого, и только к Рождеству 1520 года Кортес был готов к выступлению. Первым объектом его внимания был Тешкоко, который он нашел таким же опустевшим, как и тогда, когда шел на выручку Альварадо. К апрелю 1521 года его войско уже двигалось в обход озера, покоряя город за городом, несмотря на вылазки мешиков, неутомимо обстреливавших испанцев со своих многочисленных каноэ. Сражение следовало за сражением. При Шочимилько – единственном в нынешнее время месте, где еще можно увидеть красоту того озера, каким оно было тогда, – Кортес чуть не погиб. Он ездил в то время на упитанном и избалованном гнедом коне по кличке Эль Ромо, что значит Мул, – во всех кампаниях Кортеса лошади играли настолько важную роль, что их клички записывались столь же пунктуально, как и имена ездивших на них капитанов. Животное споткнулось в разгар сражения, и Кортеса стащили с седла. Тут же вокруг него сомкнулись мешики, надеясь заслужить славу, захватив его живым для принесения в жертву. К нему пробилась группа его старых гвардейцев, и он сумел на расчищенном ими пятачке вскочить в седло, несмотря на полученное ранение в голову.

Сражение при Шочимилько оказалось самым тяжелым в этой кампании. После взятия города испанцы поднялись на храмовую башню и с ее вершины смогли увидеть все приозерные города, в том числе и сам Мехико, сверкавший белизной в ослепительных лучах солнца. Они также увидели направлявшиеся к ним две тысячи каноэ и еще больше подходящих по суше воинов – десять тысяч. Пора было отступать, и они направились на север в полном строю, хотя многие солдаты получили ранения. Койоакан испанцы нашли покинутым. Они пошли дальше, к Такубе. Начался сильный дождь. Они подошли к дамбе, на которой потеряли так много золота и так много товарищей при отступлении во время Ночи Печали, но решили не пытаться отбить ее. И снова на север, шагая по глубокой грязи в Аскапоцалько, тоже оказавшийся опустевшим. Продолжая двигаться на север, они завершили обход озера и вернулись в Тешкоко.

Здесь мятежная часть испанского войска, состоявшая в основном из людей Нарваэса и возглавляемая Антонио Вильяфаньей, организовала заговор с целью убийства Кортеса. Вильяфанья принадлежал к партии Веласкеса, создавшей Кортесу так много проблем при снаряжении и в начале экспедиции более восемнадцати месяцев назад. В это время как раз прибыл корабль из Испании, и план состоял в том, что несколько заговорщиков должны были принести Кортесу, сидевшему со своими капитанами за обедом, запечатанное письмо. Они должны были сказать, что письмо это от отца Кортеса, Мартина Кортеса, и, когда тот начнет читать письмо, заколоть и Кортеса, и его капитанов. Однако, как все заговорщики, они не смогли удержать свои планы при себе. Они раскрылись настолько, что избрали нового капитан-генерала и всевозможных чиновников взамен имеющихся. Естественно, кто-то из солдат проболтался. Заговорщики были захвачены врасплох на квартире Вильяфаньи, и после короткого суда, на котором Вильяфанья сознался, он был повешен под собственным окном. Остальных заговорщиков, арестованных вместе с ним, освободили. Кортесу нужны были все его люди, а казнь предводителя, похоже, послужила достаточным предупреждением, поскольку после этого у него не было проблем с этими людьми.

Корабль из Испании привез еще оружие, а также нескольких идальго с собственными лошадьми, молодых искателей приключений, желавших присоединиться к экспедиции ради добычи. Но главное, корабль привез новости: Фонсека вышел из милости при дворе, и император теперь склонен поддержать не Веласкеса, а Кортеса. Слава Кортеса распространялась все шире, его звезда была на подъеме. Сама Церковь оказывала ему поддержку, послав францисканца с буллами нового папы, предлагавшими, разумеется, за определенную мзду в золоте, отпущение всех и всяческих грехов, которые могли совершить солдаты в ходе войны. Вместе с новоприбывшими у Кортеса теперь насчитывалось: кавалерия из 86 всадников, 118 арбалетчиков и мушкетеров и более 700 пехотинцев, а также три тяжелых железных орудия, пятнадцать малых бронзовых полевых пушек и полтонны пороха. Более того, была завершена постройка тринадцати шлюпов, или бригантин.

После воскресной мессы 28 апреля 1521 года шлюпы спустили на воду и подняли на них флаги. Затем Кортес провел смотр своей армии и произнес перед солдатами, как и всегда в таких случаях, зажигательную речь. Армия была готова выступить, и на следующий день по провинциям Тлашкалы, Чолулы и Уэйоцинго были разосланы гонцы с приказанием в течение десяти дней собрать воинов для штурма Мехико. Как всегда верные и яростно жаждущие битвы тлашкаланцы прибыли менее чем через неделю, войдя в Тешкоко организованной колонной в пятьдесят тысяч воинов. Все они были хорошо вооружены и шли сомкнутыми рядами; их украшенные перьями головные уборы кивали в ответ на приветственные выкрики «Кастилья, Кастилья» и «Тлашкала, Тлашкала». Им понадобилось три часа, чтобы войти в город, их знамена развевались, и высоко парил белый штандарт с журавлем с распахнутыми крыльями.

К празднику Святого Духа у Кортеса в Тешкоко собралось более семидесяти пяти тысяч индейских воинов.

Через два дня он провел смотр своего воинства и отдал боевые приказы. Войско должно наступать тремя частями. Альварадо с 30 лошадьми, 18 арбалетчиками, 150 пехотинцами и 25 000 тлашкаланцев и Олид с 33 лошадьми, 18 арбалетчиками и 160 пехотинцами в сопровождении 20 000 индейских воинов должны двигаться на север в обход озера: Альварадо должен занять Такубу, Олид встать на позиции в Койоакане. Сандоваль с 24 лошадьми, 4 мушкетерами, 13 арбалетчиками, 150 пехотинцами и еще 30 000 индейцев должен нанести удар на юг на Истапалапу, разрушить город и продвигаться дальше по той дамбе, по которой испанцы в первый раз входили в Мехико. Сам Кортес будет командовать бригантинами, на каждую из которых назначена команда из девятнадцати испанцев – капитан, шестеро лучников или мушкетеров и остальные на веслах.

Индейцы двинулись в путь раньше испанцев, вероятно, потому, что при такой многочисленности воины съели все принесенные с собой припасы. Весь план кампании едва не был загублен в самом начале дезертирством одного из военных вождей тлашкаланцев, Шикотенкатля Младшего. Кортес, который только с помощью тлашкаланцев мог рассчитывать пробиться через орды мешиков, отреагировал мгновенно. Он известил остальных тлашкаланских военных вождей, включая и отца Шикотенкатля, что в испанской армии дезертирство перед лицом неприятеля подлежит наказанию смертью. Шикотенкатль был казнен, а поскольку тлашкаланский закон также карал дезертирство смертью, даже его отец принял наказание как справедливое. На все это потребовалось время.

Кроме того, легкомыслие людей Кортеса представляло собой опасность чуть ли не большую, чем непостоянство индейцев. По прибытии в Акольман Альварадо и Олид чуть не подрались, поссорившись из-за квартир. Кортес снова был вынужден вмешаться, но и после этого два капитана едва разговаривали между собой. В результате по прибытии в Такубу, когда Альварадо предложил, чтобы оба отряда по-прежнему были вместе, Олид настоял на выполнении буквы инструкции и увел своих людей в Койоакан, оставив без поддержки людей Альварадо, почти целый день сражавшихся, чтобы выполнить приказ и разрушить деревянные трубы главного акведука, снабжавшего водой Мехико.

У Сандоваля тем временем возникли серьезные затруднения с взятием Истапалапы. В разгар сражения на вершине близлежащего холма были замечены дымовые сигналы. На этот призыв о помощи ответили дымовые сигналы из приозерных городов, и вскоре Кортес, атаковавший скалистый остров недалеко от самого Мехико, оказался преследуем более чем тысячью каноэ. Ветра в это время не было, однако гребцам удалось сохранить безопасное расстояние до рассвета, когда подул бриз и наполнил их паруса. Кортес немедленно развернул бригантины и направил их в гущу лодок мешиков. «Мы уничтожили бессчетное количество каноэ, убили и утопили множество врагов – великолепнейшее зрелище, какое только можно увидеть в мире». Вдохновленный своим успехом, обеспечившим ему реальное главенство на озере, Кортес незамедлительно захватил небольшую крепость на дамбе Шолок. Так начался очередной поход на Мехико. Он продолжался два месяца и вовлек испанцев в жесточайшие сражения.

Хотя история обороны ацтеками Мехико мало известна, она должна рассматриваться как эпическая часть военной истории. Под командованием своего юного вождя Куаутемока индейцы сражались с полным безразличием к смерти, с храбростью людей, делом жизни которых является война, – сражались сперва на дамбах, а затем, когда все проломы были завалены и все наблюдательные башни захвачены, на улицах самого города, обороняя каждый дом, каждый канал, восстанавливая за ночь разрушенные испанцами днем баррикады, вновь расчищая засыпанные проломы в дамбах. Это было невероятное проявление энергии и мужества со стороны людей, на поздних этапах осады страдавших от голода, жажды и зловония несожженных трупов.

Кроме всего прочего, индейцы действовали изобретательно. Они вгоняли в дно озера сваи, чтобы помешать бригантинам оказывать непосредственную поддержку пробивающимся по дамбам испанцам; они рыли под водой ямы– ловушки для солдат и всадников, пытавшихся вброд преодолеть проломы в дамбах; они использовали захваченные испанские мечи, привязанные к длинным шестам, чтобы останавливать атаки испанской кавалерии. Сперва индейцам по ночам в каноэ удавалось доставлять в город продовольствие и воду из озерного края; но по мере того как сжималось кольцо блокады, приток припасов убывал, а с отпадением от Мехико приозерных городов прекратился вовсе. Защитникам Мехико приходилось довольствоваться солоноватой водой, добываемой из вырытых в городе колодцев, растениями и телами убитых воинов или принесенных в жертву пленных.

Штурм Мехико испанцы начали с юга и запада по трем дамбам. Кортес с отрядом Олида попытался ворваться в город по главной дамбе от Шолока; Сандоваль – по небольшой вспомогательной дамбе, соединявшейся с ней в Акачинанко; в это же время с запада подходил по такубской дамбе Альварадо. Его поддерживали четыре бригантины, еще две были направлены на помощь Сандовалю к вспомогательной дамбе. Без бригантин, способных сдерживать натиск индейских каноэ, у испанцев было бы мало надежды разрушить водные оборонительные сооружения города. Дамбы же были настолько усеяны домами и крепостями, так часто прерывались мостами и перегораживались воздвигнутыми мешиками баррикадами, что каждый ярд дамбы приходилось отвоевывать ценой серьезного сражения. Более того, из-за препятствий, грязи и ила от лошадей, составлявших основное преимущество испанцев на суше, толку было мало. Каждую ночь проломы, так тщательно засыпанные в течение дня, расчищались заново. Тем не менее за несколько дней Кортесу удалось проникнуть в Теночтитлан, южную часть города, дойти до площади и захватить храм высотой в сотню ступеней, почти такой же высокий, как сам большой теокали. Теперь, когда Кортес оказался уже в городе, юный властитель Тешкоко привел к нему воинов своей провинции, так что теперь испанцы продвигались по трем дамбам при поддержке не менее ста тысяч индейских воинов. Конец штурма, казалось, был уже близок. Однако сам город пересекали во всех направлениях бесчисленные каналы; мешики разрушили все мосты и обороняли каждый пролом с необычайной яростью, метали с крыш ближних домов пращные камни и стрелы; продвинуться вперед можно было, только засыпав каждый канал и разрушив все стоящие рядом с ним дома. Так, дом за домом, был разрушен один из красивейших городов мира.

В этот момент горячность Альварадо вновь чуть не привела к катастрофе. Кортес пытался связать два звена атаки на город, проложив проход через несколько улиц, соединявшихся с такубской дамбой. Перед ним, однако, оказалось полдюжины проломов и, захватив и засыпав три из них, он сделал привал на ночь. Очевидно, его целью была рыночная площадь. Альварадо стремился к той же цели, но его людям оказывалось такое сопротивление, что каждую ночь они вынуждены были отступать по дамбе назад, в свой лагерь в Такубе, оставляя только посты у засыпанных проломов. Казалось, теперь между Альварадо и Кортесом возникло своего рода соперничество – каждый из них хотел первым дойти до площади. Площадь эта, представлявшая собой обширное открытое пространство, окруженное аркадами и многочисленными храмами, была идеальной площадкой для организации передовой базы. Такубская дамба выходила прямо на площадь, и Альварадо, воодушевленный захватом нескольких промежуточных мостов и баррикад, сделал рывок по направлению к площади, тем более что мешики, казалось, были сломлены и побежали. Однако это оказалось ловушкой. За спиной Альварадо оставил полосу мелководья шириной шестьдесят футов, которую преодолел вброд со своими людьми и лошадьми. Пятьдесят солдат только-только начали засыпать разрыв в дамбе, когда мешики внезапно развернулись и яростно атаковали. Каноэ, ожидавшие в засаде, мгновенно оказались в разрыве дамбы. Бригантины задержал подводный частокол, и они не смогли прийти на помощь. Альварадо пробился к соседней улице и проложил себе дорогу через значительно более глубокий пролом, но там под водой оказались вырыты ямы-ловушки. Испанцы чудом избежали гибели, и Альварадо удалось спасти свою жизнь и выбраться из этой переделки, потеряв всего одну лошадь. Но кроме убитых и раненых пятеро испанцев были захвачены живыми.

Кортес был справедливо разгневан этой неудачей, поскольку неоднократно предостерегал и своих людей, и Альварадо от продвижения вперед за незасыпанные проломы в дамбах. Но через несколько дней он и сам угодил в такую же точно ловушку. В тот день он пробивался к той самой рыночной площади. Только что захватили достаточно глубокую водную перемычку, на которой мешики намеренно оставили очень узкую дамбу с несколькими разрывами в ней. Двинулись, чтобы занять ее; индейцы отступили, как будто внезапно потеряв храбрость, заманивая испанцев шаг за шагом, и в конце концов развернулись и побежали. Кортес и его люди преследовали их по пятам, оставив пролом позади себя незасыпанным, хотя Кортес позже и утверждал, что отдал приказание засыпать его. В домах вдоль дамбы скрывались отряды мешиков под командованием храбрейших их предводителей; каноэ стояли в ожидании, готовые мгновенно войти в пролом, под водой в ил заранее загнали колья, чтобы задержать бригантину. Ловушка захлопнулась в одно мгновение, на Кортеса и его людей набросилась толпа индейцев. Сам Кортес был серьезно ранен в ногу, его стащили с лошади в воду, в жидкую грязь пролома, и здесь Олеа, один из старых гвардейцев Кортеса, спасший уже однажды его жизнь при Шочимилько, отсек руку вождю мешиков, тащившему его в сторону одного из каноэ. Кортеса вновь спасло от гибели только стремление мешиков взять его живым и принести в жертву богам. Другие солдаты бросились на помощь, однако Олеа был уже мертв. В этой ловушке Кортес потерял около сорока солдат, причем большинство их индейцы захватили живыми, и тысячу своих индейцев убитыми. Это было тяжелейшее из поражений, которые испанцы потерпели с начала осады Мехико.

Воодушевленные своей победой, мешики возобновили атаки на людей Альварадо. «Издавая громкие вопли, – пишет Берналь Диас, – они швырнули перед нами пять голов, истекающих кровью, только что отрезанных у людей из отряда Кортеса». Они кричали, что убили уже Кортеса и Сандоваля и что убьют и их тоже. Хуже того, когда испанцы отступили на такубскую дамбу, они услышали звуки труб с большого теокали в шести милях от них, в Мехико, и бой барабана из змеиной кожи[30], «очень зловещие звуки» – зловещие, ибо в этот момент мешики приносили в жертву десятерых их товарищей.

На другом конце города такая же драматическая сцена разыгрывалась возле лагеря Кортеса. Мешики, преследовавшие его до самого лагеря и атаковавшие большими силами, швырнули в гущу его людей еще четыре отрубленных головы с содранной кожей, вопя, что среди них находятся и головы Альварадо и Сандоваля, убитых ими. Опасаясь худшего, Кортес послал Андреса де Тапиа в сопровождении троих всадников в обход по суше в Такубу, чтобы получить известия о ситуации там. Тем временем Сандоваль, медленно, но верно продвигавшийся в своей части города, столкнулся с таким множеством врагов, что вынужден был отступить, потеряв шесть человек убитыми и получив ранения в голову, бедро и левую руку. Мешики продемонстрировали его людям шесть голов. Это были головы людей Кортеса, но индейцы вопили, что одна из них принадлежит самому Кортесу, а другая – Альварадо.

Несмотря на полученные раны, Сандоваль немедленно поскакал галопом в лагерь Кортеса. Найдя своего командира живым, но встревоженным отсутствием новостей от Альварадо, он направился в Такубу. Он успел как раз вовремя, чтобы предотвратить захват одной из бригантин, севшей на мель, и был здесь ранен камнем из пращи в лицо. Он получил еще одно ранение во время вылазки, стремясь очистить дамбу от атакующих орд мешиков. Он вел кавалерию в одну атаку за другой, несмотря на скользкую поверхность дамбы; арбалетчики и мушкетеры стреляли без перерыва, другие солдаты заряжали им оружие; пехотинцы рубили и кололи вовсю. Даже пушечный огонь не страшил яростно атаковавших мешиков, пьяных от одержанной победы. Сражение не ослабевало, пока испанцы не отступили почти до самой Такубы, до конца дамбы, и не оставили между собой и противником широкой полосы воды.

И снова зловеще загремел барабан из змеиной кожи под аккомпанемент раковин, рогов и труб. Взглянув в направлении большого храма, возвышавшегося над городом, испанцы увидели еще нескольких своих товарищей, захваченных во время неудачной атаки Кортеса. Их волокли вверх по ступеням на маленькую платформу, где уже стояли в ожидании жрецы.

«Мы видели, как они надели султаны из перьев на головы многих из них и затем заставили их танцевать со своего рода веерами перед лицом Уицилопочтли. Затем, когда они закончили танец, жрецы уложили их на спину на узкие камни для жертвоприношений и, вскрыв им грудь, вынули их бьющиеся сердца, которые предложили стоявшим перед ними идолам. Затем они ногами столкнули тела вниз по ступеням, и индейские мясники, ждавшие внизу, отрезали им руки и ноги и содрали кожу с их лиц, которую позже выделали как кожу для перчаток, вместе с бородами, и сохранили для своих хмельных праздников. Затем они ели их мясо с соусом из перца и томатов».

Есть и другое описание того, как мешики атаковали и швыряли в гущу испанцев жареные руки и ноги, вопя: «Ешьте мясо этих теуле и ваших братьев, ибо мы сыты им по горло – набивайте животы нашими объедками».

Для нас сейчас эти описания звучат ужасающе, однако мешики в тот момент сражались за свои жизни, за государство, которое они превратили в величайшее государство в индейском мире, за свой красивый город и за славу своей единственно истинной религии. С их точки зрения, то, что они делали с захватчиками, было не более чем обычной их практикой, а запугивание испанцев останками захваченных пленников – просто психологической войной. Без сомнения, подобная тактика производила впечатление на испанских солдат, поселяя в каждом мысль о том, что если не милость Господня… В самом деле, Берналь Диас откровенно пишет, что перед сражением страх быть захваченным в плен живым всегда мучил его так, что «какой-то ужас и мрак охватывали мое сердце, и я должен был помочиться раз или два и препоручить свою душу Богу и Его Пресвятой Матери». В сражении страх оставлял его, но, поскольку сражения были повседневной обыденностью, этот страх быть захваченным, испытываемый, без сомнения, всеми испанцами, вызывал сильнейшее нервное напряжение, хотя, вероятно, добавлял им физических сил и свирепости.

Такая психологическая война, очевидно, оказывала воздействие и на их индейских союзников; или, возможно, их просто начала выматывать эта затянувшаяся кампания. Индейские военные кампании обычно продолжались недолго, поскольку они воздерживались от снабжения армии за счет окружающего населения, а всегда носили запасы продовольствия с собой. Как бы то ни было, индейцы начали потихоньку дезертировать. Берналь Диас утверждает, что испанцы, наступавшие по такубской дамбе, остались совершенно одни и четыре дня работали по очереди: один отряд засыпал проломы, пока два других сражались, – и так до тех пор, пока все расчищенные проломы не были засыпаны вновь. Однако это не подтверждается в письме Кортеса, который описывает, как Чичимекатль, тлашкаланский военный вождь, организовал со своими людьми самостоятельную и очень успешную атаку, пока испанцы Альварадо отдыхали в лагере.

Кортес фактически приказал испанцам отдыхать, посылая в город только небольшие отряды для имитации наступательной активности. С июня по август в долине Мехико продолжается дождливый сезон, и люди Кортеса уже больше месяца все время сражались в условиях сырости и плохо питались. Им требовалось время, чтобы восстановить силы, привести в порядок оружие и привезти еще пороха из Вера-Круса, где, весьма кстати для Кортеса, нашел убежище один из кораблей неудачной экспедиции Понсе де Леона во Флориду. Более того, в окрестных городах назревали неприятности. После своей победы мешики разослали кисти рук и ступни принесенных в жертву испанцев, а также головы убитых лошадей по всем городам своих бывших союзников. Чтобы остановить начавшееся брожение, Кортес направляет Тапиа к куэрнавакам, а Сандоваля к отоми, дав каждому значительный отряд якобы для «защиты» этих союзников. С Сандовалем ушло шестьдесят тысяч индейцев, и это, вероятно, объясняет, почему испанцы на такубской дамбе чувствовали себя покинутыми. Имея под рукой такую значительную силу, Сандоваль нанес кулуанским инсургентам сокрушительное поражение. На все это потребовалось около десяти дней, но результат оправдал все усилия – когда Кортес возобновил полномасштабные операции против Мехико, его поддерживало огромное вспомогательное войско из ста пятидесяти тысяч индейцев. Он начал новую операцию тем, что, по примеру мешиков, организовал несколько тщательно подготовленных засад и внезапных атак. Наиболее успешная из них имела место примерно через неделю тяжелых боев, когда ему удалось наконец захватить пресловутую рыночную площадь. Было убито около пяти сотен «всех храбрейших и доблестнейших из их главных людей», и, как добавляет Кортес без каких бы то ни было комментариев и выражения чувств, «наши союзники хорошо поужинали, ибо они разрезали на куски всех убитых и захваченных в плен, чтобы съесть». На следующий день его люди убили и ранили еще восемь сотен индейцев, а еще через день соединились с отрядом Альварадо. С самого начала нового наступления приказ Кортеса не продвигаться за незасыпанный пролом в дамбе выполнялся неукоснительно, и, используя в качестве рабочей силы своих индейцев, он систематически разрушал каждое здание, стирая с лица земли целые улицы.

Кортес утверждает, что неоднократно пытался побудить мешиков к сдаче и прилагал все силы, чтобы удержать своих индейских союзников от грабежа и бессмысленных убийств. Наступление быстро превращалось в резню. В одном из столкновений мешики потеряли убитыми двенадцать тысяч, в другом – сорок тысяч человек. Семь восьмых территории города оказалось в руках захватчиков, «которые не оставили им места даже стоять, кроме как на телах их собственных убитых», и «наши союзники обращались с врагом в высшей степени жестоко, ибо они ни за что не пощадили бы ни одной жизни». В каждой части города, которую захватывали испанцы, они обнаруживали дома и частоколы полными голов и трупов. «Мы не могли пройти, – пишет Берналь Диас, – не наступив на тела и головы мертвых индейцев».

Мешики еще дважды пытались прозондировать почву к примирению, но либо они хотели только выиграть время для подготовки оборонительных укреплений, либо каждый раз наталкивались на непреодолимое упрямство жрецов. Кортес, на которого произвели впечатление перенесенные ими страдания, также выдвигал предложения, которые последовательно отвергались. Конец наступил внезапно, 13 августа 1521 года, когда Кортес повел своих солдат в решительную атаку на небольшой участок города, где собрались уцелевшие мешики. В тот день их погибло более пятнадцати тысяч. Куаутемок и остатки его армии бросились к каноэ. Каноэ Куаутемока было легко узнаваемо благодаря отделке, подобающей главе государства, и короля захватила в плен одна из бригантин.