На ночь испанцы остановились в Калпане, немного не доходя до холмов-близнецов, так напоминающих гигантскую горную гряду, которую им предстояло преодолеть. Поселение это располагалось совсем рядом с Уэйоцинго; вожди и жрецы города вышли их встречать с продовольствием и небольшим количеством золота. Берналь Диас пишет, что они предупредили Кортеса: когда он достигнет верхней точки прохода, он обнаружит там две тропы; одна из них перекрыта упавшими деревьями и непроходима для лошадей, другая расчищена. Если испанцы выберут расчищенную тропу, позже они внезапно обнаружат, что она перегорожена земляным завалом, а поблизости в засаде, за рвами и баррикадами, их ожидают мешики. Они предложили Кортесу «множество людей», чтобы помочь тлашкаланцам убрать деревья, перекрывшие тропу. Должно быть, армия снова выступила в путь с первыми лучами солнца, так как Берналь Диас пишет, что они достигли прохода еще до полудня. Нет никакого упоминания о том, что испанцы провели еще одну ночь у подножия горы; Кортес же пишет только, что «через два дня после выхода из Чолулы мы преодолели проход». Если они действительно не делали больше остановок в пути, то армия преодолела около пятнадцати миль и поднялась на 4000 футов менее чем за шесть часов – совершенно невероятное достижение, ведь на последнем этапе пути они должны были страдать от разреженного воздуха и холода (нижняя граница снегов Попокатепетля почти достигает перевала). В качестве объяснения можно предположить, что Берналь Диас был в передовом отряде, посланном для обеспечения безопасности прохода. Когда они достигли перевала, отмеченного ныне единственным во всей Мексике памятником Кортесу, пошел снег.

Информация о двух тропах, ведущих с перевала вниз, оказалась достоверной. Для испанцев расчистили правую тропу, ведущую в Тламаналько, селение недалеко от Чалько. Вторая же тропа, ведущая в Амекамеку и проходившая примерно там же, где сейчас современная дорога, оказалась перегороженной стволами деревьев. Когда Кортес потребовал от мешикских вождей объяснений, те сказали, что сделано это для того, чтобы испанцы наверняка пошли по дороге в Чалько, где для них приготовлено все необходимое. Должно быть, такой способ отметить верную дорогу показался Кортесу по меньшей мере странным. Во всяком случае, он повернул на тропу в Амекамеку. Пока тлашкаланцы и их союзники вручную оттаскивали с тропы стволы елей, сгустился сумрак; кроме того, валил густой снег, толстым слоем покрывая землю, и армию ожидала холодная ночь, а единственным укрытием могло служить несколько хижин. Однако, пишет Кортес, у испанцев не было недостатка в дровах для костров; вероятно, от холода страдали лишь часовые и патрули.

Затем оставалось только двигаться вниз, и на равнине возле Амекамеки, где испанцы провели следующую ночь, продовольствия снова было в изобилии. Они оказались наконец в удивительном месте – можно даже назвать его географическим феноменом, – которое привлекало в разные времена многие волны индейских переселенцев. Это обширная высокогорная долина Мехико, лежащая на высоте 7250 футов и более чем наполовину окруженная горами, питающими водой целый комплекс больших, но мелководных озер. Озера эти в настоящее время почти все осушены, но в то время широкое применение ирригации в сочетании с обилием солнечного света и высокогорной прозрачностью воздуха превращало долину в край совершенно невероятного плодородия. Как и большая часть страны, через которую уже прошагали испанцы, эта земля чем-то напоминала Эстремадуру – то же ощущение простора, те же неохватные небеса, то же жаркое солнце и та же неизменная горная цепь на горизонте. Вот только здешние горы – не заросшие лесом скалистые холмы, а голые, мрачные горы шлака, лавовые выбросы недавних вулканических извержений.

В Амекамеке испанцы все еще находились за пределами кольца приозерных городов-государств, составлявших Кулуанскую конфедерацию. В лагерь испанцев, горя любопытством увидеть теуле, пришли индейцы из всех окрестных городов, включая Чалько. Они приносили в дар золото, одежды и женщин, а их вожди высказывали обычные жалобы на Моктесуму. Его сборщиков налогов обвиняли в грабеже последнего имущества, в творимом над женами и дочерьми на глазах отцов и мужей насилии, в уводе мужчин на принудительные работы. На вопрос о тропах они отвечали, что все следы засады уже убраны и что теперь бог войны посоветовал Моктесуме уничтожить испанцев непосредственно в Мехико. К этому моменту Кортес обладал уже достаточно точной информацией о городе. Он знал, что его каналы и подъемные мосты представляют собой потенциальную ловушку, выбраться из которой надежды мало. И все же он не отказался от своей цели, даже не поколебался.

Он снова выступил в путь на следующее утро, и почти сразу же его встретило новое посольство Моктесумы, принесшее ему еще золота, еще более богатые одежды и следующее послание:

«Малинче, этот подарок посылает тебе господин наш, великий Моктесума, который выражает сожаление, что тебе пришлось перенести столько тягот в путешествии из далеких земель, чтобы увидеться с ним, и говорит, что уже посылал сказать тебе, что он даст тебе много золота и серебра и много чальчиуите (жадеитовых пластинок, превыше всего ценившихся мешиками за их цвет и редкость) в качестве дани для твоего императора и тебя самого и теуле из твоего отряда, если только ты не пойдешь в Мехико. Теперь он умоляет тебя еще раз не продвигаться дальше, но вернуться туда, откуда пришел, и он пошлет в порт большое количество золота и серебра и драгоценных камней для твоего короля, а тебе он даст четыре ноши золота и по одной ноше каждому из твоих братьев. Твой вход в Мехико, однако, запрещен. Все его вассалы вооружены и готовы предотвратить его. И более того, дорога чрезвычайно узка и для тебя там нет пищи».

Ответ Кортеса на это послание был вежлив, но тверд: если у мешиков недостаточно пищи для снабжения его людей, это не имеет значения, все они люди закаленные и могут обходиться почти без пищи. Ему оставался уже последний этап его похода на Мехико, и он ожидал, что Моктесума примет его в своем городе. Это был последний обмен заочными посланиями. Все это время Кортес с большим успехом пользовался услугами доньи Марины в качестве переводчика. Пленная индейская принцесса стала необходимой для Кортеса в этой экспедиции. Она постоянно сопровождала его в двойной роли переводчика и советника по индейским делам. Донья Марина переводила и разъясняла Кортесу не только речи индейцев, но и их намерения.

Эта замечательная женщина настолько идентифицировала себя с Кортесом, что превратилась в его alter ego. Именно она, через какую-то индианку, раскрыла чолульский заговор, а ее перевод речей Кортеса на язык индейцев так хорошо передавал их силу и целеустремленность, что, вероятно, с полным основанием можно сказать, что донья Марина сделала больше для достижения цели похода на Мехико, чем храбрейшие из капитанов Кортеса. В самом деле, сами индейцы, называя Кортеса в каждом официальном обращении Малинче, свидетельствуют о силе воздействия на них личности доньи Марины.

Неспособные, как китайцы, произнести звук «р», они называли ее Малиной, а Кортеса, как ее господина, Малинче, в соответствии со своими обычаями и традициями. Она почти наверняка любила его – во всяком случае, она отдалась ему и со временем родила ему сына. Однако, каковы бы ни были их личные отношения, совершенно очевидно, что без этой гордой и властной индейской принцессы, умевшей корректно донести до индейцев мысли Кортеса, он вряд ли добрался бы до Мехико, разве что в качестве пленника. Здесь имела значение не столько точность перевода, сколько верная интерпретация, и парализующее воздействие личности Кортеса на Моктесуму – он буквально загипнотизировал короля мешиков на расстоянии и ввел его в состояние страха и бездеятельности – было в значительной мере ее достижением.

Испанцы провели ночь в Айотсинго на берегу озера Чалько, где впервые увидели индейские дома, построенные наполовину в воде. На следующее утро, когда они направлялись к проходившей через Куитлауак дамбе, прибыли четверо знатных индейцев с большой толпой мешиков и объявили о приближении Какамы. Для Кортеса это означало серьезную победу. Какама приходился Моктесуме племянником и являлся властителем Тешкоко, города-близнеца кулуанского альянса. «Он прибыл на носилках, очень богато отделанных зелеными перьями с большим количеством серебряных украшений и драгоценных камней, вставленных в украшения в виде деревьев, изготовленные из наилучшего золота». Выйдя из носилок, он отвесил глубокий поклон и сказал: «Малинче, мы пришли сюда, я и эти вожди, чтобы предоставить себя в твое распоряжение и проследить, чтобы ты получил все, что требуется тебе и твоим спутникам, и проводить тебя в твой дом, которым является наш город. Ибо так нам приказал наш господин, великий Моктесума, который просит тебя простить его за то, что он не пришел вместе с нами сам. Причина того, что он так поступил, плохое здоровье, а не недостаток доброй воли по отношению к тебе».

Встреча с Моктесумой все еще не состоялась, однако из речи Какамы явствует, что его противодействие вступлению испанцев в Мехико сломлено. Или просто открывается пасть западни? Даже если Кортес опасался этого, он в этом не признается. Тем не менее положение остается чрезвычайно опасным. Он выставил часовых на всю ночь на случай внезапной атаки, и они убили больше дюжины приплывших в каноэ индейских шпионов. Тлашкаланские вспомогательные силы Кортеса, без сомнения, испытывали беспокойство, да и четыреста испанцев должны были с особой остротой чувствовать, что приближаются к концу долгой дороги от побережья и готовятся войти в запретный город, чьи воины покорили всю пройденную испанцами страну. И все же рукопись Берналя Диаса не дает описания этой ночи. Вместо этого его фотографическая память восстанавливает первое впечатление, произведенное на испанцев видом долины при приближении к городу Истапалапа. Они прошли по куитлауакской дамбе и северному берегу озера, и перед ними открылся фантастический вид на главное озеро Тешкоко:

«И когда мы увидели все эти города и селения, построенные прямо в воде, и другие большие города на сухой земле, и прямую и ровную дамбу, ведущую в Мехико, мы были потрясены. Эти великие города, и башни, и здания, поднимающиеся из воды, все выстроенные из камня, казались похожими на сказочное видение… Все это было так прекрасно… первый взгляд на вещи неслыханные, невиданные прежде даже во сне».

В Истапалапе испанцы были встречены еще одной группой знатных индейцев и размещены во дворцах, построенных из камня, кедрового дерева и древесины других ароматных пород. Оштукатуренные стены сверкали на солнце, а комнаты и дворы были затенены хлопчатобумажными тентами. Там были и сады, полные роз и фруктовых деревьев, а каноэ заходили в сады прямо из озера.

На следующий день, 8 ноября 1519 года, испанцы вступили в Мехико. Дамба сначала шла на запад, а затем, почти через четыре мили, повернула на север. Прямая как стрела дорога шириной восемь ярдов вела в Теночтитлан, в южную часть города, отражение которого в спокойных, залитых солнцем водах громадного озера Тешкоко могли теперь видеть испанцы. Как всегда, они шагали в боевом порядке, готовые к любой неожиданности. Однако шли они в сопровождении одного из самых знатных людей страны, и нервное напряжение уже спало. Пушки и сталь по-прежнему были с ними, отражаясь в водах озера и сверкая на солнце, но при этом во всем испанском войске царила праздничная атмосфера. Дамба была так запружена индейцами-зеваками, что войскам приходилось с трудом расчищать себе дорогу. Озеро кишело множеством каноэ, каждый подъемный мост и каждая сторожевая башня были забиты людьми. Весь Мехико вышел как на праздник, чтобы увидеть теуле, особенно людей на лошадях, про которых они слышали такие странные и невероятные рассказы.

Вход в Мехико сам Кортес описывает очень подробно. Дамба, по которой двигались испанцы, тянулась более чем на пять миль, ширина же ее составляла две длины копья, так что восемь всадников могли ехать рядом. За эти пять миль испанцы миновали три города, в каждом из которых было от трех до шести тысяч домов, а все жители которых занимались соляной торговлей. В Шолоке, где дамба поворачивает на север и соединяется с другой, идущей с материка, дамбой, Кортеса встретили около тысячи достойнейших граждан Мехико, одетые в мундиры различных военных орденов. Шолок представлял собой крепость с двумя выстроенными над водой небольшими башнями, или гробницами, стенами 12 футов высотой и всего двумя воротами. Кортеса продержали здесь около часа, пока каждый из касиков не положил руку на землю, не поцеловал ее и не приветствовал Кортеса от имени Моктесумы. Это было последнее посольство, и после этого испанцы шагали вперед, пока не достигли окраин Теночтитлана. Здесь встретил их деревянный мост в десять шагов шириной, со съемными несущими балками. Испанцы перешли мост и с этого момента оказались в западне. Самое удивительное, однако же, состоит в том, что никакой западни не было.

Теперь навстречу испанцам вышел сам Моктесума в сопровождении двух сотен своих вождей, все босиком, но в богатых мундирах. Вожди приблизились к испанцам двумя процессиями вдоль улицы, которая была «очень широкая, и прямая, и красивая, и очень ровная из конца в конец». Моктесума шел посередине улицы, его поддерживали под руки с одной стороны брат Куитлауак, король Истапалапы, с другой – Какама, король Тешкоко. Над Моктесумой несли балдахин, изготовленный полностью из зеленых перьев и отделанный по краям золотом, серебром, жемчугом и чальчиуите. Моктесума один из всех был в сандалиях с золотыми подошвами и украшенным драгоценными камнями верхом. По мере продвижения одни из вождей подметали перед ним улицу, другие устилали ее богатыми накидками, чтобы король мог пройти по ним. Никто не смотрел ему в лицо.

«Я сошел с лошади, – пишет Кортес, – и намеревался обнять его, но двое вельмож из его окружения удержали меня своими руками, чтобы я не мог коснуться его, потом они, и он тоже, совершили церемонию целования земли». Наконец он оказался лицом к лицу с королем мешиков!

Моктесума произнес приветственную речь, а Кортес снял с себя ожерелье из жемчуга и стразов и надел на шею Моктесумы. Затем Куитлауак взял Кортеса под руку, и с такой поддержкой тот проследовал за Моктесумой в город. Этот знак уважения должен был продемонстрировать всему народу Мехико, что испанцы являются почетными гостями их короля. Когда процессия прошла несколько улиц, прибыл один из слуг Моктесумы с «двумя ожерельями, завернутыми в ткань, которые были сделаны из цветных раковин… и с каждого ожерелья свисало по восемь золотых креветок, выполненных с большой точностью и около пяди длиной». Сам Моктесума надел ожерелья на шею Кортесу. Этот жест говорил о многом, так как креветки символизировали самого Кецалькоатля.

Ацтекские источники так описывают эту первую встречу: после того как ожерелья были вручены, Кортес спросил дарителя, действительно ли он Моктесума. «И король сказал: «Да, я Мотекусома». Затем он встал, чтобы приветствовать Кортеса; он вышел вперед, низко опустил голову и обратился к нему с такими словами: «Господин наш, ты устал. Путешествие утомило тебя, но теперь ты прибыл на землю. Ты пришел в наш город, Мехико. Ты пришел сюда, чтобы сидеть на своем троне, чтобы сидеть под его балдахином.

Короли, уже ушедшие, твои представители, защищали его и сохраняли его для твоего прихода. Короли Ицкоатль, Мотекусома Старший, Ашайакатль, Тисок и Ауицтоль правили для тебя в городе Мехико. Народ был защищен их мечами и огражден их щитами.

Знают ли эти короли судьбу тех, кого они оставили после себя, своего потомства? Если только они наблюдают, если только они могут видеть то, что вижу я!

Нет, это не сновидение. Я пришел сюда не во сне. Я вижу тебя не в сновидении… Наконец я тебя увидел! Я встретился с тобой лицом к лицу! Я провел в мучениях пять дней, десять дней, глаза мои были прикованы к Загадочной Области! А теперь ты вышел из облаков и туманов, чтобы снова сесть на своем троне.

Это было предсказано королями, которые управляли твоим городом, и теперь это свершилось. Ты вернулся к нам; ты спустился с неба. Отдохни теперь и вступи во владение своими королевскими домами. Добро пожаловать на вашу землю, господа мои!»

Для проживания испанцам выделили дворец Ашайакатля, отца Моктесумы. Он выходил тыльной частью на огромный теокали, а от собственного дворца Моктесумы был отделен только вольерами для птиц и храмом Тескатлипоки. Это было громадное здание сложной планировки, частью сокровищница, частью храм; когда-то оно использовалось как закрытая обитель для жриц. Там было множество залов, в одном из которых вполне могли разместиться полторы сотни человек. По существу, в этом здании было достаточно места для размещения всей испанской армии; в каждой комнате горели жаровни и были приготовлены постели из циновок, каждая под собственным навесом. Сюда Моктесума за руку привел Кортеса, ввел его в комнату, выходившую на главную площадь, и усадил на возвышении, на богатое сиденье, подобное трону, украшенное золотом и драгоценными камнями. Оставив его на некоторое время одного, Моктесума вскоре вернулся и преподнес ему в дар золото, серебро и шесть тысяч кусков «богатой хлопковой ткани, расшитой разными способами». Затем Моктесума сел на другом возвышении, и Кортес записал следующую необычайную речь:

«Мы давно знаем, из хроник наших предков, что и я, и те, кто населяет эту страну, являемся не потомками ее аборигенов, а потомками чужаков, прибывших в нее из очень отдаленных мест; и мы также знаем, что наша раса была приведена в здешние места властителем, чьими вассалами и были все прибывшие, а он возвратился после этого на родину. Через долгое время он вернулся, но времени прошло так много, что остававшиеся здесь женились на женщинах этой страны и завели много детей, и построили города, в которых и жили; поэтому, когда он захотел увести их с собой, они не захотели уезжать, и еще менее признали они в нем своего правителя, поэтому он уехал. И мы всегда знали, что его потомки вернутся, чтобы принять власть над этой страной и над нами как своими вассалами; и имея в виду направление, откуда, по вашим словам, вы прибыли, то есть сторону, где восходит солнце, и то, что вы рассказываете о своем великом господине или короле, который послал вас сюда, мы верим, и знаем наверняка, что он наш законный господин, особенно потому, что он, как вы говорите, уже много дней назад знал о нас. Следовательно, вы можете быть уверены, что мы будем повиноваться вам и считать вас представителями этого великого властителя, о котором вы рассказываете, что здесь у вас не будет недостатка в покорности, что по всей стране вы можете отдавать какие вам угодно приказания, потому что вам будут повиноваться и признавать, что все, что у нас есть, находится в вашем распоряжении».

Две приветственные речи Моктесумы имеют огромное значение. Они похожи, за исключением того, что в индейском варианте речи Моктесума облекает самого Кортеса в мантию Кецалькоатля. На самом же деле не имеет значения, Кортес ли это, или император Карл; суть в том, что, по крайней мере публично, Моктесума готов считать вторжение испанцев божественным вмешательством. Это означает, что его отношение к Кортесу – государственная политика.

Очень легко сейчас обвинять Моктесуму в малодушии и просто в трусости; такой подход означал бы непонимание того ужасающего бедствия, с которым столкнулся король мешиков. Как разумный правитель, он умел видеть дальше своих советников. Он понимал, что это не случайный, единичный отряд, что его народу угрожает сила, которую невозможно окончательно отразить. Поначалу он надеялся откупиться. Они жаждали золота, которое индейцы ценили только как материал, способный превратиться в замысловатую красоту драгоценностей. Когда же сделать этого не удалось, он попытался их запугать; в качестве последнего средства он, хотя и был против, согласился даже на внезапное нападение в Чолуле. Он даже предложил сделаться вассалом их императора. Фактически он перепробовал все дипломатические уловки, чтобы не допустить испанцев в Мехико. Когда же ни одна из них не помогла, он прибег к мифу о Кецалькоатле, примирившись, таким образом, с неизбежным.

Неизвестно, верил ли на самом деле Моктесума в древний миф или только использовал его как средство сохранить лицо, ведя в то же время свой народ единственно разумным, по его мнению, курсом. Инстинктивно и по религиозному воспитанию он был фаталистом. Принимая Кортеса как посланника Кецалькоатля, он избавлялся от необходимости оказывать ему сопротивление; и этот самообман поддерживался его внутренней логикой, предупреждавшей короля, что в сопротивлении нет будущего для его народа. Явление Кортеса, подобно извержению вулкана и другим могучим силам, угрожавшим миру мешиков и служившим основанием для их религиозных верований, должно быть, представлялось Моктесуме проявлением вселенского ритма. Фатализм предписывал ему верить, что приход испанцев является естественным продолжением мифологической истории его народа.

Можно допустить и еще одну причину, которая, по крайней мере теоретически, могла оказаться для него еще более важной. Поклонявшиеся Кецалькоатлю считали его богом познания. Моктесума был верховным жрецом архаичной, по существу языческой, религии. Возможно ли, что он, как все глубоко религиозные люди, искал для себя верховное божество? Не мог ли он увидеть в смиренных лицах этих суровых солдат, преклоняющих колени перед крестом и изображениями Богоматери с Младенцем, более высокую форму религии, чем поклонение сонму идолов, питающихся кровью сердец бесчисленных жертв? Мышление Моктесумы навсегда останется волнующей загадкой, мотивы его действий навсегда останутся сокрытыми от нас за индейской невозмутимостью и полным внутренним одиночеством этого всемогущего правителя. Только одно можно сказать наверняка: он распознал в Кортесе качества великого вождя и решил, что может обращаться с ним как с равным. Уступая мало-помалу всем требованиям Кортеса, Моктесума надеялся купить для своего народа безопасное будущее. Его оптимизм жалок, но он очень похож на оптимизм многих других лидеров, чьи страны оказались захвачены внезапным водоворотом событий.

«Я очень хорошо знаю, – продолжал Моктесума, – что люди Семпоалы и Тлашкалы наговорили тебе обо мне множество злых вещей. Не верь ничему, кроме того, что увидишь собственными глазами…» И он подчеркнул, что люди лгали, когда рассказывали, что стены его домов сделаны из золота и что он воображает себя богом. «Дома, которые ты видел, сделаны из штукатурки, камня и земли». И далее Кортес рассказывает: «Он поднял свои одеяния, показывая мне свое тело, и сказал: «Посмотри на меня, и ты увидишь, что я состою из плоти и костей, так же как ты и все прочие, и что я смертен и осязаем». Затем, коснувшись своих рук и тела ладонями: «Посмотри, как они лгали тебе! В самом деле правда, что у меня есть кое-какие вещи из золота, оставшиеся мне от предков. Все, чем я владею, ты можешь получить, когда захочешь!»

Очевидно, что это речь человека, принимающего Кортеса в качестве представителя более могущественного властителя, декларация доброй воли и просьба о сдержанности и понимании. И наконец заверение в мирных намерениях: «Здесь ты получишь все необходимое тебе и твоим людям и не будешь испытывать неудобств, ибо ты находишься в собственном доме и стране».

Даже если Кортес знал о Кецалькоатле и догадывался о смятении, овладевшем сознанием Моктесумы, он не мог считать такую полную и абсолютную покорность подлинной. Фраза «это твой дом» до сих пор, как и в те времена, в Испании служит приветствием гостеприимного хозяина. Кортес, должно быть, в этот момент чувствовал необходимость максимальной осторожности и сам находился в состоянии чрезвычайного нервного напряжения. Наконец он добрался до сердца цитадели мешиков, и единственной гарантией удержания города в своих руках могла быть сила испанской армии. Как только Моктесума покинул лагерь, Кортес занялся размещением артиллерии и организацией обороны жилищ. Он наставлял своих солдат помнить Чолулу и быть наблюдательными, бдительными и всегда готовыми к сражению.

Во втором письме императору Кортес не высказывает своих чувств, надежд и планов. Он пишет: «Так провел я шесть дней, хорошо снабжаемый всем необходимым и посещаемый многими властителями». Гомара и Берналь Диас сообщают не больше. И все же происходивший в эти несколько дней дипломатический процесс должен был определить направление будущих событий. Кортес ежедневно встречался с Моктесумой и сумел силой своей личности и поведением укрепить то доминирующее влияние, которое приобрел на короля мешиков еще на расстоянии. Кроме того, ему и его людям необходимо было увидеть и попытаться понять очень многое, по существу новый для себя образ жизни.

Поскольку разместили испанцев во дворце, выходившем тыльной частью к большому теокали Уицилопочтли, и наиважнейшие события в жизни мешиков происходили непосредственно возле них, испанские солдаты как бы занимали в этом театре жизни привилегированные места. Тем не менее они постоянно ходили вооруженными. Многое говорит о воспитанной в них командиром дисциплине тот факт, что не существует записей о каком-либо серьезном инциденте между испанскими солдатами и обитателями города, состоящего из более чем шестидесяти тысяч домов. Близость Большого храма и храма Тескатлипоки служила постоянным предупреждением. Описание самих идолов, лучше всего данное Тапиа, поражает воображение:

«Наверху были две комнаты высотой больше полутора пик, и там стоял главный бог всей этой земли. Он был изготовлен из всевозможных семян, смолотых и замешенных на крови девственных юношей и девушек. Их они убивали, вскрывая грудь и вынимая сердце, и оттуда брали кровь и замешивали на ней семена в массу толще человека и такую же высокую. Во время праздников они украшали эту фигуру такими же золотыми украшениями, какие надевали сами, одеваясь для великих праздников. Они оборачивали фигуру в очень тонкие покрывала, делая из нее тюк, затем с большим количеством церемоний готовили напиток и помещали его вместе с этой фигурой в комнату на вершине башни. Говорят, они также дают отведать этого напитка тому, кого избирают капитан-генералом, когда случается война или что-нибудь очень важное. Они помещают эти вещи между внешней стеной башни и еще одной, внутренней, стеной, не оставляя промежутков, так, чтобы казалось, что там ничего нет.

Снаружи пустотелой стены стояло два идола на больших каменных основаниях высотой в одну меру. Идолы эти были высотой почти в три меры, а обхватом с быка. Они были из полированного гранита, покрытого перламутром, то есть раковинами, в которых растут жемчужины. Поверх этого использовали клей в форме пасты, чтобы покрыть золотыми узорами и фигурками людей, змей, птиц и другими фигурками, выполненными из больших и малых кусочков бирюзы, изумрудов [жадеита] и аметистов, так что весь перламутр оказывался покрыт, кроме маленьких участков, которые оставлялись для того, чтобы создать узор из камней. На этих идолах были надеты толстые золотые змеи, а вместо ожерелий – десять или двенадцать человеческих сердец, сделанных из золота. Вместо лиц у них были золотые маски с зеркальными глазами, а у основания шеи висело еще одно лицо, похожее на человеческую голову без плоти.

Этому идолу прислуживало больше пяти тысяч человек, причем некоторые из них превосходили остальных как рангом, так и платьем. У них был свой верховный жрец, которому они преданно подчинялись и к которому Моктесума, так же как остальные властители, относился с большим почтением. Они бодро поднимались в полночь для жертвоприношения, которое состояло в пускании крови из языка, и рук, и бедер – иногда из одного места, иногда из другого – и смачивании в этой крови соломинок и подношении их перед громадным огнем из древесины дуба. Затем они шли в башню идола, чтобы курить ему благовония».

Берналь Диас обращает особое внимание на то, что все детали – драгоценные камни в форме птиц, змей, животных, рыб и цветов, толстые змеи из золота, обвивающиеся вокруг пояса, и ожерелья из золотых колибри, и золотые маски с зеркальными глазами, и лицо мертвеца на затылке каждого идола – все эти детали имели свое символическое значение. Однако больше всего испанцев поразила, должно быть, «выставка» черепов, располагавшаяся на расстоянии броска камня от главных ворот большого храма. Устроена она была в форме амфитеатра, в котором черепа были установлены между камнями ряд за рядом, зубами наружу. В конце его стояли две башни, выстроенные полностью из строительного раствора и черепов, а в верхней части – более семидесяти высоких шестов, ощетинившихся штырями. «Эти штыри торчали наружу, и на каждый было насажено через виски по пять черепов». Всего насчитали сто тридцать шесть тысяч черепов, не включая черепа, послужившие строительным материалом для башен, которые сосчитать было невозможно.

Более привлекательными были рынки. Действовали они раз в пять дней, причем каждая община имела собственную торговую площадь. В двух главных районах, Теночтитлане и Тлателолько, рынки действовали постоянно; первый из них, окруженный аркадами, способен был вместить около ста тысяч человек. Как на арабском базаре, называемом сук, каждое ремесло, каждый вид торговли имели собственное место, причем наиболее объемные товары – строительные материалы, такие, как камень, глина, белила и лес, переработанный в доски, рамы, брусья, блоки и скамьи, – распространялись еще и на главные магистрали, являвшиеся продолжением трех больших дамб. Изобилие товаров на рынке отражало высокий уровень жизни мешиков и огромный климатический диапазон их владений, включавших более шестидесяти больших городов и их провинций. Хотя индейцы не знали гончарного круга, они изготавливали многообразную по размеру, цвету и виду глазури керамику. Для приготовления пищи использовали древесный уголь, и древесина также присутствовала в изобилии. Кремневыми ножами пользовались каменщики при тесании камня, а также ремесленники, работавшие по дереву, домохозяйки, охотники и воины, так что потребность в них всегда была очень велика. Кроме того, имелись топоры из бронзы, меди и олова. Как всегда в жарком климате на больших высотах, высоко ценилась и имела большое значение соль. Для изготовления тканей в основном использовали хлопок. Из хлопка делались накидки разных размеров, форм и цветов, плащи, рубахи, головные уборы, скатерти, салфетки, покрывала, даже платки. Кроме того, накидки изготавливались из волокон кактуса магуэй, пальмового волокна и шкур животных, в основном оленей, в изобилии водившихся по всей стране. Оленья кожа, выделанная и сыромятная, окрашенная растительными красками, продавалась и шла на сандалии, щиты, куртки, а в сочетании с деревом – на изготовление защитных доспехов.

Наиболее живописным оказался рынок, где торговали птицами и изделиями из перьев. Птиц продавали живыми, причем присутствовали все тропические разновидности мангровых зарослей и густых лесов побережья Мексиканского залива. Перьевая часть рынка выглядела еще более великолепно. Индейцы использовали султаны из перьев не только для украшения одежды и жилищ, но и во время церемониальных танцев, поэтому мастерство ремесленников, занимавшихся изготовлением таких изделий, достигло у них необычайной высоты. «Они могут сделать бабочку, какое– нибудь животное, дерево, розу, цветы, травы и скалы, все это из перьев и с такой верностью, что они кажутся живыми, естественными. Они так поглощены размещением, передвижением и поправлением этих перьев, рассматриванием их и с этой стороны, и с той, на солнце, в тени или в сумерках, что иногда они могут не есть весь день с утра до вечера. Короче говоря, они не выпустят из рук работы, пока не достигнут абсолютного совершенства».

Такую же сосредоточенность и стремление к совершенству можно было наблюдать и на серебряном рынке. «Они могут отлить попугая, двигающего языком, головой и крыльями; обезьяну, которая двигает ногами и головой и держит в руке прялку так естественно, что она как будто вращается, или же яблоко, которое она будто бы ест».

Работу индейских ювелиров по золоту и серебру описывают как превосходящую по качеству изделия испанских мастеров, но в работе с драгоценными камнями дело обстояло не так, камни гранились достаточно грубо; изделия же индейских ремесленников из меди, свинца или бронзы ценились не особенно высоко.

Продуктовые рынки отличались величиной и разнообразием, поскольку индейцы готовы были «есть почти все, что живое: змей без головы и хвоста; маленьких не лающих собак, кастрированных и откормленных; кротов, сонь, мышей, червей, вшей». Мясом их обеспечивали олени, дикие овцы, зайцы, кролики, мускусные крысы, различная дичь. В рацион также включалась рыба из рек и озер, зерно, бобы, травы, самые разнообразные фрукты и овощи. В пищу использовались также обычные и ленточные водоросли, которые сетью вылавливали из озера, высушивали и продавали в виде своего рода лепешек, по виду напоминавших кирпичи, а по вкусу – сыр. По окружавшим рыночную площадь каналам подвозили полные каноэ человеческих экскрементов и продавали их для производства соли и выделки кож. Продавались всевозможные растительные краски, а также травы для пользования почти любой болезни. На базарах на всякий случай присутствовали не только цирюльники, но и врачи; кроме того, судьи и служители закона призваны были следить за правильностью мер продавцов. Можно было купить масло для приготовления пищи, сосновую смолу для факелов, изготовленную из коры бумагу под названием амаль, табак, медовую пасту и сласти вроде нуги, сиропов из пшеницы и даже из деревьев и других растений, пульке, алкогольный напиток, использовавшийся как в религиозных ритуалах, так и для увеселения, и вина различных сортов. Все покупки делались на основе прямого обмена, так как эквивалентом денег служили какао-бобы и гусиные перья, использовавшиеся как «кошельки» для золотого песка. Были на рынке и таверны, где подавали мясо и рыбу, запеченными, зажаренными в масле или в качестве начинки пирога, а также омлеты из яиц множества разных птиц.

В те первые шесть дней, когда свободные от службы солдаты могли свободно разглядывать местные достопримечательности, Кортес и его капитаны обменялись официальными визитами с Моктесумой и его приближенными. Разумно предположить, что в результате этих визитов страхи, заставлявшие Моктесуму так долго избегать встречи с Кортесом, более чем подтвердились; он начал понимать в полную меру представляемое испанским капитаном могущество и требования к нему и его народу, которых следовало ожидать от испанцев. Кортес также оказался в трудном положении. Привыкнув всегда держать ситуацию под контролем, он остро чувствовал опасность бездействия. Он достиг цели. Он в Мехико, его армия практически не пострадала. С ними обращаются как с победителями. Но все это можно было назвать победой без прочной основы. Их терпели в городе, развлекали как почетных гостей, и все же они по-прежнему, как и во время марша, зависели от доброй воли индейцев, зависели даже в своем пропитании. Тлашкаланских союзников испанцев также обеспечивали всем необходимым, а лошадей кормили вечнозеленой травой алькасерой, мукой и зерном и укладывали на подстилки из роз и других цветов, как будто они тоже были богами.

Всю неделю Моктесума вел себя безукоризненно, как хозяин, принимающий гостей. Он завалил Кортеса подарками, обращался с ним как с братом и почти равным ему по рангу человеком. Тем не менее он являлся абсолютным правителем, и Кортес очень хорошо знал, что любое изменение настроения, давление советников, собственные его страхи или единственный пустяковый инцидент – любая мелочь может привести к тому, что потенциальная ловушка захлопнется. Испанцы находились полностью во власти Моктесумы, и для Кортеса, который и сам был по натуре автократом, такое положение вскоре стало невыносимым.

План Кортеса построить четыре бригантины, с помощью которых он мог бы доминировать над озером и защищать свои фланги в случае вынужденного отхода с боем по одной из дамб, был достаточно разумен и до некоторой степени отвечал на опасения, высказываемые его капитанами. Но Кортес не думал об эвакуации; кроме того, строительство кораблей потребовало бы времени. Именно в тот момент, когда он обдумывал план действий, его внимание было привлечено стеной в одной из комнат дворца Ашайакатля.

Испанцы искали наилучшее место для сооружения церкви с постоянным алтарем. На всем протяжении пути от побережья они неустанно пропагандировали христианскую веру. В небольших городах и селениях им даже удавалось обратить индейцев в христианство и уничтожить их идолов. Но в больших городах, таких, как Тлашкала и Чолула, максимум, что они были в состоянии сделать, – это воздвигнуть кресты. С момента прихода в Мехико Кортес неоднократно раскидывал перед Моктесумой тенета своей веры, но безрезультатно. Гомара утверждает, что мешики поклонялись более чем двум тысячам богов. Это преувеличение, тем не менее боги мешиков были очень многочисленны, и включение в их число еще одного казалось испанцам делом нестоящим. Для Моктесумы, однако, даже установка одного простого креста в пределах большого храма являлась святотатством и должна была навлечь на его народ гнев богов. С более практической точки зрения он, вероятно, начинал понимать, что Бог испанцев призван разрушить ритуально-социальную структуру общества, основу силы его народа. Он все же дал согласие на устройства испанцами церкви на месте их жительства и распорядился обеспечить их каменщиками и необходимыми материалами. В одной из комнат, которую испанцы рассматривали как возможное место для церкви, на одной из стен под слоем штукатурки и побелки просматривалась заложенная кирпичом дверь. Кортес велел одному из своих плотников взломать ее, можно предположить, больше из любопытства и скуки бездействия, нежели в надежде найти сокровища Ашайакатля, слух о которых уже дошел до испанцев.

То, что они увидели, превосходило мечты самого алчного из них. Открывшийся проем вел в несколько комнат, набитых ценностями, собранными отцом Моктесумы за двенадцать лет его правления, – идолы, изделия из перьев, украшения, драгоценные камни, серебро и огромное количество золота. Кортес разрешил своим людям зайти и посмотреть на эти сокровища. Берналь Диас пишет: «Зрелище всего этого богатства ошеломило нас. Будучи в то время юношей и никогда прежде не видя подобных богатств, я был убежден, что нигде в мире больше не может существовать такого хранилища». В этом он ошибся: в Перу охотников за золотом ожидали еще большие его запасы.

Кортес очень хорошо знал, что ничто так не вселяет храбрость в сердце испанского солдата, как перспектива богатой добычи. Он позволил им насладиться видом сокровищ, а затем велел снова заложить кирпичом и замазать штукатуркой дверной проем. На следующее утро тайно прибыли двое тлашкаланцев с тревожными новостями с побережья. Куальпопока, поставленный Моктесумой губернатор провинции Наутла, убил двоих испанцев, присланных к нему в качестве эмиссаров с требованием принять союзнические обязательства по отношению к императору. Провинция Наутла располагалась в районе реки Пануко, на который предъявлял притязания Франсиско де Гарай, губернатор Ямайки. Коннетабль Вера-Круса Хуан де Эскаланте немедленно отправился в карательную экспедицию с пятью десятками испанских солдат и десятью тысячами семпоальских ополченцев. В последовавшем сражении и Эскаланте, и его лошадь были убиты, и кроме того, еще шестеро испанских солдат. И теперь все индейцы прибрежных районов, и тотонаки, и мешики, вышли из-под контроля.

Реакция Кортеса на эти новости была немедленной и однозначной. Взяв с собой пятерых из своих капитанов, включая Хуана Веласкеса де Леона, и обоих переводчиков – донью Марину и Агилара, всего около тридцати наиболее доверенных спутников, он сразу же отправился к Моктесуме. Нет никаких сомнений в том, что он и до этого обдумывал идею захватить персону короля и держать его в качестве заложника как гарантию покорности его вождей и воинов. Беспорядки на побережье и донесение о том, что Куальпопока действовал по прямому приказанию Моктесумы, предоставили ему нужный для этого предлог. Гомара пишет, что они вошли в покои Моктесумы, спрятав оружие. Диас утверждает, что не было никакой попытки скрыть оружие, поскольку испанцы и так всегда ходили вооруженными и только снимали шлемы в присутствии Моктесумы; он пишет также, что они предупредили короля о своем приходе, так что тот, будучи осведомлен о событиях на побережье, уже ожидал неприятного разговора.

Говорят, что Моктесума, стремившийся к примирению, дал Кортесу еще драгоценностей и предложил одну из своих дочерей. Кортес держал себя вежливо, но холодно. «Моктесума, – сказал он, в изложении Диаса, – я поражен, что ты, доблестный правитель, объявлявший себя нашим другом, мог приказать своим капитанам, служащим на побережье возле Ташпана, поднять оружие против моих испанцев. Я поражен также их наглостью – они грабят города, которые держит и защищает наш король и господин, и требуют от них индейцев и индианок для принесения в жертву, кроме того, они осмелились убить испанца [Эскаланте] и лошадь». Он еще раз припомнил ему попытку устроить засаду в Чолуле, обвинил Моктесуму в подстрекательстве его военных вождей и вассалов к убийству испанцев, а затем резко потребовал, чтобы Моктесума сопровождал его в испанский лагерь.

Оказавшись лицом к лицу с этой маленькой группой бородатых вооруженных людей суровой внешности, Моктесума не только предложил отозвать Куальпопоку и его офицеров из Наутлы, расследовать происшествие и, если необходимо, подвергнуть их наказанию, но даже пообещал направить туда нескольких вождей с печатью бога войны, маленькой каменной фигуркой, которую он носил на руке, для обеспечения выполнения приказа. Однако Кортес продолжал настаивать, вежливо, но твердо, чтобы Моктесума сопровождал его. «Я горячо умолял его, – пишет Кортес, – не огорчаться по этому поводу, потому что он не окажется пленником, но будет иметь полную свободу; что я не буду чинить препятствий исполнению его приказов и предъявлять притязания на его владения, и что он может выбрать любую комнату, какую ему угодно, во дворце, где жил я, где он и останется, к его удовольствию, уверенный, что ему не придется терпеть никаких помех или неудобств, напротив того, кроме его собственных служителей, и спутники мои будут также подчиняться его приказаниям».

Безусловно, Кортес шел по лезвию бритвы. Стоило Моктесуме крикнуть, и в комнату ворвалась бы его гвардия; весь город поднялся бы с оружием, и в этом случае ни один испанец не ушел бы живым. После целого часа препирательств Моктесума по-прежнему отказывался покинуть дворец, и Хуан Веласкес начал проявлять нетерпение. «Какой прок во всех этих словах? Или мы его забираем, или убиваем». Донья Марина не стала этого переводить, вместо этого она посоветовала Моктесуме подчиниться воле испанцев. «Я знаю, что они будут обращаться с тобой с почестями, подобающими такому великому правителю, как ты. Но если ты останешься здесь, ты умрешь».

Моктесума подчинился. Но не прежде, чем сделал последнюю попытку избегнуть этого унижения. Он предложил в качестве заложников своих законных детей, сына и двух дочерей. Он был королем почти восемнадцать лет, он являлся абсолютным властителем над всеми людьми его мира, и за все это время ни один человек не осмелился взглянуть ему прямо в лицо. Он был одновременно диктатором и религиозным лидером. Привычка к абсолютной власти, присущая такому высокому положению, должна была неизбежно вызвать возмущение, когда сам этот человек внезапно подвергся угрозе физического насилия. Но его воля к сопротивлению уже в течение долгого времени медленно сходила на нет. Неудержимое продвижение этих теуле из-за моря стало частью некромантского кошмара его верований.

И все же невозможно не признать, что, окажись он перед лицом любого другого человека, кроме самого Кортеса, он не отдался бы лично в его власть. Только личный магнетизм и целеустремленность этого человека держали его в повиновении, как это происходило и с его собственными людьми, и со всеми индейскими вождями в городах, через которые проходило его войско. Моктесума пытался проводить политику умиротворения, но теперь он, должно быть, убедился, что дорога уступок длинна и ведет в конце концов к поражению. Стоит ему добровольно перенести свое жилище в испанский лагерь, оправдывая себя, без сомнения, высокой целью – спасти свой народ от полного уничтожения, – и для него уже не будет пути назад. Этот единственный шаг превращал короля в безвольное орудие в руках завоевателей.

По приказанию Кортеса с Моктесумой обращались с максимально возможным почтением, принимая все меры к тому, чтобы по крайней мере внешне он был бы пленником не больше, чем в собственном дворце. Однако невозможно скрыть захват правителя в центре его столичного города. В отведенных ему покоях он по-прежнему являлся великим властителем. Но при каждом выходе за пределы лагеря, для выполнения ли религиозных ритуалов, или на охоту, его теперь всегда сопровождал эскорт вооруженных испанцев.

Дней через двадцать Куальпопока прибыл в Мехико с сыном и пятнадцатью представителями знати. Невероятно, но он подчинился вызову и печати Уицилопочтли, хотя, должно быть, знал, что произошло с его королем и господином. Он прибыл в город в богато украшенных носилках на плечах своих слуг и вассалов. Моктесума встретился с ним, а затем передал его, вместе с сыном и свитой, Кортесу на суд. Нет никаких записей, свидетельствующих о том, как Кортесу удалось склонить его к этому малодушному отказу от своего права вершить суд. Мы также не в состоянии судить, действовал ли Куальпопока по приказанию Моктесумы или нет, когда противодействовал продвижению испанцев в провинцию Тушпан. Но мы знаем наверняка, что это малодушное предательство по отношению к подданному, мгновенно прибежавшему, как пес, на зов хозяина, было роковым для его диктаторской власти. Возможно, он до сих пор не осознавал до конца всей жестокости людей, с которыми имел дело. Весь месяц, что Кортес провел в Мехико, он держал себя в жесткой узде. Внешне он поддерживал с Моктесумой добрые отношения, всегда был дружелюбен, часто шутил, был вежлив и даже проявлял сочувствие. Законник в нем смягчал требования целесообразности соображениями дипломатии. Теперь же глаза Моктесумы внезапно раскрылись и на другую сторону характера этого человека. Куальпопока, его сын и свитские были сразу же подвергнуты допросу. Гомара однозначно утверждает, что после того, как Кортес встретился с ними, «их допросили еще более сурово». А поскольку в результате этого последующего допроса от них были получены признания в том, что действовали они по прямому приказанию Моктесумы, разумно предположить, что Кортес позаимствовал методы допроса у инквизиции: что их пытали. Жестокий же приговор определенно позаимствован у Святой палаты. Кортес приказал сжечь их живыми у столба, публично, на большой площади. После этого он объявил Моктесуме, что он изобличен, и приказал заковать его в цепи. Желая подвергнуть его дополнительному унижению и понадежнее довести до его сознания преподанный урок, Кортес установил столбы и кучи дров рядом с покоями Моктесумы.

На такой невиданный прежде вид казни, должно быть, сбежался весь город. Огонь был разожжен, приговор вынесен, и, как пишет Гомара, люди «смотрели в полном молчании». Жизнь в Мехико ценилась дешево, дешевле даже, чем в Испании того времени. Однако на индейцев, приученных к смерти на жертвенном камне, к разбрызгиванию крови на алтаре богов и к ритуальному вкушению человеческой плоти, эта новая, варварская для них, форма убийства подействовала как сильный шок. Весть об этом событии, подобно лесному пожару, распространилась по долине Мехико и дальше через горные проходы до самых отдаленных провинций. Не только мешики, но весь индейский мир оказался парализован страхом. Хуже того, причастность к этому их короля, его молчаливое согласие с происходящим ударило по самым корням их покорности избранному лидеру.

Кортес заранее рассчитал эффект. Теперь он приказал сбить оковы с рук и ног Моктесумы, поговорил с ним с добротой и даже приязнью, пообещал сделать его господином еще более великой империи, в которую войдут и все индейские народы, которые мешики прежде не могли завоевать. Наконец, он предложил Моктесуме свободу. Он теперь может снова вернуться в собственный дворец, если пожелает… Точнее было бы сказать – если осмелится.

Моктесума со слезами на глазах отказался. Он не осмеливался вернуться, ведь это выглядело бы так, будто он купил собственную свободу ценой ужасной смерти Куальпопоки. Он боится, сказал он, что в случае его возвращения во дворец испанцы сделают из него марионетку, и это будет началом гражданской войны, которой он стремился избежать любой ценой. Во всяком случае, бог войны велит ему оставаться пленником испанцев. С помощью сложных и пространных объяснений Моктесума изо всех сил старался сохранить лицо и скрыть стыд, который должен был чувствовать, – ведь его так бесцеремонно использовали. Если раньше он уважал Кортеса, теперь он его боялся. Его мир рушился. Похоже было, что эра Огненного Солнца скорее закончится в огне войны, нежели в вулканическом извержении. Однако дверь уступок, однажды открытую, очень непросто захлопнуть. Ему оставалось только тянуть время, надеяться и ожидать дальнейших событий.

Начинается вторая интерлюдия. Испанцы уже не просто привилегированные гости – они кукловоды, дергающие за ниточки власти.

Вся эта ситуация выглядит иррациональной, попросту нереальной. Кортес и Моктесума играют в тотолоке, мешикскую игру, где игроки бросают золотые шарики и диски. Ставками служат подарки солдатам одного и приближенным второго. Моктесуму везде сопровождает испанский паж, Ортегилья, к которому он проникся симпатией. Царит общая атмосфера принужденной веселости, оба лидера часто и помногу шутят друг с другом. Берналь Диас находит в своих записках место для пары забавных эпизодов. Один из приставленных к Моктесуме охранников шумно облегчается в присутствии короля. Моктесума пытается убедить солдата вести себя прилично – он дарит ему золотое украшение стоимостью пять песо. В следующий раз, оказавшись на дежурстве, этот человек намеренно мочится таким же образом, в надежде на дополнительное «вознаграждение» за свое поведение. Вместо этого его заменяют на капитана стражи и делают суровый выговор. Другой охранник, огромный арбалетчик, говорит в присутствии Моктесумы: «Черт бы побрал собаку. Мне до смерти надоело сторожить его». Его подвергают порке, после этого Кортес отдает приказ, чтобы стражи несли службу «молча, с соблюдением хороших манер». Существует еще и проблема церковного вина, «ибо когда Кортес и некоторые капитаны и монах были больны в ходе тлашкаланской кампании, пропало много вина, которое мы держали для мессы». Атмосфера вообще удивительно беспечная, и даже когда построено два шлюпа, то используются они не для охраны и не для патрулирования; они везут Моктесуму и его приближенных охотиться на скалистый остров на середине озера, причем пикник завершается салютом из размещенной на носу шлюпа пушки.

Только путешественники, имеющие опыт общения с дикими племенами, могли бы объяснить поведение Моктесумы в течение этой интерлюдии – жизнь сегодняшним днем, фатализм, почти животную готовность быть ведомым; а также поведение его подданных – их подчинение деспотизму, принятие жестокости как неотъемлемой составляющей жизни, их уважение к хитрости и вероломству как наилучшим качествам лидера. Так был уничтожен Какама, являвшийся как властитель Тешкоко естественным центром потенциального мятежа, причем испанцам не пришлось сделать ни единого выстрела. Сыграла свою роль политическая игра – Моктесуме доложили, что Какама намеревается захватить власть. Какама был тем самым молодым человеком, который первым приветствовал Кортеса на куитлауакской дамбе. Он приходился Моктесуме племянником и пользовался поддержкой властителей Такубы и Койоакана, а также брата Моктесумы Куитлауака, властителя Истапалапы. Включая Тешкоко, это были четыре наиболее важных города Кулуанской конфедерации. Ситуация приобрела опасный для Кортеса характер, и его немедленной реакцией было атаковать мятеж в его центре. Однако когда он попросил вспомогательное войско мешиков для штурма Тешкоко, Моктесума указал ему, что взять этот город штурмом непросто. Он хорошо укреплен и окружен водой; его также поддержат вассальные города Кулуакан и Отумба, выстроенные как крепости. Тогда Кортес попытался с помощью блефа вынудить Какаму подчиниться. Эмиссары сновали туда и сюда, сам Моктесума вызвал Какаму в столицу для примирения с испанцами. Вместо этого Какама публично объявил, что убьет всех испанцев в течение четырех дней, и обвинил своего дядю в трусости.

Пока суд да дело, время шло, и время работало против Какамы. Состоявшийся в Тешкоко военный совет ясно показывает неспособность индейцев к объединению, кроме как под командой абсолютного властителя. Собравшиеся на нем представители знати были готовы сражаться, но – сперва следует поставить Моктесуму в известность об их намерениях, и если он согласится, тогда и только тогда следует атаковать. Какама был юн и упрям. Он приказал арестовать троих аристократов и направил Моктесуме послание: «ему следует стыдиться отданного Какаме приказа подружиться с людьми, которые нанесли ему столько вреда и бесчестья и даже держали его пленником». Он заявил, что испанцы незаконно лишили короля его великой силы и храбрости посредством колдовства или с помощью своих богов, которые, в особенности «великая женщина Кастилии» (под которой он подразумевал Деву Марию), придали им храбрости. Что бы ни ответил дядя, он намеревается атаковать испанцев.

Речь шла о гражданской войне, которой так стремился избежать Моктесума. Он призвал шестерых своих наиболее доверенных военных вождей, и вновь печать Уицилопочтли была использована для поддержания владычества испанцев. Вожди немедленно отбыли в Тешкоко. К несчастью для Какамы, его высокомерное поведение создало ему врагов среди собственных его приближенных. Печать была показана нескольким недовольным вождям, и они схватили Какаму и пятерых его военачальников в его собственном дворце, бросили связанными в пирогу и привезли в Мехико. Моктесума поступил с ним так же, как в свое время с Куальпопокой, то есть передал Кортесу, а тот бросил его в темницу, но отпустил его сподвижников. Затем Кортес заставил Моктесуму организовать арест остальных заговорщиков – королей Такубы, Койоакана и Истапалапы. Всех троих заковали в цепи. Наконец, Кортес организовал назначение брата Какамы губернатором Тешкоко. Это был приятный и ни к чему не способный юноша, бежавший ранее в Мехико. Позже он был крещен и принял имя дон Карлос.

Восстановив мир, Кортес занялся консолидацией своих сил. Если он хотел добиться своего утверждения на посту генерал-губернатора Мехико, было совершенно необходимо, чтобы индейцы стали вассалами императора Карла и платили дань. По его настоянию Моктесума созвал совет своих индейских вождей. Несчастный король оказался уже настолько глубоко вовлечен в дела испанцев, что, очевидно, готов был покупать мир любой ценой.

В своей речи, обращенной к собравшимся на совет представителям знати, он напомнил историю Кецалькоатля и заявил, что император Карл и есть тот король, которого они ожидали. «Я отношусь к этому как к установленному факту, и вы должны относиться к этому так же». И он продолжал: «Поскольку предшественники наши поступили нечестно по отношению к своему господину и суверену, давайте же мы поступим честно, и давайте вознесем благодарность нашим богам, ибо событие, которого мы ожидали, происходит при нашей жизни. Я сердечно умоляю вас с этого момента считать сувереном этого великого короля и повиноваться ему, потому что он ваш суверен по праву, а как его представителя вы должны принять этого человека; также все дани и службы, которыми вы до сих пор были обязаны мне, отнесите к нему, ибо я тоже буду платить дань и служить во всем, что он мне прикажет. Поступая так, вы выполните свой долг, как вы и обязаны делать, и более того, поступая так, вы доставите мне великую радость».

Несмотря на плен, несмотря на сожжение Куальпопоки и заключение в темницу Какамы и троих других королей, включая его собственного брата, слово Моктесумы по-прежнему было законом. Кортес так описывает эту сцену: «Все это он сказал им, проливая обильные слезы и испуская сильнейшие вздохи, какие только может испустить человек; и все эти вожди, которые его слышали, также рыдали вместе с ним так сильно, что в течение значительного времени были не в состоянии отвечать. И я заверяю Ваше Священное Величество, что среди испанцев не было ни одного, кто слышал бы все это и не испытывал сильного сочувствия».

Таким образом, Моктесума публично, в присутствии королевского нотариуса и свидетелей, стал вассалом императора Карла, и все его приближенные, и все люди Мехико последовали его примеру. Настало время решить вопрос о дани. Во все золотодобывающие провинции были направлены экспедиции, а к привезенным золотому песку и самородкам, ко всей собранной дани Моктесума добавил содержимое сокровищницы своего отца, сказав: «Когда вы отправите это к нему [к императору], скажите ему в вашем письме, что послано это его верным вассалом Моктесумой». И он добавил, что пошлет еще несколько очень ценных камней: «Это чальчиуите, их нельзя отдавать никому, кроме вашего великого правителя, ибо каждый из них стоит две ноши золота». Он также дал Кортесу двенадцать духовых трубок, «украшенных чрезвычайно прекрасными рисунками совершенных тонов, на которых были фигурки множества разных птиц, животных, цветов и различных предметов, а оба конца окантованы золотом в пядь глубиной, а также и середина, и все очень красиво сработано». К духовым трубкам прилагался кошелек из золотой сетки для шариков, и Моктесума пообещал, что сами шарики, которые он пришлет позже, будут из чистого золота. Он добавил, и звучало это довольно жалко, что он бы хотел отдать императору еще больше, все, чем он владеет, но это будет очень немного, «ибо все золото и драгоценности, что у меня были, я уже отдал вам в то или иное время».

В это же время были вновь вскрыты сокровищницы во дворце Ашайакатля, и началась дележка добычи. Это заняло три дня, и как при всякой дележке, кое-кто остался неудовлетворенным. Берналь Диас утверждает, что Кортес присвоил треть огромной груды сокровищ еще до того, как была выделена королевская пятая часть. Кроме того, он пишет, что некоторые из капитанов Кортеса, в частности Хуан Веласкес де Леон, заказали себе золотые цепи и золотые столовые приборы, значительно превышающие по весу их долю. Специально для этой цели из соседнего города Аскапоцалько привезли ювелиров, им сам Кортес заказал драгоценности и огромный обеденный сервиз. Солдатам тоже кое-что перепало, и в это время особенно процветала игра на деньги в самодельные карты.

Шум, вызванный недовольством от дележа добычи, был настолько велик, что Кортес счел необходимым произнести одну из своих ярких дипломатических речей, предложив даже поделить на всех ту пятую часть, которую его люди согласились выделить ему, избирая капитан-генералом. В конце концов сказочно прекрасные серебряные и золотые изделия из сокровищницы были переплавлены в слитки. Были изготовлены гири, выделена королевская пятая часть и относящиеся к ней золотые стержни помечены самодельным клеймом. Кортес получил обещанную ему пятую часть; ему вернули также затраты на снаряжение экспедиции, стоимость уничтоженных кораблей, даже стоимость отправки посольства в Испанию. Брат Бартоломе де Ольмедо и священник получили двойные доли, такие же, как капитаны, аркебузиры и мушкетеры, арбалетчики и те, кто привел с собой лошадей. Не были забыты и оставшиеся в Вера-Крусе семьдесят человек, за погибших лошадей также было заплачено. В конце, пишет Берналь Диас, мало что осталось, «так мало, в самом деле, что многие из нас, солдат, не хотели даже притрагиваться к этому». Он утверждает, что Кортес сделал некоторым из них подарки, как бы в виде поощрения, а потом щедрыми обещаниями и гладкими словами заставил примириться со своей долей.

Эти огромные сокровища были видимым, материальным свидетельством успеха экспедиции. Как бы то ни было, дележ добычи необычайно повысил боевой дух армии. В отношении самого себя Кортес знал, что эти сокровища купят ему признание на родине и, вне всякого сомнения, укрепят его положение. Однако он обладал слишком государственным умом, чтобы рассматривать золото как единственную цель завоеваний. В письмах к императору он подчеркивает, что все шесть месяцев с момента прибытия в город 8 ноября 1519 года его войско было активно занято «умиротворением и завоеванием многих провинций, густонаселенных стран, огромных городов, городков и фортов; а также обнаружением шахт и раскрытием многих секретов владений Моктесумы… столь многих и чудесных, что они почти невероятны». И все это, указывает он, с добровольной помощью самого Моктесумы и индейцев. Испанцы даже вспахали девяносто акров земли и устроили там своего рода опытную сельскохозяйственную ферму, пробуя выращивать маис, бобы и какао, разводить кур, а также уток на перо. В поисках новой и лучшей якорной стоянки Кортес договорился с Моктесумой об изготовлении пиктографических карт побережья Мексиканского залива и направил Ордаса с десятком людей для исследования реки Коацакоалько. Все эти занятия вкупе с обязанностями охранников и необходимостью постоянно быть настороже на случай мятежа не давали скучать его людям.

Нигде не описано, в какой степени свободные часы испанцев скрашивались «братанием» и общением с местным населением, об этом умалчивает даже Берналь Диас. У Кортеса и его капитанов, как нам известно, были индейские «жены», однако мы не знаем, каким образом он заботился об удовлетворении сексуальных аппетитов своих солдат. Дисциплина в войске поддерживалась очень строгая, и нет сомнения, что Кортес жестко придерживался собственных инструкций, запрещавших сожительство с женщинами-нехристианками. Существует вероятность, что реально было «обращено в христианство» гораздо больше женщин, чем свидетельствуют официальные записи.

Помня о могуществе церкви дома, в Испании, Кортес, должно быть, всегда в первую очередь заботился об обращении мешиков в христианство, низвержении их идолов и предотвращении человеческих жертвоприношений. Это было не только вопросом целесообразности. Кортес и его капитаны – да и многие из его солдат – искренне верили, что участвуют в крестовом походе. Гомара утверждает, что вскоре после ареста Моктесумы Кортес почувствовал себя достаточно сильным, чтобы приступить к низвержению идолов. Моктесума убедил его воздержаться, поскольку мешики, без сомнения, отчаянно сопротивлялись бы подобному святотатству. Гомара цитирует длинную речь, в которой Кортес изложил все, что должен был сказать с точки зрения Святой палаты, и добавил, что уже велел воздвигнуть кресты и образа Девы Марии и других святых среди идолов в алтарной комнате большого теокали. «Это христианское деяние завоевало Кортесу больше чести и славы, чем если бы он победил их в сражении». Это конечно же политическая запись, предназначенная для официального потребления. Кортес никоим образом не мог позволить себе подобной атаки на ацтекский истеблишмент и жреческое сословие, пока не подавил мятеж Какамы и пока мешики не поклялись в верности императору.

Фактически именно теперь, впервые ощутив себя хозяином положения, он наконец мог позволить излиться своему гневу в отношении дьявольской деятельности жрецов. Был ли тот отчаянный акт осквернения святынь преднамеренной акцией, или это было непроизвольной реакцией отвращения, историкам неизвестно. Однако поскольку этим были сведены на нет результаты нескольких месяцев сражений и его дипломатической деятельности, естественно предположить второе.

Берналь Диас пишет, что Кортес предъявил Моктесуме ультиматум: он должен приказать своим жрецам прекратить принесение в жертву человеческих существ, убрать идолов и заменить их крестом истинной веры и статуей Девы. Если они этого не сделают, люди Кортеса сделают это сами. «После длительного обсуждения наш алтарь был установлен на некотором расстоянии от их проклятых идолов, с великим почтением и благодарностями Богу от нас всех». Это кажется недостаточным основанием для последовавшего внезапного взрыва негодования и протеста мешиков. Сам Кортес пишет: «Главных идолов… я перевернул и скатил вниз по ступеням, а те часовни, где их держали, приказал очистить, ибо они полны были крови от жертвоприношений; и я установил в них образа Пресвятой Девы и других святых, что немало огорчило Моктесуму и местных жителей».

Во время последовавшей дискуссии Моктесума, как описывается, согласился с тем, что мешики, вероятно, ошибаются в своих религиозных верованиях, поскольку с момента ухода их с родины прошло очень много времени, тогда как Кортес только что прибыл из этой страны. Подобное, хотя и неохотное, согласие – а Кортес пишет, что Моктесума и его касики присутствовали на церемонии разрушения идолов от начала до конца – не предвещало того, что эти действия должны непременно привести к изгнанию испанцев. Однако существует одно описание, полностью согласующееся с ходом дальнейших событий. Андрес де Тапиа утверждает, что присутствовал вместе с Кортесом в большом теокали, когда тот сбрасывал идолов, и дает понять, что произошло это внезапно. Он пишет, что силы испанцев в городе в тот момент были невелики, поскольку большинство солдат собирали в провинциях дань для императора. Кортес и Тапиа поднялись на большой теокали менее чем с дюжиной солдат, мечами отодвинули пеньковую занавесь, увешанную колокольчиками, и вошли в очень темное помещение. В каменных стенах были вырезаны изображения, «и в их ртах и на других частях идолов был слой крови толщиной в два или три пальца». Тапиа рассказывает в деталях:

«Когда маркиз [Кортес] увидел вырезанные в камне изображения и оглядел все, что там можно было увидеть, он был огорчен. Он вздохнул и сказал так, что все мы слышали: «О Боже! Почему Ты позволяешь оказывать такой почет дьяволу в этой земле? О Господи, хорошо, что мы здесь и можем послужить Тебе».

Он позвал переводчиков, потому что на звук колокольчиков вышли некоторые жрецы этих идолов, и сказал: «Бог, который сотворил небо и землю, сотворил вас и нас и всех людей. Он выращивает то, что питает нас. И если мы были праведными, Он возьмет нас на небо, но если нет, мы попадем в ад, о чем я расскажу вам подробнее, когда мы будем лучше понимать друг друга. Здесь, где вы держите этих идолов, я хочу иметь образы Господа и его Пресвятой Матери. Принесите также воды, чтобы вымыть эти стены, и мы все это уберем».

Они рассмеялись, как будто невозможно было сделать подобную вещь, и сказали: «Не только этот город, но вся земля считает их богами. Это дом Уицилопочтли, которому мы служим, и ради почитания его люди пожертвуют своими отцами, матерями и детьми, и сами предпочтут умереть. Так что берегитесь, ибо, увидев ваш приход сюда, они все поднялись с оружием и готовы умереть за своих богов».

Маркиз велел одному из испанцев присмотреть, чтобы Моктесуму хорошо охраняли, и послать тридцать или сорок человек в башню. Затем он сказал жрецам: «Мне доставит великое удовольствие сражаться за своего Бога против ваших богов, которые просто ничто». И еще до того, как прибыли вызванные им люди, разгневанный неповиновением жрецов, он взял железный стержень, подвернувшийся под руку, и начал разбивать каменных идолов. Богом клянусь, как я сейчас вспоминаю, маркиз как будто вдруг стал выше ростом и бросился в атаку; схватив стержень за середину, он наносил удары очень высоко, по самым глазам идолов, таким образом срывая с них золотые маски, и говорил: «Что-то должны мы совершить для Господа нашего».

Кортес всегда обладал великолепным драматургическим чутьем. Ясно, что, давая волю чувствам в подобном акте святотатства, в присутствии жрецов-свидетелей, он действовал в соответствии с хладнокровно принятым заранее решением, хотя время действия, возможно, выбрал произвольно. Он достиг полной власти над индейцами через повиновение их короля, однако для окончательного подчинения их своей воле ему необходимо было разрушить их религию и обратить их в свою. Поэтому произошедшее осквернение святынь следует рассматривать как политический акт. Тем не менее путь, избранный Кортесом для воплощения в жизнь своей политики, оказался ошибочным. Без сомнения, его донимало постоянное сопротивление жрецов. Нет сомнения и в том, что из-за отсутствия сопротивления самого Моктесумы Кортес стал слишком самоуверенным. Тот факт, что он перешел границы своих возможностей, косвенно просматривается в том, как его действия описываются и в его собственных депешах, и в описаниях Гомары. Очевидно также, что он скрывал это от своих солдат, поскольку Берналь Диас так мало об этом пишет.

Моктесума был в ужасе. Он предупредил Кортеса, что город поднимется, что он не сможет управлять своими людьми перед лицом такого оскорбления, нанесенного их богам. И Кортес, желая сохранить лицо, отступает от требования немедленно прекратить всяческое поклонение дьяволу и переходит на компромиссные позиции. С согласия Моктесумы в храме выделяется место для алтаря. Воздвигаются крест и статуя Девы, после чего весь испанский гарнизон столицы посещает в этом храме мессу.

Однако жрецы оказались не столь сговорчивы, как их король. Они объявили, что с ними говорили Уицилопочтли и Тескатлипока; оба бога угрожали покинуть Мехико, если чужой испанский бог не будет удален из храма. К этой угрозе они позже добавили призыв к восстанию: боги останутся только в том случае, если испанцы будут уничтожены. Всю ночь и большую часть следующего дня Моктесума совещался, и не только со жрецами, но и со своими военными вождями. Паж Ортегилья доложил Кортесу, что король очень возбужден. Положение внезапно стало взрывоопасным. Настолько взрывоопасным, что Моктесума в конце концов вызвал Кортеса к себе и сказал, что тот должен немедленно покинуть Мехико. Если он этого не сделает, он сам и все его люди будут убиты. Боги сказали свое слово. Слово это было «война».

Кортес медлил, пытаясь выиграть время. Он сказал, что не в состоянии покинуть город, так как его корабли уничтожены. А когда он все же уйдет, Моктесуме придется сопровождать его, чтобы нанести визит ко двору императора, вассалом которого он является. Наконец Моктесума дал согласие обеспечить испанцев лесом для строительства кораблей взамен уничтоженных. Он рассчитывал тем временем убедить жрецов не разжигать войны и, умилостивив богов, избегать по возможности человеческих жертв. Кортес в свою очередь пообещал поспешить со строительством кораблей и покинуть Мехико сразу же по завершении строительства. Конечно же на уме у него было использовать построенные суда для переброски подкрепления. Без дополнительного резерва солдат, оружия и лошадей, как он теперь понимал, он не мог надеяться получить реальную власть над такой большой и неспокойной страной. Нуньес и Лопес, корабельные плотники, получили указания спроектировать и построить три судна, причем поставлять лес должны были индейские лесорубы, предоставленные Моктесумой. Необходимое для судов снаряжение и снасти хранились на складах Вера-Круса.

Положение, однако, оставалось тревожным. Донья Марина неоднократно предупреждала Кортеса о неизбежности нападения. Тлашкаланские ополченцы, которых Кортес привел с собой в Мехико, были полностью с ней согласны, как и паж Ортегилья, который теперь был «всегда в слезах». Люди спали в доспехах. Лошади весь день стояли оседланные и взнузданные. Будучи прежде «силой за троном», делателем и свергателем королей, капитан-генералом, приведшим целую страну в вассальную зависимость своему императору, Кортес теперь оказался в положении осажденного. И тем не менее он знал, что, оставив индейцам их богов, он не сможет удержать местное население в повиновении, ибо, как в любой стране, особенно в то время, религия составляла силу народа, давала ему моральные основания для сопротивления.

Затем разразилась катастрофа. Первым признаком стало изменившееся поведение Моктесумы, когда Кортес нанес ему свой ежедневный визит. Здоровье короля, постепенно ухудшавшееся под воздействием владевшего им напряжения, внезапно резко улучшилось. Его поведение казалось почти легкомысленным. Он не пытался скрыть причину такой перемены; напротив, он с нескрываемым удовольствием рассказал Кортесу, что на побережье прибыл целый караван судов. Он показал принесенную гонцами пиктограмму. На ткани было нарисовано девятнадцать судов и было изображено, как множество людей и лошадей высаживается с кораблей в окрестностях ВераКруса. «Теперь тебе не нужно строить корабли», – сказал Моктесума. Он умолчал, однако, о том, что уже связался с командиром этой экспедиции, отослал ему подарки и узнал, что тот прибыл, чтобы арестовать Кортеса.

Вернувшись к себе, Кортес обнаружил, что новости успели уже просочиться в его казармы. Царило всеобщее возбуждение, скакали на лошадях всадники, раздавались выстрелы. Все решили, что прибытие флотилии означает столь необходимое подкрепление. Кортес сразу же созвал совещание своих капитанов и развеял их иллюзии. Флотилия такой численности пришла определенно не из Испании. Она могла прибыть с Ямайки или с Кубы, а это означало, что свои же испанцы готовы были ограбить участников экспедиции Кортеса и лишить их всего, ради чего они трудились и сражались весь последний год. Он не стал тратить время на сетования по поводу причиняемой несправедливости. Он слишком хорошо был знаком с силовой политикой Испании.