– А на какие часы вы смотрели? – подозрительно уточнила Надежда.

– Ну ты по части допроса похлеще этой следовательши Громовой будешь. Тебе надо в прокуратуре работать, – недовольно проговорила Мария Петровна.

– Да вы не обижайтесь, Мария Петровна, просто я вот на эти ваши настенные часы смотрю, а они ведь на десять минут спешат.

– Ой, правда? Ну-ка, я по телефону проверю.

Соседка набрала по телефону номер точного времени и уставилась на Надежду с уважением во взгляде:

– Ты смотри, и правда спешат… Выходит, я следователя Громову обманула…

– Значит, вы на эти часы вчера смотрели?

– На эти самые.

– Тогда выходит, что крики не без десяти, а без двадцати двенадцать начались?

– Выходит, так. Ну и что с того?

– А выходит, Мария Петровна, что не сами Березины друг дружку убили, а кто-то их обоих пришил, а потом все дело так обставил, что это они сами… Очень хитро все придумано.

– Ну, не пугай ты меня, Надя. И так-то ничего хорошего – вроде приличные люди, а такое с собой сотворили, а ты еще больше все запутала. Следовательша-то ничего такого не говорила, а уж ей-то виднее.

– Ладно уж, не буду вас запутывать, пусть все как есть останется, а только я чувствую, что не все так просто. Если у них без двадцати двенадцать такой скандал получился, то кто же тогда видик на запись поставил?

– Да какая еще запись?

– А вот та самая, что я у них из видеомагнитофона вынула, пока вы на стреме стояли.

– Ой, ну ты меня совсем запутала. Ты же говорила, что это твоя кассета, ты им давала, я потому тебе и помогла.

– Да я сама так думала, а оказалось – ошиблась. Кассета похожая просто, а не та.

– Что же, выходит, что мы как бы улику украли?

– Очень может быть. Но вы, Мария Петровна, не переживайте, что Громовой неправильное время сказали, она сама должна была ваши часы проверить, ей за это деньги платят.

– И то верно!

Надежда в задумчивости попрощалась с соседкой и вернулась к себе в квартиру. Что же это получается?

Без двадцати двенадцать Мария Петровна услышала у соседей крики, причем что-то в этих криках было такое, что она сначала подумала, что это по телевизору фильм идет. Почему ей так показалось? Во-первых, крики могли быть ненатуральными, наигранными, с неестественными интонациями, как в телесериалах. Во-вторых, сам звук мог идти не с разных сторон, как это бывает, когда ругаются два человека, перемещаясь по квартире, а из одной точки – из телевизора. И в-третьих, сам тембр звука, издаваемого телевизором, отличается от тембра человеческих голосов.

Итак, допустим, кто-то без двадцати двенадцать включил в квартире Березиных и поставил на видеомагнитофон кассету с заранее записанным скандалом. Запись продолжалась одиннадцать с половиной минут, потом закончилась, и примерно столько времени слышались крики из квартиры убитых, и столько времени на кассете от начала записи до конца пленки. Затем кассету сматывают на начало использованного куска и включают запись. Зачем? Это очевидно. Чтобы стереть записанный скандал. Но почему же убийца (а манипуляции с кассетой производил, конечно, тот, кто убил Березиных), почему же убийца не унес с собой кассету? И это очевидно. Потому что его в это время в квартире Березиных уже не было. Выходить из квартиры, когда в ней так жутко кричат, самоубийство: соседи могут выбежать на лестничную площадку и увидеть незнакомца. Значит, уйти он должен был раньше, по возможности, – значительно раньше. Тогда – как же он провернул всю операцию с воспроизведением сцены между супругами, впоследствии затертой?

Надежда, несмотря на свое высшее техническое образование и большой опыт инженерной работы, не слишком хорошо разбиралась в современной бытовой технике, поэтому с решением загадки пришлось подождать до вечера, когда вернулся с очередной халтуры ее муж, Сан Саныч. Не дав ему даже толком отдохнуть и поесть, она огорошила его вопросом:

– Саша, представь, что ты хочешь уйти из дома и оставить на видике кассету, чтобы она проиграла какую-нибудь запись, а потом затерлась. Ну, я плохо объясняю, но ты, наверное, понял.

Сан Саныч абсолютно не удивился вопросу и ответил, как обычно, неторопливо и обстоятельно:

– Ну, я ставлю кассету с нужной мне записью, – кстати, если я хочу, чтобы запись пошла не сразу, и если запись не очень большая, я кассету поставлю на начало, а запись помешу ближе к концу. Кроме того, я программирую магнитофон так, чтобы он через точно рассчитанное время включился на запись. Тогда кассета воспроизводится, – сначала пустая часть, потом – моя запись. Затем она доходит до конца и тут же начинает автоматически перематываться назад. Во время перемотки включается заложенная мной программа записи, перемотка прекращается и начинается запись телепрограммы, которая сотрет ту, предыдущую запись. Главное, точно рассчитать время…

Надежда слушала его восхищенно, с горящими от возбуждения глазами. Когда он закончил объяснения, она воскликнула:

– Я всегда знала!

– Что ты всегда знала?

– Я всегда знала, что мой муж – технический гений, и не только технический, а и вообще… Именно так он все и сделал!

Муж мгновенно напрягся и посерьезнел.

– Надежда, отвечай немедленно, что случилось?

– Ничего не случилось, дорогой, сейчас я тебя буду кормить, извини, что я к тебе сразу с вопросами…

– И кто такой он?

– Какой-такой он? Ах, этот? Убийца.

– Надежда, когда у тебя так горят глаза, я знаю, что ты опять влезла в какую-то историю.

– Да никуда я не влезла, не волнуйся, я абсолютно ни причем, только у нас на площадке произошло убийство, двойное.

Сан Саныч чуть не подавился.

– Как? Двойное убийство? Кого же убили-то?

– Да вот эти новые соседи, Березины, которые ремонт делали.

– А-а-а, – оживился муж, – тот самый ремонт, который тебе спать не давал, которым ты меня постоянно донимала! Теперь ты поняла, к чему все эти ремонты приводят?

– Ну, Сашенька, не в ремонте же дело. И вообще милиция считает, что их никто не убивал, что они сами друг друга убили, то есть Геннадий из ревности убил жену, а потом сам себя.

– Да не из ревности он, а потому что она еще один ремонт захотела!

– Ну, перестань, не шути так.

– А что это ты кассетой интересуешься? Подожди-подожди, сам догадаюсь. Ты им давала какую-то нашу кассету?

Она кивнула головой, но как-то неуверенно.

– Что, не нашу, чужую?

Она зажмурила глаза и закивала головой сильнее.

– Что, ту, которую я у Пашки Соколова взял на неделю всего?

– Саша, но я же не знала, что их убьют! А они взяли и… и кассета пропала. А я вытащила из их видика совершенно постороннюю кассету, там и была эта запись, вот я и заинтересовалась.

– И сделала выводы, что соседей кто-то убил? Господи, ну зачем?

– Откуда я знаю, зачем в наше время людей убивают?

– Я говорю, зачем ты опять начинаешь что-то расследовать, когда тебя об этом никто не просит! Отнеси кассету в милицию или следователю и не лезь в это дело.

– Ни за что! Кстати, знаешь, кто там всем заправляет, следователем по этому делу кто? Угадай с трех раз!

– Неужели Громова?

– Ну вот, сразу догадался, не зря я подозревала, что у тебя с ней роман.

На этот раз муж действительно подавился.

– Ты что, с ума сошла? Да у меня о ней воспоминания самые неприятные остались!

– А ты хочешь, чтобы я ей кассету отнесла? Да она еще привяжется, станет допрашивать, не пойду я к ней ни за что!

– Ну ладно, но дай слово, что больше ни во что вмешиваться не будешь.

– Да во что мне вмешиваться? Люди они мне совершенно посторонние, что случилось, то случилось. А вот интересно, Саша, кто же теперь в этой квартире жить будет?

– Да тебе-то какая разница? И вообще, Надежда, я тебя еще за кассету не отругал.

– Сашенька, я раскаиваюсь! Больше никогда никому ничего чужого давать не буду.

Четверг, 25 марта

Наутро мы с Борькой проспали. Ему было на работу не надо. А я сорвалась как сумасшедшая, не позавтракав. Он опять не успел спросить меня, что же, собственно, со мной происходит. Почему я нервничаю, рыдаю по ночам и заставляю его следить за какими-то подозрительными личностями.

На работу я опоздала, все уже узнали последние новости, и теперь Наталья с Серегой хором сообщили мне интересное.

Витька всю ночь не спал – потеря пятидесяти тысяч не давала ему покоя, – и пришел на работу помятый, зеленый, как всегда, злой, но со свежей идеей. Он решил выколотить эти деньги или хотя бы их часть из страховой компании. Мы в этой страховой компании застраховались в свое время от разных мелких неприятностей вроде пожара или наводнения, и от серьезных вещей, таких, как ограбление или кража со взломом, и от такого непонятного бедствия как финансовый риск.

Конечно, пропавшие деньги были «черные», незаконные, но в наше время пропавшими законными деньгами занимается законная власть, а незаконными – незаконная, и эту самую незаконную власть уважают и боятся все. Короче, надо было обращаться к «крыше». «Крыша» – это Витькина епархия, Витькина стихия. Он так хорошо разбирается во всех этих «тамбовских», «казанских», и прочих, различает их чуть ли не по марке машины, говорит с ними на их языке, что иногда мне кажется, что в нашей фирме он по недоразумению.

Вот и сейчас он заперся в своем кабинете и вступил в какие-то длительные переговоры на блатном жаргоне, исход которых его, по-видимому, очень воодушевил.

Затем он позвонил в страховую фирму и наглым тоном предъявил им иск на всю сумму потери. Те, видимо, от такого нахальства сначала совершенно опешили, а потом пришли в себя и сказали, что приедут поговорить. Все в офисе приуныли – не иначе, как грядет серьезная разборка. Один Витька ходил довольный, как пионер в предвкушении праздника.

Через час на улице перед офисом нашей фирмы остановились три машины – «триста двадцатый» «мерседес» шефа страховой фирмы и два джипа «чероки» его «крыши».

Президент со своим личным охранником и приближенным юристом прошли в офис, уселись за стол и начали выкладывать документы, а отморозки из джипов со скучающим видом расположились вокруг здания в ожидании развития событий.

Президент кивнул юристу и тот начал красивую песню о том, как мы неправы в своих необоснованных притязаниях, и как нам придется пойти на значительные финансовые жертвы, чтобы загладить свою вину и оплатить сегодняшний дорогостоящий визит.

Витька ответил им, что не понимает, почему сегодняшний визит такой дорогостоящий – чай, не на Канары приехали, – и ненароком посмотрел на часы. В окно хорошо было видно улицу перед офисом, и мы увидели, как к нашим дверям подъехал скромненький бежевый «жигуленок» четвертой модели. Из «жигуленка» вылезли два невзрачных мужичка в затрапезных пальтишках и, не оглядываясь, потопали к нашим дверям. Боец у дверей разлетелся с явным намерением сожрать их вместе с верхней одеждой, но те что-то ему показали, и он сразу заметно уменьшился в размерах и отошел от двери.

Двое из «Жигулей» вошли в офис, один задержался в дверях и жестким тоном приказал бойцу страховщиков привести бригадира; тот побежал выполнять, как дрессированная мартышка.

Страховщики смотрели на гостей, ничего не понимая, а Витька довольно потирал руки. Двое сели за стол, не спрашивая разрешения, поздоровались и достали свои удостоверения. Один оказался полковником ФСБ, другой – майором. Страховой шеф заметно поскучнел, юрист стал убирать документы обратно в кейс.

Торопливым шагом вошел бригадир «крыши», подобострастно поздоровался с гостями, те с ним были вежливы, но холодны.

– Пал Аркадьич, – обратился бригадир к полковнику, – я ведь не знал, что вы их прикрываете. Мы же с вами по жизни всегда… типа друзья, мне неприятности не нужны, я еще жить хочу, – и бросил на страховщиков многообещающий взгляд. Я поежилась. Витька явно торжествовал.

– Хочешь, Валентин, хочешь, – полковник смотрел на бригадира очень выразительно, – знаю, что хочешь. Жить все хотят. Теперь ты все понял, собирай бойцов и отбывай на базу. За выезд с него получишь, – он кивнул на страховщика, – в рабочем порядке. Впредь внимательней смотри, куда тебя приглашают. Это хорошо, что я тебя лично знаю, знаю, что ты парень аккуратный и лишнего себе не позволяешь, а то ведь на большие неприятности можно нарваться.

– Все понял, Пал Аркадьич, все понял. Меня здесь уже нету, – пятясь задом, бригадир вылетел из офиса, как пробка из бутылки шампанского, бойцы попрыгали в джипы и испарились.

Страховой шеф сидел бледный и растерянный. Полковник Павел Аркадьевич достал из кармана калькулятор и показал его страховщику:

– Видел? Это калькулятор для предварительных расчетов. А для окончательных будет калькулятор Калашникова. Так вот, чтобы до окончательных расчетов дело не доводить, с тебя предварительно причитается шестьдесят тысяч зеленых.

– Почему шестьдесят-то? Утром шел разговор о пятидесяти!

– Это было утром. А с тех пор много чего случилось. Ты сюда приехал? Приехал. Валентина с его отморозками приволок? Приволок. Мне беспокойство причинил? Еще какое. Ты что думаешь, мне приятно твою рожу видеть, думаешь, разговор с Валентином мне ничего не стоит? Вот и плати, мил друг. За все в этой жизни приходится платить, и это еще большая удача, если – деньгами. Вот так вот. И больше я тебя не задерживаю. Свободен. На сегодня. Деньги – завтра. И никаких фокусов.

Страховщик, к этому моменту совсем позеленевший, вскочил и мгновенно исчез вместе со своими приближенными. Полковник повернулся к Витьке, сияющему от удовольствия:

– Ты тоже не больно-то сверкай. За тебя люди хорошие попросили, вот и вся радость. А так ты никто и звать никак. Завтра этот деятель тебе принесет шестьдесят, – двадцать нам, сорок себе оставишь. Больше ко мне не обращайся, у меня и без тебя дел хватает.

Витька посерьезнел.

– Конечно, Павел Аркадьевич, я все понимаю, не вчера родился. Большое вам спасибо.

– То-то. Ну, будь.

Эфэсбешники поднялись и с деловым и серьезным видом покинули офис. Витька окинул всех присутствующих торжествующим взглядом петуха на насесте: знай, мол, наших! С какими я людьми знаком!

На этом все закончилось. Витька ходил радостный до конца дня, к вечеру я решилась, зашла к нему в кабинет, села и спокойно сказала:

– Витя, как я понимаю, инцидент исчерпан. Деньги ты вернул, так что разойдемся красиво. Я увольняюсь, можешь расчетные мне не платить.

– С чего это вдруг? – Витька аж подскочил на месте. – Какое к тебе отношение имеет то, что я деньги вернул? Это я сам постарался, знакомства у меня нужные есть. А за тобой долг – пятьдесят тысяч баксов. Я тебе срок две недели когда поставил – вчера? Значит, на сегодня уже тринадцать дней осталось.

Ну и Витька, ну и жох! Еще пятьдесят тысяч хочет получить, нажиться на этом деле! Я разозлилась, но держалась пока в рамочках.

– А не пошел ли бы ты, Витя, куда подальше, – сказала я, выражаясь Витькиным языком, надеясь, что так он скорее поймет. – Денег этих у меня нет, взять их негде, тебе возместили почти все, фирма твоя теперь не разорится, так что давай уж по-мирному расстанемся. Тебе со мной ссориться резону нет: если устроишь мне что-нибудь, то милиция тобой точно заинтересуется – они там еще с Лериной смертью не разобрались, а тут еще один труп будет. А что ты меня Лешкиной смертью пугал, так ты, Витюша, можешь свои угрозы засунуть кое-куда. Чтобы их осуществить, такие деньги киллеру платить надо, а я ведь тебя очень хорошо знаю, ты, Витюша, скупердяй, каких мало, за лишние сто баксов удавишься.

– Ишь как заговорила, осмелела, а я с тобой и связываться не буду. Деньги я получил, это верно, правда придется десять тысяч эфэсбэшникам отдать, ну да ладно. А про тебя я шепну несколько слов ребятам из страховой компании, и они все из тебя вытрясут, до копейки.

Вот тут я рассвирепела окончательно, и мне стало море по колено.

– Ах, так? А знаешь, что я этим ребятам из страховой компании расскажу? Что деньги эти были не у Леры, а у меня, что, когда Лера пропала, я сразу тебе позвонила, а ты велел мне сказать, что деньги были у Леры и что они пропали, а сам быстро подъехал и все деньги у меня забрал. И все, больше они от меня ничего не добьются.

А дальше твое слово против моего, у Л еры не спросишь, она уже на том свете. А кто твою Леру пришил, я понятия не имею, может, жена твоя киллера наняла, надоело ей, что ты по бабам шляешься.