– Надо думать, – неохотно согласился он, – вообще-то журналист он был хороший, дело свое знал. Он раскопал на меня компромат и попросил о встрече, а встретившись, назвал пену. Знаешь, какую? Он хотел половину, половину всего, что имел я! За что? Я все устроил, я рисковал, это была моя идея, а этому за что? Но, в конце концов, дело даже не в деньгах. Шантажисты – страшный народ, им все мало. Стоит заплатить один раз, и все. Ты на крючке. Но я бы не решился, если бы он так не вел себя… Когда я вытаращил глаза, узнав сумму, он, усмехаясь, сказал, что за каждый день промедления будет набавлять по десять процентов. Счетчик он, видите ли, включил! Сволочь! Тогда я сказал ему, что деньги на даче у моего компаньона. Он поверил, он никак не думал, что я смогу… сделать то, что сделал, ведь мы ехали по городу у всех на виду. Он не верил до последней секунды. Когда я попросил его остановиться, – я схватился за сердце, полез в карман за валидолом, – он был совершенно спокоен, смотрел на меня, усмехаясь: «Горите на работе, совсем здоровье не бережете», – и когда я ударил его, он был так удивлен…. он не испугался, а просто удивился. А я смотрел, смотрел, как гаснут его глаза, как жизнь уходит из них по капле. Я слушал его пульс, а когда сердце остановилось, дождался когда шоссе опустело и выбросил его из машины, а сам доехал до станции, оставил его машину в укромном месте и вернулся в город в битком набитой электричке. Никто не заметил меня. Самое безопасное – быть в толпе, в толпе все анонимны.

– А остальные? За что ты убил остальных?

– Остальные? Я должен был обезопасить себя. Лифарев знал все, что знал журналист, – еше бы, ведь его подпись стояла на всех бумагах, связанных с теми очистными сооружениями. Рыльце у него было в пушку, но, узнав о смерти Подрезова, он занервничал и мог наделать глупостей. Что может быть опаснее испуганного человека? Мне пришлось это сделать на всякий случай, я не мог рисковать.

– А Лариса? И этот, Ладуненко?

– Они тоже были опасны. Ларисина фирма имеет право официально заверять переводы, их документы признают юристы в любой стране. Подрезов у нее побывал, и эта дура много чего ему наболтала, сумел он ее разговорить, действительно журналист был хороший. Потом она бы сообразила, что я мог быть причастен к его смерти. Пришлось ее… из окна, но не жалко – редкостная была стерва!

– За это не убивают. И не тебе решать, кто достоин жизни, а кто – нет.

Казалось, он не слышал моих слов, он прислушивался только к чему-то внутри себя и продолжал говорить:

– А шоферу просто не повезло. Он нас с Подрезовым просто несколько раз возил на своем микроавтобусе. А нас ничего не должно было связывать. Я же говорю – ему просто не повезло. Он, конечно, о наших делах ничего не знал.

– А Ольга? За что же ты убил Ольгу? Ведь ты и ее – тоже?

– Да, Ольга… Не женщина – чистый бриллиант. Абсолютно никаких чувств, сплошной голый расчет. За деньги согласна была на что угодно. Правда, платил я ей немало. Мы познакомились с ней давно, еще до тебя. Переносить Оленьку в больших количествах было невозможно – на таких женщин у меня идиосинкразия. Думаю, что у многих мужчин – тоже. Мало кто из мужчин согласится заниматься любовью с помесью кобры и пираньи. Но когда я встретил тебя… – в его голосе послышались мечтательные нотки. – Вы с ней прекрасно дополняли друг друга. Твоя невинность и такая трогательная неопытность… После тебя я ехал к ней, и наоборот.

– Мерзавец! – Я изловчилась и укусила его в щеку, но маска была слишком плотная, и он не пострадал, зато больно дернул меня за волосы.

И этого человека я любила. Я замирала от одного звука его голоса, готова была отказаться от всего, чтобы побыть с ним лишнюю минутку. Полно, да любовь ли это? Может быть, это был кошмар, наваждение, морок? Жалкая идиотка, как я противна самой себе!

Максим под маской засмеялся.

– Боже, даже в самые последние минуты своей жизни женщина не может не ревновать!

– Ревность тут совершенно ни при чем. Я поражена нагромождением совпадений.

– А-а… Да, ведь Ольга была когда-то замужем за твоим жирным приятелем. Который тебе нравится, – добавил он ехидно. – Да, мир тесен, как говорили инквизиторы. Кстати, единственное сильное чувство, которое мне удалось заметить у Ольги, – это ее ненависть к бывшему мужу. Просто надо даже уметь – так опротиветь! Что он ей сделал, не знаешь?

– За что ты ее убил?

– Она много знала. Мы с Подрезовым и с Лифаревым встречались в ее квартире, она была в курсе многих моих дел и становилась опасна.

– Но ведь я про тебя ничего не знала, за что ты хочешь убить меня?

– Ты сама знаешь.

– Не имею ни малейшего представления!

– Не надо со мной играть! Ты видела, как я садился к нему в машину, тогда, в тот день, в субботу, когда я выбросил этого подонка там, на шоссе. Это было всего за полчаса до его смерти. Хоть ты и полная дура, но наверняка догадалась! Какой свидетель мог быть опаснее тебя!

– Но, Максим, – сказала я как можно мягче и даже, преодолев сопротивление, назвала его по имени, – но, Максим, ты же знаешь, что я близорука… Тебя я, конечно, узнала, узнала по походке, по характерным жестам, просто потому, что тебя я не могла не узнать, но кто был в машине – я не видела!

Он отшатнулся от меня, выпустил мое плечо и закричал тонко и страшно:

– Не видела? Значит, все зря… Но теперь уже поздно, все равно поздно, теперь ты все знаешь… Да, в конце концов, какая разница…

– Да, – подхватила я с ненавистью, – какая разница, четыре трупа или пять? Одним убийством больше, одним меньше!

Он пришел в себя и снова шагнул ко мне с ножом в руке. И тут у него за спиной я увидела Алика. Его лидо было искажено страхом за меня. Не веря своему счастью, я постаралась, чтобы на лице у меня ничего не отразилось. У меня появился шанс, хотя где ему, такому рыхлому и неспортивному, справиться с вооруженным убийцей. Я отвела от него глаза и заговорила быстро, умоляя Максима пощадить меня, не трогать, вспомнить, как мы были счастливы… Не помню, какую чушь я несла. Максим был взвинчен, возбужден и не замечал ничего вокруг.

Алик осмотрелся в поисках тяжелого предмета – это заняло не больше секунды. Он схватил доску, оставленную ремонтниками, и изо всех сил ударил ею ненавистного пингвина. Удар пришелся по спине и по шее; убийца покачнулся, повернулся к Алику и пошел на него, размахивая ножом. Алик несколько раз ударил его доской и выбил нож у него из рук, тот вскрикнул и побежал. Когда он выскочил в коридор, Алик хотел было броситься за ним, я тоже, но вдруг покачнулась и упала на пол. Алик подскочил, поднял меня, с тревогой заглянул в лицо:

– Маринка, ты ранена? Что это? – Он показал мне свою окровавленную руку, которой только что прикоснулся к моей шее.

– Ничего, Алик, это просто царапина, скорее за ним.

Мы выскочили за дверь и заметили в конце коридора неуклюжую фигуру пингвина. Он бежал медленно, видно ему мешал неудобный костюм. Потом он свернул в дальнюю комнату. Когда мы добрались до нее, то увидели, что «пингвин» стоит посреди комнаты и во всей его позе была какая-то растерянность и испуг. Он вертел головой, как будто не понимал, где он и что здесь делает, и поднимал свои руки-крылья, с удивлением их разглядывая. Увидев Алика, подбегавшего к нему, размахивая доской, пингвин вскрикнул и попытался убежать – неуклюже, как настоящий пингвин, переваливаясь и спотыкаясь. Он побежал от Алика в единственном свободном направлении – к окну. Я ахнула – окно было распахнуто настежь, подоконник очень низкий…

– Стой! – крикнул Алик и остановился сам, давая понять, что не будет преследовать «пингвина».

Но «пингвин», не оглядываясь и не тормозя, с разгону перевалился через подоконник и с громким криком полетел вниз. Алик застыл посредине комнаты. В наступившей тишине я услышала только стук упавшей на пол доски.

Все поплыло у меня перед глазами, я видела перед собой только лицо Алика. Он спас меня от смерти, не смотря на то, что я ему наговорила ужасных вещей. Вместо того чтобы бежать от меня без оглядки, он, не подумав, что я сумасшедшая, прибежал меня спасать. Жалкая слепая дурочка, как я могла подумать такое про Алика! Что я наделала!

Я подошла к нему, шатаясь:

– Прости меня, прости!

По щекам текли слезы, руки тряслись. Комната наполнилась народом, вокруг бегали и суетились какие-то люди, я ничего не замечала, только прижималась к Алику и повторяла как заведенная:

– Прости меня!

Он ничего не отвечал, только обнимал меня крепко и гладил по голове. Как-то незаметно мы оказались у окна, Алик пытался посмотреть вниз, но так, чтобы я этого не заметила. Но я почувствовала, когда он вытянул шею, и повернулась тоже. Внизу лежала черно-белая масса. Присмотревшись, я заметила бурую лужу вокруг головы мертвого «пингвина».

– Господи! – Я опять вцепилась в Алика.

– Не смотри, милая, не надо.

Он говорил со мной очень ласково и спокойно. Там, внизу, уже стояли машины милиции и «скорой помощи», приходили и к нам наверх какие-то люди, пытались меня о чем-то спрашивать, но я вцепилась в Алика и только мотала головой. Потом нас отвели в кабинет директора фирмы, прислали врача, он хотел сделать мне укол, но я не далась, так что он только заклеил пластырем царапину на шее. Алик попросил принести воды, а сам терпеливо объяснил мне, что нужно ответить на вопросы милиции, и тогда нас отпустят, и он отвезет меня домой.

– Не хочу домой, я с тобой, – заплакала я.

– Ну хорошо, хорошо, – но сейчас ты должна рассказать все людям из милиции.

И я рассказала, что то, что лежит там во дворе в дурацком костюме пингвина, является на самом деле Максимом Костровым, депутатом от партии «зеленых». Он хотел меня убить вот этим ножом, да, который тут лежит. И признался мне в убийстве еще четверых человек, нет, даже пятерых. Он убил журналиста Подрезова, потому что тот его шантажировал, а потом уничтожал свидетелей – Ларису Гребенюк, потому что она знала про из общие с Подрезовым дела, Подрезов расспрашивал ее про Максима; Ивана Ладуненко, потому что тот случайно видел его вместе с Подрезовым, потом Лифарева, с помощью которого Максим прокручивал свою грандиозную аферу с деньгами на очистные сооружения. И уже потом он убил Ольгу Головко, свою любовницу, на квартире которой он встречался с Подрезовым. Таким образом, он устранил всех, кто в нашем городе так или иначе мог связать его с убийством журналиста Подрезова.

– Если у вас нет вопросов, то можно нам уйти?

Милиционер ответил, усмехаясь, что у него миллион вопросов, и не только у него, но он видит, в каком я состоянии и подождет до завтра, тем более что сейчас уже ночь, пусть только я скажу, а за каким, простите, чертом, Кострову понадобилось убивать меня, чем я-то ему помешала?

– Он вбил себе в голову, что я видела его, когда он садился в машину к Подрезову за несколько часов до убийства.

– Вы действительно его видели?

– Его – да, но больше никого. У меня не очень хорошее зрение. Максима я узнала, потому что он был мне знаком, но больше никого не увидела.

– А он не знал, что у вас плохое зрение?

– Не знал, я никогда не носила при нем очки.

Опер только махнул рукой и не стал спрашивать, почему. Только тут до меня дошло, что за всеми трагическими случайностями, которые произошли со мной за последние несколько недель, стоял Максим. Сколько раз за последнее время я могла умереть!

Тяжеленная металлическая стойка в архиве под библиотекой, которая, по образному выражению нашего проректора по хозяйственной части, сто лет на месте стояла, а Мариночка бежала, коленочкой задела, стоечка упала и разбилась! Кстати, за это я ему при случае отомщу.

Потом какая-то машина с затененными стеклами там на стройке явно хотела меня сбить. Потом случай в лифте. Сосед Борис спас мою жизнь, прикоснувшись к кнопке протезом. Если бы я нажала ее пальцем, хватануло бы током насмерть!

И потом, когда мы были с Максимом наедине в той квартире. Ведь он собирался меня убить. Если бы судьба не подсказала мне наговорить ему с три короба про то, что я проболталась сестре о нашем свидании, мне бы точно не уйти из той квартиры живой. Господи, и как же я подставила бедную Аньку! Ведь он мог убить и ее, тогда Дашка осталась бы сиротой. От этих мыслей меня начала бить крупная дрожь и я опять прижалась к Алику, стуча зубами. Опер понял, что больше он от меня ничего не добьется. И велел врачам из «скорой» везти меня в больницу. Я вцепилась в Алика и оторвать его от меня мог только подъемный кран.

– Не бойся, Маришка, поедем, я все улажу, – шепнул он мне.

Нас погрузили в машину, но по дороге Алик уговорил врача подбросить нас до его дома, потому что в свой я ехать отказывалась, а к нему в центр было близко. Видя, что я не бьюсь головой о стену и могу идти своими ногами, врач согласился.

У Алика в квартире со мной началась форменная истерика, очевидно, при посторонних я еще могла держать себя в руках, а тут силы оставили меня окончательно. Я заставила Алика включить свет во всей квартире и все равно не могла остаться одна в комнате ни на минуту – мне казалось, что сейчас из-за угла выскочит ужасный пингвин и бросится на меня с ножом. Даже когда я смывала остатки косметики в ванной, я оставила дверь полуоткрытой, и Алик дежурил в коридоре. Он не растерялся от всего случившегося и первым делом заставил меня позвонить домой. Я смогла поговорить только с тетей Надей и попросила ее урегулировать вопрос с моими домашними. Тетя Надя еще немного побеседовала с Аликом, он коротко обрисовал ей ситуацию.

Алик напоил меня чаем, причем я согласилась пить, только когда он сидел рядом. Чай помог, но ненадолго, потому что вскоре я опять начала трястись и беспрерывно повторять: «Прости, прости меня!»

Был третий час ночи, и Алик попробовал уложить меня в постель. Я не возражала, но только здесь, с ним, одна в комнате я спать отказывался. Не знаю, сколько раз за эту ночь он пожалел, что не отправил меня в больницу, мне он про это впоследствии не говорил, но признался, что, когда я прижалась к нему, целовала и так жалобно просила не оставлять меня одну, он не выдержал и немножко потерял голову. Представляю, какой ужасный у меня тогда был вид, и только такому сердобольному человеку, как Алик, могла прийти в голову мысль заняться со мной любовью, а может, он это сделал от отчаяния. Тем не менее это действие возымело желанный эффект – я немного успокоилась и перестала трястись и плакать. Но заснуть ему я все равно не дала до самого утра, так что ему пришлось применять свое успокаивающее средство еще два раза.

Мы все-таки немножко поспали, а когда проснулись поздним утром, у нас началась странная жизнь. Я была спокойна и послушна, но только рядом с ним. И делала только то, что говорил мне Алик. Звонили из милиции, требовали привезти меня на допрос. Я категорически отказалась, Алик выпросил у них трехдневную отсрочку. Приезжала тетя Надя, привезла мои вещи, я к ней даже не вышла, но она не обиделась. Алик попросил тетю Надю сходить в магазин и принести нам продукты, потому что о том, чтобы я выпустила его на улицу, не могло быть и речи. Первый день мы все делали вместе. Вместе готовили еду, вместе мыли посуду. Ему надо было работать, поэтому я садилась на диване и делала вид, что читаю, а сама смотрела на него сзади. Больше всего на свете мне хотелось стать собакой, подойти и положить голову ему на колени. На третий день я немного оживилась, решила заняться уборкой и даже смогла остаться ненадолго одна на кухне и в ванной. Вечером опять звонили из милиции, вызывали меня на утро. Я опять расплакалась и испугалась. Видя, что все его усилия привести меня в норму могут пойти прахом, Алик от отчаяния позвонил следователю Громовой. Не знаю, как уж ему удалось ее уговорить, но на следующий день оперы приехали к нам домой. Мы уселись на кухне, я даже приготовила кофе. Один был мой знакомый Дима, а второй постарше и посолиднее, звали его Владимир Петрович.

Они внимательно выслушали мой рассказ о той ночи на маскараде, потом старший с сомнением пожал плечами и сказал, что в крови разбившегося насмерть человека обнаружено столько наркотика, что непонятно, как он ходил и говорил.

– У вас не создалось впечатление, что он был под наркотиком?

– Все было так ужасно, у меня создалось впечатление, что он сумасшедший, но может, это был наркотик, я плохо в этом разбираюсь.

Дальше из нашего разговора я поняла, что ничего не подтверждает моих слов. Максим мертв, и только Алик видел, что он пытался меня убить. Все остальное я со страху могла и придумать, во всяком случае, по лицам этих оперов было видно, что они мне не очень-то верят. Я незаметно придвинула свой стул поближе к Алику, потом сказала:

– Но ведь у вас есть покойник, Максим Костров, депутат Госдумы, должны же вы расследовать его смерть, и вообще, как он здесь очутился. Он говорил, что у него тут дела, стало быть, он находился в командировке?

Старший опер как-то странно посмотрел на меня и сказал, что Громова посылала запрос в Москву на предмет местонахождения депутата Кострова и оттуда ответили, что Костров в отпуске по семейным обстоятельствам в связи с болезнью сына, и что они с женой повезли сына в Египет срочно купаться в Красном море. Требовать каких-либо дополнительных сведений Громова не решилась, потому что не имеет никаких доказательств, кроме моего утверждения, что это был Костров, да и то я же сама признаю, что не видела его лица, а только слышала голос.

А труп, сказал далее опер, опознать нет никакой возможности, потому что лицо разбито вдребезги, вся голова – сплошная каша. При этих его словах у меня перед глазами все поплыло, и я чуть не грохнулась со стула. Оперы помогли Алику привести меня в чувство и ушли.

Я сидела на диване и так долго молчала, что Алик забеспокоился. Он решил, что у меня наступила обратная реакция – раньше я плакала и боялась, а теперь буду сидеть, тупо смотреть в одну точку и молчать часами.

– Солнышко, поговори со мной, – ласково попросил он.

Его голос действовал на меня благотворно, к тому же сейчас он был единственным близким мне человеком, поэтому я тяжело вздохнула и потерлась щекой о его плечо.

– Алик, что же это такое? Ты тоже считаешь меня ненормальной и веришь, что все это я выдумала со страху?

– Это не так, ни я, ни они так не считают, просто все очень запуталось, но милиция обязательно разберется.

– Послушай, прекрати говорить со мной таким жалостливым тоном, я прекрасно отдаю себе отчет в своих словах. Они говорят, что Максима здесь вообще не было, но ведь я виделась с ним и не один раз. И все эти покушения на меня – неужели ничего нельзя доказать? Мы были с Максимом два раза в ресторане, там нас могли видеть.

– А ты помнишь, где находятся эти рестораны?

– Нет, не помню, когда меня везут на машине, я не запоминаю дорогу. Но квартиру, ту самую квартиру у черта на куличках, я смогла бы найти. Это в Купчине. Я помню остановку автобуса и как идти к дому. Третья парадная, квартира на четвертом этаже вот так, наискосок. Ведь можно же хозяйке предъявить его фотографию?

Только Алик порадовался, что я рассуждаю здраво, как я опять расстроилась и начала плакать. Он махнул рукой и сказал, что по сведениям Громовой Максим Костров будет находиться в отпуске еще две недели, а там, так или иначе, все разъяснится.

Мы прожили эти две недели в каком-то нереально призрачном мире. Я уже не боялась входить в темную комнату, меня не преследовал во сне страшный человек в костюме пингвина, но из дому я могла выходить только ненадолго вместе с Аликом. Одну в квартире он меня тоже старался не оставлять, поэтому за готовыми переводами приезжали его сослуживцы.

Вообще Алик перенес эти две недели стоически. Что бы я ни устраивала, он был со мной неизменно терпелив и ласков. Он не утешал меня пустыми фразами типа: «Все прошло, не думай об этом, забудь, как страшный сон», а, наоборот, заставил меня рассказать ему все до мельчайших подробностей, начиная с того, как я увидела Максима, садящегося в чужую машину, и до самого конца, до страшного пингвина. И всю историю моего знакомства с ним, с Аликом, он тоже заставил меня проговорить. И хоть мне было ужасно стыдно, что я считала Алика монстром и убийцей, но после этих разговоров мне становилось легче. Беседовали мы преимущественно ночью, лежа в объятиях друг друга, когда отдыхали от более интересных занятий. Я наконец узнала, что значит любить одного-единственного мужчину, который принадлежит только тебе. Нам было хорошо вдвоем, ведь он был такой нежный и прежде всего думал обо мне.

Так прошло почти две недели, а потом в воскресенье ему позвонила знакомая и пригласила на вечеринку по случаю своего дня рождения. Алик сказал, что придет не один. Вначале я растерялась, идти не хотелось, но оставаться одной в пустой квартире тоже не хотелось. А Алику очень хотелось пойти, я это видела. В конце концов, я взяла себя в руки и согласилась. Это была компания его бывших однокурсников по университету. Я почистила перышки и постаралась выглядеть как можно лучше, чтобы Алику не было за меня стыдно. Все время, пока я сидела перед зеркалом, я уговаривала себя, что пора выходить на люди, что Алик не может сидеть со мной вечно дома, у него дела, работа и т. д. Умом я все это понимала, но на деле отчаянно боялась, что сорвусь.

– Маринка, иди-ка сюда! – позвал меня Алик.

Он стоял посредине комнаты и растерянно смотрелся в зеркало на дверце шкафа. На нем были белая рубашка и брюки, те самые, в которых он был со мной в театре. Алик с изумлением поддерживал застегнутые брюки руками, иначе они с него просто упали бы. Я подошла и проверила – между животом и поясом брюк свободно проходили два кулака.

– Так это значит, что я похудел? – спросил он меня дрожащим голосом, не веря своему счастью.

– Выходит, так. Я это давно заметила, но не хотела тебя обнадеживать. Весы у тебя есть?

Он взвесился, и оказалось, что он похудел на пятнадцать килограммов.

– Чудеса! Ведь я уже потерял надежду.

– А что такого? Мы с тобой две недели или чуть больше? Значит, каждый день по килограмму, отличный результат. Кстати, у тебя есть другие брюки, поменьше? В этих ты, как Олег Попов.

Нашелся костюм, который давно уже был Алику безнадежно мал, а теперь оказался в самую пору, даже пуговицы на пиджаке пришлось переставлять. Алик одевался и повязывал галстук перед зеркалом, и я вдруг увидела, какой он симпатичный… Глаза на похудевшем лице уже не заплывали, а оказались большими, темными; волосы отросли, и шрам на затылке не был виден. К тому же у него была очень хорошая, чуть смущенная улыбка. Осознав все это, я заранее почувствовала ревность ко всем женщинам, которые сегодня будут сидеть с ним за одним столом.

Приятельница Алика жила в шикарной квартире возле метро «Московская». Четыре или пять огромных комнат, везде очень чисто и красиво. Муж у приятельницы был не то чтобы сильно крутой, но и не бедный человек. Он находился в командировке в Штатах, и вспомнили про него за весь вечер всего один раз, когда кто-то предложил поднять тост за человека, который вырастил и взлелеял такую красавицу. Эта Виктория была интересная, но уж слишком яркая и шумная. Еще в прихожей она смачно расцеловалась с Аликом, правда, со мной поздоровалась тоже очень приветливо. Она наговорила Алику кучу комплиментов, и все обнимала его и поглаживала по плечу, но шестым чувством я поняла, что опасаться мне следует не ее.

Там была одна… Ее звали Лена. Едва взглянув друг на друга, мы поняли все.

«И не надейся, что ты сможешь его у меня отобрать!» – сказала я ей глазами.

«Да мы с ним были близки, когда тебя еше и в помине не было!» – ответила она мне тем же способом.

«Что же ты его тогда отпустила? – опять спросила я, на этот раз поднимая брови. – Когда он был толстый и несчастный, он тебя не устраивал?»

«Во-первых, это не твое дело, а во-вторых, мы еще посмотрим, чья возьмет. Старая любовь, как известно, не ржавеет», – последнее предложение она выразила презрительным изгибом губ.

Кстати, надо будет взять на вооружение этот прием. Дальше пошло еще хуже. За столом был общий разговор, но мне казалось, что они разговаривают только друг с другом. Они тут все были выпускники университета, красивые, удачливые, знающие несколько языков. Они все время, как бы машинально, переходили с одного языка на другой, то на английский, то на немецкий, то еще на какой-нибудь, кажется, это был шведский. Все это очень раздражало.

Кто-то включил музыку, меня пригласил танцевать такой невысокий мужичок, уже лысоватый. Он честно пытался развлекать меня разговорами, но я видела, что Алик танцует с Леной, и поняла, что он нарочно попросил этого типа меня пригласить. Во мне все кипело от ярости, но я сдерживала себя из последних сил, так как помнила, что Алик рассказывал про Ольгу, как она устраивала ему публичные сцены, уже когда они были в разводе, и понимала, что второй Ольги он не вынесет – просто убежит от меня навсегда. Наконец этот кошмар подошел к концу. На прощание Виктория с Леной насели на Алика, оказалось, он был у них чуть ли не первый на курсе. Они кричали, что он просто зарывает свой талант в землю – торчит в какой-то переводческой фирме и протирает штаны у компьютера, что ему нужна совершенно другая работа, и уж они этим займутся. В коридоре все опять целовались со всеми, а эта Лена просто повисла на Алике.

Всю дорогу домой я угрюмо молчала, Алик тоже не делал попытки поддержать разговор. Дома я не выдержала и высказалась довольно нелицеприятно обо всей этой компании, а особенно о девицах, которые вешаются на шею чужим мужчинам. Он как-то неопределенно хмыкнул и ушел в ванную. В первый раз за это время мы легли спать, как будто прожили вместе уже сто лет, просто отвернулись в разные стороны и заснули, то есть заснул-то он, а я лежала долго без сна, и во мне бушевали черная ревность и собственнические инстинкты. Заснула я под утро, снились мне, естественно, кошмары, поэтому я встала довольно поздно, да и то проснулась от телефонного звонка. Алик тихонько разговаривал, я сразу поняла, что с ней. Судя по репликам, они договаривались о свидании. Он положил трубку, увидел меня, стоящую в дверях, и слегка поморщился, чуть-чуть, но я-то заметила. Я ему мешаю, еще немного и я начну его раздражать.

– Ты завтракал? – спросила я каким-то не своим блеющим голосом.

– Да, я пил кофе, а теперь мне надо идти.