Из логова змиева,Из города Киева,Я взял не жену, а колдунью.А думал – забавницу,Гадал – своенравницу,Веселую птицу-певунью.Покликаешь – морщится,Обнимешь – топорщится,А выйдет луна – затомится,И смотрит, и стонет,Как будто хоронитКого-то, – и хочет топиться.Твержу ей: «Крещеному,С тобой по-мудреномуВозиться теперь мне не в пору.Снеси-ка истому тыВ днепровские омуты,На грешную Лысую гору».Молчит – только ежится,И всё ей неможется.Мне жалко ее, виноватую,Как птицу подбитую,Березу подрытуюНад очастью, богом заклятою.Я верил, я думал…
Сергею Маковскому
Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец;Создав, навсегда уступил меня року создатель;Я продан! Я больше не божий! Ушел продавец,И с явной насмешкой глядит на меня покупатель.Летящей горою за мною несется Вчера,А Завтра меня впереди ожидает, как бездна,Иду… Но когда-нибудь в Бездну сорвется Гора.Я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна.И если я волей себе покоряю людей,И если слетает ко мне по ночам вдохновенье,И если я ведаю тайны – поэт, чародей,Властитель вселенной, – тем будет страшнее паденье.И вот мне приснилось, что сердце мое не болит,Оно – колокольчик фарфоровый в желтом КитаеНа пагоде пестрой… висит и приветно звенит,В эмалевом небе дразня журавлиные стаи.А тихая девушка в платье из красных шелков,Где золотом вышиты осы, цветы и драконы,С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов,Внимательно слушая легкие, легкие звоны.Ослепительное
Я тело в кресло уроню,Я свет руками заслонюИ буду плакать долго, долго,Припоминая вечера,Когда не мучило «вчера»И не томили цепи долга;И в море врезавшийся мыс,И одинокий кипарис,И благосклонного Гуссейна,И медленный его рассказ,В часы, когда не видит глазНи кипариса, ни бассейна.И снова властвует Багдад,И снова странствует Синдбад,Вступает с демонами в ссору,И от египетской землиОпять уходят кораблиВ великолепную Бассору.Купцам и прибыль, и почет.Но нет; не прибыль их влечетВ нагих степях, над бездной водной;О тайна тайн, о птица Рок,Не твой ли дальний островокИм был звездою путеводной?Ты уводила моряковВ пещеры джиннов и волков,Хранящих древнюю обиду,И на висячие мостыСквозь темно-красные кустыНа пир к Гаруну-аль-Рашиду.И я когда-то был твоим.Я плыл, покорный пилигрим,За жизнью благостной и мирной,Чтоб повстречал меня ГуссейнВ садах, где розы и бассейн,На берегу за старой Смирной.Когда же… Боже, как чистыИ как мучительны мечты!Ну что же, раньте сердце, раньте, —Я тело в кресло уроню,Я свет руками заслонюИ буду плакать о Леванте.Родос
Памяти М. А. Кузьминой-Караваевой
На полях опаленных РодосаКамни стен и в цвету тополяВидит зоркое сердце матросаВ тихий вечер с кормы корабля.Там был рыцарский орден: соборы,Цитадель, бастионы, мосты,И на людях простые уборы,Но на них золотые кресты.Не стремиться ни к славе, ни к счастью,Все равны перед взором Отца,И не дать покорить самовластьюПосвященные небу сердца!Но в долинах старинных поместий,Посреди кипарисов и роз,Говорить о Небесной Невесте,Охраняющей нежный Родос!Наше бремя – тяжелое бремя:Труд зловещий дала нам судьба,Чтоб прославить на краткое время,Нет, не нас, только наши гроба.Нам брести в смертоносных равнинах,Чтоб узнать, где родилась река,На тяжелых и гулких машинахГрозовые пронзать облака.В каждом взгляде тоска без просвета,В каждом вздохе томительный крик, —Высыхать в глубине кабинетаПеред пыльными грудами книг.Мы идем сквозь туманные годы,Смутно чувствуя веянье роз,У веков, у пространств, у природыОтвоевывать древний Родос.Но, быть может, подумают внуки,Как орлята, тоскуя в гнезде:«Где теперь эти крепкие руки,Эти души горящие – где?»Паломник
Ахмет-Оглы берет свою клюкуИ покидает город многолюдный.Вот он идет по рыхлому песку,Его движенья медленны и трудны.«Ахмет, Ахмет, тебе ли, старику,Пускаться в путь неведомый и чудный?Твое добро враги возьмут сполна,Тебе изменит глупая жена».«Я этой ночью слышал зов Аллаха,Аллах сказал мне: «Встань, Ахмет-Оглы,Забудь про всё, иди, не зная страха,Иди, провозглашая мне хвалы;Где рыжий вихрь вздымает горы праха,Где носятся хохлатые орлы,Где лошадь ржет над трупом бедуина,Туда иди: там Мекка, там Медина».«Ахмет-Оглы, ты лжешь! Один пророкВнимал Аллаху, бледный, вдохновенный,Послом от мира горя и тревогОн улетал к обители нетленной,Но он был юн, прекрасен и высок,И конь его был конь благословенный,А ты… Мы не слыхали о послеПлешивом, на задерганном осле».Не слушает, упрям старик суровый,Идет, кряхтит, и злость в его смешке,На нем халат изодранный, а новый,Лиловый, шитый золотом, в мешке;Под мышкой посох кованый, дубовый,Удобный даже старческой руке,Чалма лежит, как требуют шииты,И десять лир в сандалии зашиты.Вчера шакалы выли под горойИ чья-то тень текла неуловимо,Сегодня усмехались меж собойТри оборванца, проходивших мимо.Но ни шайтан, ни вор, ни зверь леснойСмиренного не тронут пилигрима,И в ночь его, должно быть от луны,Слетают удивительные сны.И каждый вечер кажется, что вскореОкончится терновник и волчцы,Как в золотом Багдаде, как в БассореПоднимутся узорные дворцы,И Красное пылающее мореПред ним свои расстелет багрецы,Волшебство синих и зеленых мелей…И так идет неделя за неделей.Он очень стар, Ахмет, а путь суров,Пронзительны полночные туманы,Он скоро упадет без сил и слов,Закутавшись, дрожа, в халат свой рваный,В одном из трех восточных городов,Где вечерами шепчутся платаны,Пока чернобородый муэдзинПоет стихи про гурию долин.Он упадет, но дух его бессонныйАллах недаром дивно окрылил,Его, как мальчик, страстный и влюбленный,В свои объятья примет АзраилИ поведет тропою, разрешеннойДля демонов, пророков и светил.Всё, что свершить возможно человеку,Он совершил – и он увидит Мекку.Любовь
Надменный, как юноша, лирикВошел, не стучася, в мой домИ просто заметил, что в миреЯ должен грустить лишь о нем.С капризной ужимкой захлопнулОткрытую книгу мою,Туфлей лакированной топнул,Едва проронив: «Не люблю».Как смел он так пахнуть духами!Так дерзко перстнями играть!Как смел он засыпать цветамиМой письменный стол и кровать!Я из дому вышел со злостью,Но он увязался за мной.Стучит изумительной тростьюПо звонким камням мостовой.И стал я с тех пор сумасшедшим,Не смею вернуться в свой домИ всё говорю о пришедшемБесстыдным его языком.Укротитель зверей
…Как мой китайский зонтик красен,
Натерты мелом башмачки.
Анна АхматоваСнова заученно-смелой походкойЯ приближаюсь к заветным дверям,Звери меня дожидаются там,Пестрые звери за крепкой решеткой.Будут рычать и пугаться бича,Будут сегодня еще вероломнейИли покорней… не всё ли равно мне,Если я молод и кровь горяча?Только… я вижу всё чаще и чаще(Вижу и знаю, что это лишь бред)Странного зверя, которого нет,Он – золотой, шестикрылый, молчащий.Долго и зорко следит он за мнойИ за движеньями всеми моими,Он никогда не играет с другимиИ никогда не придет за едой.Если мне смерть суждена на арене,Смерть укротителя, знаю теперь:Этот, незримый для публики, зверьПервым мои перекусит колени.Фанни, завял вами данный цветок,Вы ж, как всегда, веселы на канате.Зверь мой, он дремлет у вашей кровати,Смотрит в глаза вам, как преданный дог.Отравленный
«Ты совсем, ты совсем снеговая,Как ты странно и страшно бледна!Почему ты дрожишь, подаваяМне стакан золотого вина?»Отвернулась печальной и гибкой…Что я знаю, то знаю давно,Но я выпью, и выпью с улыбкой,Всё налитое ею вино.А потом, когда свечи потушатИ кошмары придут на постель,Те кошмары, что медленно душат,Я смертельный почувствую хмель…И приду к ней, скажу: «Дорогая,Видел я удивительный сон.Ах, мне снилась равнина без краяИ совсем золотой небосклон.Знай, я больше не буду жестоким,Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,Я уеду далеким, далеким,Я не буду печальным и злым.Мне из рая, прохладного рая,Видны белые отсветы дня…И мне сладко – не плачь, дорогая, —Знать, что ты отравила меня».У камина
Наплывала тень… Догорал каминРуки на груди, он стоял один.Неподвижный взор устремляя вдаль,Горько говоря про свою печаль:«Я пробрался в глубь неизвестных стран,Восемьдесят дней шел мой караван;Цепи грозных гор, лес, а иногдаСтранные вдали чьи-то города,И не раз из них в тишине ночнойВ лагерь долетал непонятный вой.Мы рубили лес, мы копали рвы,Вечерами к нам подходили львы,Но трусливых душ не было меж нас.Мы стреляли в них, целясь между глаз.Древний я отрыл храм из-под песка,Именем моим названа река,И в стране озер пять больших племенСлушались меня, чтили мой закон.Но теперь я слаб, как во власти сна,И больна душа, тягостно больна;Я узнал, узнал, что такое страх,Погребенный здесь в четырех стенах;Даже блеск ружья, даже плеск волныЭту цепь порвать ныне не вольны…»И, тая в глазах злое торжество,Женщина в углу слушала его.Туркестанские генералы
Под смутный говор, стройный гам,Сквозь мерное сверканье баловТак странно видеть по стенамВысоких старых генералов.Приветный голос, ясный взгляд,Бровей седеющих изгибыНам ничего не говорятО том, о чем сказать могли бы.И кажется, что в вихре дней,Среди сановников и денди,Они забыли о своейБлагоухающей легенде.Они забыли дни тоски,Ночные возгласы: «К оружью»,Унылые солончакиИ поступь мерную верблюжью;Поля неведомой земли,И гибель роты несчастливой,И Уч-Кудук, и Киндерли,И русский флаг над белой Хивой.Забыли? Нет! Ведь каждый часКаким-то случаем прилежнымТуманит блеск спокойных глаз,Напоминает им о прежнем.«Что с вами?» – «Так, нога болит»– «Подагра?» – «Нет, сквозная рана».И сразу сердце защемитТоска по солнцу Туркестана.И мне сказали, что никтоИз этих старых ветеранов,Средь копий Греза и Ватто,Средь мягких кресел и диванов,Не скроет ветхую кровать,Ему служившую в походах,Чтоб вечно сердце волноватьВоспоминаньем о невзгодах.Абиссинские песни
1ВОЕННАЯНосороги топчут наше дурро,Обезьяны обрывают смоквы,Хуже обезьян и носороговБелые бродяги итальянцы.Первый флаг забился над Харраром,Это город раса Маконена,Вслед за ним проснулся древний АксумИ в Тигрэ заухали гиены.По лесам, горам и плоскогорьямБегают свирепые убийцы.Вы, перерывающие горло,Свежей крови вы напьетесь нынче.От куста к кусту переползайте,Как ползут к своей добыче змеи,Прыгайте стремительно с утесов —Вас прыжкам учили леопарды.Кто добудет в битве больше ружей,Кто зарежет больше итальянцев,Люди назовут того ашкеромСамой белой лошади негуса.2ПЯТЬ БЫКОВЯ служил пять лет у богача,Я стерег в полях его коней,И за то мне подарил богачПять быков, приученных к ярму.Одного из них зарезал лев,Я нашел в траве его следы, —Надо лучше охранять крааль,Надо на ночь зажигать костер.А второй взбесился и бежал,Звонкою ужаленный осой.Я блуждал по зарослям пять дней,Но нигде не мог его найти.Двум другим подсыпал мой соседВ пойло ядовитой белены,И они валялись на землеС высунутым синим языком.Заколол последнего я сам,Чтобы было чем попироватьВ час, когда пылал соседский домИ вопил в нем связанный сосед.3НЕВОЛЬНИЧЬЯПо утрам просыпаются птицы,Выбегают в поле газели,И выходит из шатра европеец,Размахивая длинным бичом.Он садится под тенью пальмы,Обвернув лицо зеленой вуалью,Ставит рядом с собой бутылку вискиИ хлещет ленящихся рабов.Мы должны чистить его вещи,Мы должны стеречь его мулов,А вечером есть солонину,Которая испортилась днем.Слава нашему хозяину-европейцу!У него такие дальнобойные ружья,У него такая острая сабляИ так больно хлещущий бич!Слава нашему хозяину-европейцу!Он храбр, но он недогадлив:У него такое нежное тело,Его сладко будет пронзить ножом!4ЗАНЗИБАРСКИЕ ДЕВУШКИРаз услышал бедный абиссинец,Что далеко, на севере, в Каире,Занзибарские девушки пляшутИ любовь продают за деньги.А ему давно надоелиЖирные женщины Габеша,Хитрые и злые сомалийкиИ грязные поденщицы Каффы.И отправился бедный абиссинецНа своем единственном мулеЧерез горы, леса и степиДалеко-далеко на север.На него нападали воры,Он убил четверых и скрылся,А в густых лесах СенаараСлон-отшельник растоптал его мула.Двадцать раз обновлялся месяц,Пока он дошел до КаираИ вспомнил, что у него нет денег,И пошел назад той же дорогой.Искусство
Созданье тем прекрасней,Чем взятый материал Бесстрастней —Стих, мрамор иль металл.О светлая подруга,Стеснения гони, Но тугоКотурны затяни.Прочь легкие приемы,Башмак по всем ногам, ЗнакомыйИ нищим, и богам.Скульптор, не мни покорнойИ вялой глины ком, УпорноМечтая о другом.С паросским иль каррарскимБорись обломком ты, Как с царскимЖилищем красоты.Прекрасная темница!Сквозь бронзу Сиракуз ГлядитсяНадменный облик муз.Рукою нежной братаОчерченный уклон Агата —И выйдет Аполлон.Художник! АкварелиТебе не будет жаль! В купелиРасплавь свою эмаль.Твори сирен зеленыхС усмешкой на губах, СклоненныхЧудовищ на гербах.В трехъярусном сияньеМадонну и Христа, ПыланьеЛатинского креста.Всё прах. Одно, ликуя,Искусство не умрет. СтатуяПереживет народ.И на простой медали,Открытой средь камней, ВидалиНеведомых царей.И сами боги тленны,Но стих не кончит петь, Надменный,Властительней, чем медь.Чеканить, гнуть, бороться —И зыбкий сон мечты ВольетсяВ бессмертные черты.Анакреонтическая песенка
Ты хочешь, чтоб была я смелой?Так не пугай, поэт, тогдаМоей любви, голубки белойНа небе розовом стыда.Идет голубка по аллее,И в каждом чудится ей враг.Моя любовь еще нежнее,Бежит, коль к ней направить шаг.Немой, как статуя Гермеса,Остановись, и вздрогнет бук, —Смотри, к тебе из чащи лесаУже летит крылатый друг.И ты почувствуешь дыханьеКакой-то ласковой волныИ легких, легких крыл дрожаньеВ сверканье сладком белизны.И на плечо твое голубкаСлетит, уже приручена,Чтобы из розового кубкаВкусил ты сладкого вина.Ах, если саван мне обещанИз двух простынь твоих – войнуЯ подниму средь адских трещин,Я нападу на Сатану.Глухая дверь, окно слепое,Ты можешь слышать голос мой:Так бык пронзенный, землю роя,Ревет, а вкруг собачий вой.О, хоть бы гвоздь был в этой дверце,Чтоб муки прекратить мои…К чему мне жить, скрывая в сердцеТомленье злобы и любви?Гиппопотам
Гиппопотам с огромным брюхомЖивет в яванских тростниках,Где в каждой яме стонут глухоЧудовища, как в страшных снах.Свистит боа, скользя над кручей,Тигр угрожающе рычит,И буйвол фыркает могучий,А он пасется или спит.Ни стрел, ни острых ассагаев —Он не боится ничего,И пули меткие сипаевСкользят по панцирю его.И я в родне гиппопотама:Одет в броню моих святынь,Иду торжественно и прямоБез страха посреди пустынь.Из сборника «Колчан» (1916 г.)
Старые усадьбы
Дома косые, двухэтажныеИ тут же рига, скотный двор,Где у корыта гуси важныеВедут немолчный разговор.В садах настурции и розаны,В прудах зацветших караси, —Усадьбы старые разбросаныПо всей таинственной Руси.Порою в полдень льется по лесуНеясный гул, невнятный крик,И угадать нельзя по голосу,То человек иль лесовик.Порою крестный ход и пение,Звонят во все колокола,Бегут, – то значит – по течениюВ село икона приплыла.Русь бредит Богом, красным пламенем,Где видно ангелов сквозь дым…Они ж покорно верят знаменьям,Любя свое, живя своим.Вот, гордый новою поддевкою,Идет в гостиную сосед.Поникнув русою головкою,С ним дочка – восемнадцать лет.«Моя Наташа бесприданница,Но не отдам за бедняка».И ясный взор ее туманится,Дрожа, сжимается рука.«Отец не хочет… нам со свадьбоюОпять придется погодить».Да что! В пруду перед усадьбоюРусалкам бледным плохо ль жить?В часы весеннего томленияИ пляски белых облаковБывают головокруженияУ девушек и стариков.Но старикам – золотоглавые,Святые, белые скиты,А девушкам – одни лукавыеУвещеванья пустоты.О Русь, волшебница суровая,Повсюду ты свое возьмешь.Бежать? Но разве любишь новоеИль без тебя да проживешь?И не расстаться с амулетами.Фортуна катит колесо.На полке, рядом с пистолетами,Барон Брамбеус и Руссо.Фра Беато Анджелико
В стране, где гиппогриф веселый льваКрылатого зовет играть в лазури,Где выпускает ночь из рукаваХрустальных нимф и венценосных фурий;В стране, где тихи гробы мертвецов,Но где жива их воля, власть и сила,Средь многих знаменитых мастеров,Ах, одного лишь сердце полюбило.Пускай велик небесный Рафаэль,Любимец бога скал Буонаротти,Да Винчи, колдовской вкусивший хмель,Челлини, давший бронзе тайну плоти.Но Рафаэль не греет, а слепит,В Буонаротти страшно совершенство,И хмель да Винчи душу замутит,Ту душу, что поверила в блаженство.На Фьезоле, средь тонких тополей,Когда горят в траве зеленой маки,И в глубине готических церквей,Где мученики спят в прохладной раке, —На всем, что сделал мастер мой, печатьЛюбви земной и простоты смиренной.О да, не всё умел он рисовать,Но то, что рисовал он, – совершенно.Вот скалы, рощи, рыцарь на коне…Куда он едет, в церковь иль к невесте?Горит заря на городской стене,Идут стада по улицам предместий;Мария держит сына своего,Кудрявого, с румянцем благородным.Такие дети в ночь под Рождество,Наверно, снятся женщинам бесплодным.И так нестрашен связанным святымПалач, в рубашку синюю одетый.Им хорошо под нимбом золотым:И здесь есть свет, и там – иные светы.А краски, краски – ярки и чисты.Они родились с ним и с ним погасли.Преданье есть: он растворял цветыВ епископами освященном масле.И есть еще преданье: серафимСлетал к нему, смеющийся и ясный,И кисти брал, и состязался с нимВ его искусстве дивном… но напрасно.Есть Бог, есть мир, они живут вовек,А жизнь людей – мгновенна и убога.Но всё в себе вмещает человек,Который любит мир и верит в Бога.Разговор
Георгию Иванову
Когда зеленый луч, последний на закате,Блеснет и скроется, мы не узнаем где,Тогда встает душа и бродит, как лунатик,В садах заброшенных, в безлюдье площадей.Весь мир теперь ее, ни ангелам, ни птицамНе позавидует она в тиши аллей.А тело тащится вослед и тайно злится,Угрюмо жалуясь на боль свою земле.«Как хорошо теперь сидеть в кафесчастливом,Где над людской толпой потрескивает газ,И слушать, светлое потягивая пиво,Как женщина поет «La p’tite Tonkinoise» [5].«Уж карты весело порхают над столами,Целят скучающих, миря их с бытием.Ты знаешь, я люблю горячими рукамиКасаться золота, когда оно мое».«Подумай, каково мне с этой бесноватой,Воображаемым внимая голосам,Смотреть на мелочь звезд; ведь очень небогатоИ просто разубрал Всевышний небеса».Земля по временам сочувственно вздыхает,И пахнет смолами, и пылью, и травой,И нудно думает, но все-таки не знает,Как усмирить души мятежной торжество.«Вернись в меня, дитя, стань снова грязным илом,Там, в глубине болот, холодным, скользким дном.Ты можешь выбирать между Невой и НиломОтдохновению благоприятный дом».«Пускай ушей и глаз навек сомкнутся двери,И пусть истлеет мозг, предавшийся врагу,А после станешь ты растеньем или зверем…Знай, иначе помочь тебе я не могу».И всё идет душа, горда своим уделом,К несуществующим, но золотым полям,И всё спешит за ней, изнемогая, тело,И пахнет тлением заманчиво земля.Пятистопные ямбы
М. Л. Лозинскому
Я помню ночь, как черную наяду,В морях под знаком Южного Креста.Я плыл на юг; могучих волн громадуВзрывали мощно лопасти винта,И встречные суда, очей отраду,Брала почти мгновенно темнота.О, как я их жалел, как было странноМне думать, что они идут назадИ не остались в бухте необманной,Что Дон-Жуан не встретил донны Анны,Что гор алмазных не нашел Синдбад,И Вечный Жид несчастней во сто крат.Но проходили месяцы… ОбратноЯ плыл и увозил клыки слонов,Картины абиссинских мастеров,Меха пантер – мне нравились их пятнаИ то, что прежде было непонятно, —Презренье к миру и усталость снов.Я молод был, был жаден и уверен,Но дух земли молчал, высокомерен,И умерли слепящие мечты,Как умирают птицы и цветы.Теперь мой голос медлен и размерен,Я знаю, жизнь не удалась… И ты,Ты, для кого искал я на ЛевантеНетленный пурпур королевских мантий,Я проиграл тебя, как ДамаянтиКогда-то проиграл безумный Наль.Взлетели кости, звонкие, как сталь,Упали кости – и была печаль.Сказала ты, задумчивая, строго:«Я верила, любила слишком много,А ухожу, не веря, не любя,И пред лицом всевидящего Бога,Быть может, самое себя губя,Навек я отрекаюсь от тебя».Твоих волос не смел поцеловать я,Ни даже сжать холодных, тонких рук.Я сам себе был гадок, как паук,Меня пугал и мучил каждый звук,И ты ушла, в простом и темном платье,Похожая на древнее Распятье.То лето было грозами полно,Жарой и духотою небывалой,Такой, что сразу делалось темно,И сердце биться вдруг переставало.В полях колосья сыпали зерно,И солнце даже в полдень было ало.И в реве человеческой толпы,В гуденье проезжающих орудий,В немолчном зове боевой трубыЯ вдруг услышал песнь моей судьбыИ побежал, куда бежали люди,Покорно повторяя: «Буди, буди».Солдаты громко пели, и словаНевнятны были, сердце их ловило:«Скорей вперед! Могила так могила!Нам ложем будет свежая трава,А пологом – зеленая листва,Союзником – архангельская сила».Так сладко эта песнь лилась, маня,Что я пошел, и приняли меня,И дали мне винтовку и коня,И поле, полное врагов могучих,Гудящих грозно бомб и пуль певучих,И небо в молнийных и рдяных тучах.И счастием душа обожженаС тех самых пор; веселием полна,И ясностью, и мудростью, о БогеСо звездами беседует она,Глас Бога слышит в воинской тревогеИ Божьими зовет свои дороги.Честнейшую честнейших херувим,Славнейшую славнейших серафим,Земных надежд небесное СвершеньеОна величит каждое мгновеньеИ чувствует к простым словам своимВниманье, милость и благоволенье.Есть на море пустынном монастырьИз камня белого, золотоглавый,Он озарен немеркнущею славой.Туда б уйти, покинув мир лукавый,Смотреть на ширь воды и неба ширь.В тот золотой и белый монастырь!1912–1915Юдифь
Какой мудрейшею из мудрых пифийПоведан будет нам нелицемерныйРассказ об иудеянке Юдифи,О вавилонянине Олоферне?Ведь много дней томилась Иудея,Опалена горячими ветрами,Ни спорить, ни покорствовать не смея,Пред красными, как зарево, шатрами.Сатрап был мощен и прекрасен телом,Был голос у него, как гул сраженья,И всё же девушкой не овладелоТомительное головокруженье.Но, верно, в час блаженный и проклятый,Когда, как омут, приняло их ложе,Поднялся ассирийский бык крылатый,Так странно с ангелом любви несхожий.Иль, может быть, в дыму кадильниц реяИ вскрикивая в грохоте тимпана,Из мрака будущего СаломеяКичилась головой Иоканаана.Стансы
Над этим островом какие выси, Какой туман!И Апокалипсис был здесь написан, И умер Пан!А есть другие: с пальмами, с лугами, Где весел жнец,И где позванивают бубенцами Стада овец.И скрипку, дивно выгнутую, в руки, Едва дыша,Я взял и слушал, как бежала в звуки Её душа.Ах, это только чары, что судьбою Я побежден,Что ночью звездный дождь над головою, И стон, и звон.Я вольный, снова верящий удачам, Я – тот, я в том.Целую девушку с лицом горячим И с жадным ртом.Прерывных слов, объятий перемены Томят и жгут,А милые нас обступили стены И стерегут.Как содрогается она – в улыбке Какой вопрос!Увы, иль это только стоны скрипки Под взором звезд.Канцоны
1Словно ветер страны счастливой,Носятся жалобы влюбленных.Как колосья созревшей нивы,Клонятся головы непреклонных.Запевает араб в пустыне:«Душу мне вырвали из тела».Стонет грек над пучиной синей:«Чайкою в сердце ты мне влетела».Красота ли им не покорна!Теплит гречанка в ночь лампадки,А подруга араба зернаБлаговонные жжет в палатке.Зов один от края до края,Шире, всё шире и чудесней,Угадали ли вы, дорогая,В этой бессвязной и бедной песне?Дорогая с улыбкой летней,С узкими, слабыми рукамиИ, как мед двухтысячелетний,Душными, черными волосами.2Об Адонисе с лунной красотой,О Гиацинте тонком, о Нарциссе,И о Данае, туче золотой,Еще грустят аттические выси.Грустят валы ямбических морей,И журавлей кочующие стаи,И пальма, о которой ОдиссейРассказывал смущенной Навзикае.Печальный мир не очаруют вновьНи кудри душные, ни взор призывный,Ни лепестки горячих губ, ни кровь,Стучавшая торжественно и дивно.Правдива смерть, а жизнь бормочет ложь.И ты, о нежная, чье имя – пенье,Чье тело – музыка, и ты идешьНа беспощадное исчезновенье.Но мне, увы, неведомы слова —Землетрясенья, громы, водопады,Чтоб и по смерти ты была жива,Как юноши и девушки Эллады.14 апреля 1915Персей
Скульптура Кановы
Его издавна любят музы.Он юный, светлый, он герой.Он поднял голову МедузыСтальной, стремительной рукой.И не увидит он, конечно,Он, в чьей душе всегда гроза,Как хороши, как человечныКогда-то страшные глаза.Черты измученного болью,Теперь прекрасного лица… —Мальчишескому своевольюНет ни преграды, ни конца.Вот ждет нагая Андромеда,Пред ней свивается дракон.Туда, туда, за ним ПобедаЛетит, крылатая, как он.Торжественный, гранитнокрылый,Он охранял наш город сонный,В нем пели молоты и пилы,В ночи работали масоны.Слова их скупы и случайны,Но взоры ясны и упрямы.Им древние открыты тайны,Как строить каменные храмы.Поцеловав порог узорный,Свершив коленопреклоненье,Мы попросили так покорноТебе и мне благословенья.Великий Мастер с нивелиромСтоял средь грохота и гулаИ прошептал: «Идите с миром,Мы побеждаем Вельзевула».Пока они живут на свете,Творят закон святого сева,Мы смело можем быть, как дети,Любить друг друга, Женевьева.Падуанский собор
Да, этот храм и дивен, и печален,Он – искушенье, радость и гроза.Горят в окошечках исповедаленЖеланьем истомленные глаза.Растет и падает напев органаИ вновь растет, полнее и страшней,Как будто кровь, бунтующая пьяноВ гранитных венах сумрачных церквей.От пурпура, от мучеников томных,От белизны их обнаженных телБежать бы из-под этих сводов темных,Пока соблазн душой не овладел.В глухой таверне старого кварталаСесть на террасе и спросить вина,Там от воды приморского каналаСовсем зеленой кажется стена.Скорей! Одно последнее усилье!Но вдруг слабеешь, выходя на двор:Готические башни, словно крылья,Католицизм в лазури распростер.Отъезжающему
Нет, я не в том тебе завидуюС такой мучительной обидою,Что уезжаешь ты и вскореНа Средиземном будешь море.И Рим увидишь, и Сицилию,Места, любезные Виргилию,В благоухающей, лимоннойТрущобе сложишь стих влюбленный.Я это сам не раз испытывал,Я солью моря грудь пропитывал,Над Арно, Данте чтя обычай,Слагал сонеты Беатриче.Что до природы мне, до древности,Когда я полон жгучей ревности,Ведь ты во всем ее убранствеУвидел Музу Дальних Странствий.Ведь для тебя в руках изменницыВ хрустальном кубке нектар пенится,И огнедышащей беседыТы знаешь молнии и бреды.А я, как некими гигантами,Торжественными фолиантамиОт вольной жизни заперт в нишу,Ее не вижу и не слышу.Завтра мы встретимся и узнаем,Кому быть властителем этих мест;Им помогает черный камень,Нам – золотой нательный крест.Вновь обхожу я бугры и ямы,Здесь будут вещи, мулы – тут.В этой унылой стране СидамоДаже деревья не растут.Весело думать: если мы одолеем —Многих уже одолели мы, —Снова дорога желтым змеемБудет вести с холмов на холмы.Если же завтра волны УэбиВ рев свой возьмут мой предсмертный вздох,Мертвый, увижу, как в бледном небеС огненным черный борется бог.1913Восточная АфрикаНаступление
Та страна, что могла быть раем,Стала логовищем огня.Мы четвертый день наступаем,Мы не ели четыре дня.Но не надо яства земногоВ этот страшный и светлый час,Оттого что Господне словоЛучше хлеба питает нас.И залитые кровью неделиОслепительны и легки,Надо мною рвутся шрапнели,Птиц быстрей взлетают клинки.Я кричу, и мой голос дикий,Это медь ударяет в медь,Я, носитель мысли великой,Не могу, не могу умереть.Словно молоты громовыеИли воды гневных морей,Золотое сердце РоссииМерно бьется в груди моей.И так сладко рядить Победу,Словно девушку, в жемчуга,Проходя по дымному следуОтступающего врага.Видение
Лежал истомленный на ложе болезни(Что горше, что тягостней ложа болезни?),И вдруг загорелись усталые очи:Он видит, он слышит в священном восторге —Выходят из мрака, выходят из ночиСвятой Пантелеймон и воин Георгий.Вот речь начинает святой Пантелеймон(Так сладко, когда говорит Пантелеймон):«Бессонны твои покрасневшие вежды,Пылает и душит твое изголовье,Но я прикоснусь к тебе краем одеждыИ в жилы пролью золотое здоровье».И другу вослед выступает Георгий(Как трубы победы, вещает Георгий):«От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,Но сильного слезы пред Богом неправы,И Бог не слыхал твоего отреченья,Ты встанешь заутра, и встанешь для славы».И скрылись, как два исчезающих света(Средь мрака ночного два яркие света),Растущего дня надвигается шорох,Вот солнце сверкнуло, и встал истомленныйС надменной улыбкой, с весельем во взорахИ с сердцем, открытым для жизни бездонной.«Я вежлив с жизнью современною…»
Я вежлив с жизнью современною,Но между нами есть преграда —Всё, что смешит ее, надменную,Моя единая отрада.Победа, слава, подвиг – бледныеСлова, затерянные ныне,Гремят в душе, как громы медные,Как голос Господа в пустыне.Всегда ненужно и непрошеноВ мой дом спокойствие входило;Я клялся быть стрелою, брошеннойРукой Немврода иль Ахилла.Но нет, я не герой трагический,Я ироничнее и суше,Я злюсь, как идол металлическийСреди фарфоровых игрушек.Он помнит головы курчавые,Склоненные к его подножью,Жрецов молитвы величавые,Грозу в лесах, объятых дрожью.И видит, горестно смеющийся,Всегда недвижные качели,Где даме с грудью выдающейсяПастух играет на свирели.1913«Какая странная нега…»
Какая странная негаВ ранних сумерках утра,В таянье вешнего снега,Во всем, что гибнет и мудро.Золотоглазой ночьюМы вместе читали Данта,Сереброкудрой зимоюНам снились розы Леванта.Утром вставай, тоскуя,Грусти и радуйся скупо,Весной проси поцелуяУ женщины милой и глупой.Цветы, что я рвал ребенкомВ зеленом драконьем болоте,Живые на стебле тонком,О, где вы теперь цветете!Ведь есть же мир лучезарней,Что недоступен обидамКраснощеких афинских парней,Хохотавших над Эврипидом.«Я не прожил, я протомился…»
Я не прожил, я протомилсяПоловину жизни земной,И, Господь, вот ты мне явилсяНевозможной такой мечтой.Вижу свет на горе ФавореИ безумно тоскую я,Что взлюбил и сушу и море,Весь дремучий сон бытия;Что моя молодая силаНе смирилась перед твоей,Что так больно сердце томилаКрасота твоих дочерей.Но любовь разве цветик алый,Чтобы ей лишь мгновенье жить,Но любовь разве пламень малый,Что ее легко погасить?С этой тихой и грустной думойКак-нибудь я жизнь дотяну,А о будущей ты подумай,Я и так погубил одну.Счастье
1Больные верят в розы майские,И нежны сказки нищеты.Заснув в тюрьме, виденья райскиеНаверняка увидишь ты.Но нет тревожней и заброшеннейПечали посреди шелков,И я принцессе на горошинеВсю кровь мою отдать готов.2«Хочешь, горбун, поменятьсяСвоею судьбой с моей,Хочешь шутить и смеяться,Быть вольной птицей морей?»Он подозрительным взглядомСмерил меня всего:«Уходи, не стой со мной рядом.Не хочу от тебя ничего!»3У муки столько струн на лютне,У счастья нету ни одной,Взлетевший в небо бесприютней,Чем опустившийся на дно.И заклинающий проказу,Сказавший деве: «Талифа!..» —…Ему дороже нищий ЛазарьВеликолепного волхва.4Ведь я не грешник, о Боже,Не святотатец, не вор,И я верю, верю, за что жеТебя не видит мой взор?Ах, я не живу в пустыне,Я молод, весел, пою,И ты, я знаю, отринешьБедную душу мою!5В мой самый лучший, светлый день,В тот день Христова Воскресенья,Мне вдруг примнилось искупленье,Какого я искал везде.Мне вдруг почудилось, что нем,Изранен, наг, лежу я в чаще,И стал я плакать надо всемСлезами радости кипящей.Восьмистишие
Ни шороха полночных далей,Ни песен, что певала мать,Мы никогда не понималиТого, что стоило понять.И, символ горнего величья,Как некий благостный завет, —Высокое косноязычьеТебе даруется, поэт.Дождь
Сквозь дождем забрызганные стеклаМир мне кажется рябым;Я гляжу: ничто в нем не поблеклоИ не сделалось чужим.Только зелень стала чуть зловещей,Словно пролит купорос,Но зато рисуется в ней резчеКруглый куст кровавых роз.Капли в лужах плещутся размернейИ бормочут свой псалом,Как монашенки в часы вечерниТоропливым голоском.Слава, слава небу в тучах черных!То – река весною, гдеВместо рыб стволы деревьев горныхВ мутной мечутся воде.В гиблых омутах волшебных мельницРжанье бешеных коней,И душе, несчастнейшей из пленниц,Так и легче и вольней.Вечер
Как этот ветер грузен, не крылат!С надтреснутою дыней схож закат.И хочется подталкивать слегкаКатящиеся вяло облака.В такие медленные вечераКоней карьером гонят кучера,Сильней веслом рвут воду рыбаки,Ожесточенней рубят лесникиОгромные, кудрявые дубы…А те, кому доверены судьбыВселенского движения и в комВсех ритмов бывших и небывших дом,Слагают окрыленные стихи,Расковывая косный сон стихий.Рай
Апостол Петр, бери свои ключи,Достойный рая в дверь его стучит.Коллоквиум с отцами церкви тамПокажет, что я в догматах был прям.Георгий пусть поведает о том,Как в дни войны сражался я с врагом.Святой Антоний может подтвердить,Что плоти я никак не мог смирить.Но и святой Цецилии устаПрошепчут, что душа моя чиста.Мне часто снились райские сады,Среди ветвей румяные плоды,Лучи и ангельские голоса,Внемировой природы чудеса.И знаешь ты, что утренние сныКак предзнаменованья нам даны.Апостол Петр, ведь если я уйдуОтвергнутым, что делать мне в аду?Моя любовь растопит адский лед,И адский огнь слеза моя зальет.Перед тобою темный серафимПоявится ходатаем моим.Не медли более, бери ключи,Достойный рая в дверь его стучит.Кто храбрился, кто выл, кто сердился…А тогда уж Адам родился,Бог, спаси Адама и Еву!Сказка
Тэффи
На скале, у самого края,Где река Елизабет, протекая,Скалит камни, как зубы, был замок.На его зубцы и бойницыПрилетали тощие птицы,Глухо каркали, предвещая.А внизу, у самого склона,Залегала берлога дракона,Шестиногого, с рыжей шерстью.Сам хозяин был черен, как в дегте,У него были длинные когти,Гибкий хвост под плащем он прятал.Жил он скромно, хотя не медведем,И известно было соседям,Что он просто-напросто дьявол.Но соседи его были тожеПодозрительной масти и кожи,Ворон, оборотень и гиена.Собирались они и до светаВыли у реки Елизабета,А потом в домино играли.И так быстро летело время,Что простое крапивное семяУспевало взойти крапивой.Это было еще до Адама,В небесах жил не Бог, а Брама,И на все он смотрел сквозь пальцы.Жить да жить бы им без печали!Но однажды в ночь переспалиВместе оборотень и гиена.И родился у них ребенок,Не то птица, не то котенок,Он радушно был взят в компанью.Вот собрались они, как обычно,И, повыв над рекой отлично,Как всегда, за игру засели.И играли, играли, играли,Как играть приходилось едва лиИм, до одури, до одышки.Только выиграл все ребенок:И бездонный пивной бочонок,И поля, и угодья, и замок.Закричал, раздувшись как груда:«Уходите вы все отсюда,Я ни с кем не стану делиться!Только добрую, старую мамуПосажу я в ту самую яму,Где была берлога дракона». —Вечером по берегу ЕлизабетаЕхала черная карета,А в карете сидел старый дьявол.Позади тащились другие,Озабоченные, больные,Глухо кашляя, подвывая.Кто храбрился, кто ныл, кто сердился…А тогда уж Адам родился,Бог спаси Адама и Еву!Неаполь
