* * *

Первым пришел в себя Рэй.

Он услышал над собой тихий разговор, но предмет его был таков, что он решил не открывать глаз. Говорили мужчина и женщина — точнее, юноша и девушка.

— Ты что и вправду никогда не трахался?

— Конечно, трахался. В школе — часто. Я старался не трахаться, только не получалось ничего: знаешь, есть такие, которые, пока их не трахнешь как следует по уху, не отстанут.

Девушка засмеялась — заразительно, от души, даже с легкими тихими подвываниями. Рэй тоже — но без звука: не хотелось выдавать себя и ставить детишек в неловкое положение.

— Рики, ты вгонишь меня в гроб, — сказала девушка наконец. — Во цвете лет, без покаяния. Трахаться и драться — это, мягко говоря, не одно и то же. Трахаться — значит заниматься любовью.

— Извини, я не знал. Нет, тогда нет.

— Забавно. Болтают, что у космоходов жена на каждой станции.

— Мало ли, что болтают. Да, есть такие… Только это неправильно. Капитан всю жизнь был верен мистресс Хару, и теперь тоже.

— Так он уже старый. А Вальдер? А Джез?

— Вальдер… он редко ходит к девицам. Лицо и все такое. А у Джеза есть девушка, но только одна, на Санта-Кларе.

— Вот видишь. А почему у тебя нет девушки?

— Я же говорил: я хочу поступить в Синдэн.

— Так это еще когда будет-то. Лет через семь? Или десять? А до тех пор что? Слушай, Дик, я не поверю, если ты скажешь, что тебе ни разу не хотелось.

— Невозможное человекам возможно Богу.

— Суна, ты невыносимый зануда, — вздохнула девушка. А потом добавила: — А я в школе тоже дралась.

— Правда?

— Точно. Знаешь, эти вавилонские сучки решили объявить мне бойкот… Ну, сам понимаешь, почему. Они ничего другого не могли мне сделать, я все-таки мамина дочка, хоть и приемная — так они сговорились делать вид, будто вообще меня не замечают. Будто я пустое место. И, что самое подлое, втянули в это несколько наших… Ну, этот номер у них недолго проходил. Я подошла к Нанне — это была у них заводила, вся такая из себя голубых кровей — и спросила: меня что, и в самом деле не видно и не слышно? — девушка захихикала.

— А она?

— Ноль внимания, кило презрения. И тут я что есть духу залепила ей между глаз. Знаешь, носик у нее хоть и аристократический, а вспух что надо. И я ее спрашиваю — «А теперь»? И ты знаешь что? Она так и не соизволила со мной заговорить.

— Тебе было что-нибудь за это?

— Мама заставила меня просить прощения. Тут-то она, конечно, уже не смогла морду воротить — это же при маме было. Но после снова взялась за старое, а потом родители забрали ее из этой школы. Блин. Она даже не заплакала, стерва такая.

— Бет, не ругайся так, пожалуйста. Мне плохо, когда я такое от тебя слышу.

— Да ну? А я думала, ты еще более «такое» слышал от своего капитана.

— Я не об этом. Ты просто говоришь на себя, чего не думаешь. Ты ругаешь человека за то, что ты ударила его, а он не заплакал. Ты не такая, зачем так говорить?

— Вот как раз я такая! Ты просто не знаешь, что это — когда тебя вот так вот медленно уничтожают просто за то, что ты не такой как они. Если бы я смогла, я бы… не знаю, что сделала! Глаза бы ей выцарапала. Я человек, понятно!? Никто не смеет смотреть на меня как на пустое место!

— …А мне всегда хотелось, чтобы меня не замечали, — неуверенно ответил юноша.

— Это потому что ты не гем.

— Не знаю, может быть… Просто все быстро узнали, что я сохэй, и начали говорить всякие гадости — ну, ты знаешь, про сохэев говорят, что они…

— Гомики? Или это для тебя тоже новое слово?

— Н-нет, я его знаю… А потом еще были такие, которым просто драки хотелось. И такие, которым нравилось доставать… ну, таких как ты. Заставлять их прислуживать, бить и все такое. Им, наверное, хотелось бы тоже, чтобы их просто перестали замечать.

— Это трусость.

Рэй открыл глаза, пораженный тем, что девушка — тоже из сотворенных. Она и была такой — правда, не гемом, наметанный глаз морлока сразу определил это — а фемом. С красными, как пески Джебел-Кум, волосами, стройненькая и дивно сложенная — юноша, сидящий напротив нее, казался по сравнению с ней каким-то недоделанным, недозрелым. Он совсем недавно, что называется, «вытянулся», но мышцы не успевали за скелетом, и оттого парнишка казался тощим. Кисти рук и ступни были словно куплены на вырост, а предплечья, на удивление мускулистые для мальчика его лет, казались чуть ли не толще бицепсов. У ног мальчика лежал Динго, положив голову ему на колени, и утробное мурлыканье здоровенного коса примешивалось к далекому рыку двигателя: мальчик большим пальцем правой руки гладил серую зверюгу возле угла пасти, а остальными почесывал ее под подбородком.

Рэй изумился: столь смелую ласку Динго позволял только ему, своему хозяину. Все прочие могли разве что слегка погладить его по загривку.

— Хорошая собачка, — девушка протянула к голове пса руку и как бы невзначай коснулась руки юноши. Динго повернул голову и зарычал. — Но-но, тихо! Или ты кошечка?

Рэй кашлянул. Притворяться дальше не имело смысла, да и хотелось пить. В первую очередь — пить. Юноша прошептал что-то вроде «оро».

— Воды, — сказал Рэй.

— Соевого молока, — возразила девушка и наполнила стакан из термоса. Рэй осушил стакан одним духом.

— Еще?

— Если можно, фрей.

— Меня зовут Элисабет о’Либерти Ван-Вальден, — важно сказала девчонка. — А его Ричард. Или просто Рики. Или Дик.

Рэй осушил и второй стакан подсоленной белой жидкости. Динго, услышав голос хозяина, попытался забраться к нему на колени, но Рэй, мгновенно приласкав, отстранил его.

В левой руке что-то торчало. Игла капельницы. Рэй вытащил ее. Голова слегка кружилась, но во внутривенном питании он больше не нуждался.

— Порше Раэмон, — представился он. — Где я? Вы сохэй, мастер Ричард? Это патруль Синдэн?

— Нет, мастер Порше, — юноша слегка смутился. — Это левиафаннер «Паломник».

Рэй приподнялся на локте и огляделся. На четырех койках каюты лежало четверо рабочих гемов. Значит, еще кто-то спасся. Жив Господь… Самого Рэя устроили на полу, и, садясь, он поморщился — хвост немного затек.

— Мы не смогли поднять вас на койку, — извиняющимся тоном проговорил парнишка. — Гомэн.

— Не за что, — ответил Рэй. — Какой сегодня день?

— Девятое февраля, — ответила девушка. — А когда вы потерпели крушение?

— Первого, если голова не подводит. Скольких спасли, кроме этих четверых и нас с Динго?

— К сожалению, никого, мастер Порше, — мальчик мотнул головой. — Наверное, капитан захочет поговорить с вами…

В это время дверь открылась и в каюту вошел беловолосый вавилонянин с подносом, на котором дымились две коробочки зеленого риса. Если бы юный мастер Ричард имел реакцию похуже, случилось бы смертоубийство: Динго ни с того ни с сего зарычал, прижал уши и прыжком бросился на вошедшего.

— Лежать! — рявкнул на него Рэй, но кос, распластавшись в воздухе, уже летел к своей жертве.

— Назад, Динго! — Ричард прыгнул вместе с косом, одновременно с криком Рэя, и, показывая ухватку классного гравиполиста, вцепился в шею зверя обеими руками, завалил того на пол и прижал собой. — Лежать, плохая собака!

Вавилонянин, надо отдать ему должное, бровью не дернул, глядя на коса, рычащего бессильно у самых его ног и на мальчика, зажавшего шею твари в «двойной нельсон». Рэй снова изумился: никому, кроме него самого, Динго такой выходки не спустил бы с рук: цапнул покрепче и выдрался. А мальчишке подчинился…

Вавилонянин спокойно поставил свой поднос на полку у двери, шагнул назад из каюты и задвинул дверь за собой.

— Кто это был? — спросил Рэй, когда все перевели дыхание.

— Мастер Морита, наш суперкарго, бортмех и судовой повар. Почему это Динго на него так взъелся?

— Чтоб я знал, — пожал плечами Рэй.

* * *

— Бортмех наш говорит, что твой пес опасен, — нахмурившись, сказал капитан. — Что его истребить надо. Что скажешь?

— Сначала меня придется истребить, — проговорил медленно Рэй.

— За этим, если что, дело не станет, — капитан дернул рукой за спину, где у него был пистолет под курткой, но не закончил движения и для вида почесал бедро. — Ты не думай, что раз ты такой здоровенный, то одной левой сделаешь нас всех.

— Я не думаю, сэр, — ответил Рэй. — Просто Динго мой друг, и я его в обиду не дам.

— А Морита мой бортмех, хоть и временный, и я его в обиду не дам! — капитан хлопнул ладонью по столу.

— Дело здесь вовсе не во мне, — вступил в разговор Моро. — А в том, что зверь может нанести вред находящимся на борту женщинам и детям. Косы псевдоразумны, их вывели как охранных зверей со сложным набором реакций; иногда эти реакции конфликтуют между собой, и последствия могут быть непредсказуемы.

— Но ведь он не трогает Джека, — возразила леди Констанс. — Пока Динго не бросился на вас, я позволяла ему играть с малышом, один раз они даже заснули вместе.

— И младшего матроса вашего он не трогает, — добавил Рэй. — И никого, кроме бортмеха.

— Так что вы предлагаете? — спросил Моро. — Я должен вести жизнь затворника в кухне и забыть о выполнении своих профессиональных обязанностей?

— Где ты взял тварюгу? — спросил капитан.

— Она прибилась к нашему туртану на Картаго, когда мы проходили подготовку, — ответил Рэй. — Наверное, потеряла своих хозяев. Потом, при Андраде, отряд выбили, туртана тоже убили, я попал в плен, ну и Динго со мной. Он был со мной и в Крестовом Походе. Мы все время вместе.

— Так вы, стало быть, ветераны Крестового Похода? — в голосе капитана проскользнуло уважение. — С какого года?

— С восьмого, сэр. Высадки на Анзуде и на Ньяле.

— Их послушать, они все ветераны, — проворчал Вальдер.

— Значит, вот что, мастер Порше или как тебя там, — заключил капитан. — Чтобы я эту псину или кошачину без тебя нигде не видел. Увижу — пристрелю, понял? Дерьмо за ней убирать тоже будешь сам. Увижу, что где-то нагажено — тоже пристрелю скотинку без разговоров, святым Патриком клянусь. У меня чистый корабль. Усек?

— Динго — чистоплотный кос, мастер Хару, — сказал Рэй. — Ему нужно только место показать, куда ходить…

— Устраивайся с ним как знаешь, — отмахнулся капитан. — Поехали теперь с вами разберемся, — он перевел взгляд на четверых гемов-рабочих.

Они с трудом говорили на астролате, а аллеманским владел только один, поэтому капитан через Майлза общался с ними на нихонском. Капитан говорил на нихонском и сам, но так было понятнее всем другим участникам разговора, а особенно — леди Констанс.

Гемов звали Том, Остин, Бат и Актеон, и были они одной рабочей ячейкой. Том, старший и по возрасту, и по положению, владел астролатом лучше остальных и даже умел читать и писать. Он представлял собой квалифицированную рабочую силу, организатора и координатора ячейки. Сама же ячейка специализировалась на обслуживании шахт — проводке вентиляции, освещения, монтаже очистителей воздуха.

В остальном все было именно так, как предположил капитан: шахты Джебел Кум закрывались одна за другой, ячейке было все сложнее найти работу, и однажды они поддались на уговоры одного капитана транспортной шхуны, организовывавшего вывоз в Империю. Спаслись они лишь потому, что в этот момент чинили воздухоочиститель в санузле, и при разгерметизации корпуса сработавшая автоматика закрыла санузел наглухо. Там была вода, у гемов с собой имелись фонарики для подсветки, так что они смогли доремонтировать воздухоочиститель и подключить его к резервному источнику энергии. От вращения корабль прогревался равномерно, газопылевая смесь кое-как сохраняла тепло окутанной ею звезды. На шестой день гемы начали терять сознание от голода, на восьмой — выдохся и работал в четверть силы источник питания воздухоочистителя. Если бы «Паломник» опоздал на сутки — он не нашел бы никого из них в живых.

С Рэем было немного иначе. Ему многие предлагали работу. Здоровенный боевой морлок класса «Геракл» на пике своей формы требовался и бандитским группировкам, и рейдерам, и владельцам шахт. Но Рэй не хотел становиться бандитом или пиратом, не хотел и участвовать в подавлении волнений свободнорожденного персонала шахт — потому что знал: участие морлоков в этом подавлении отзовется на судьбе вольнонаемных гемов погромами и убийствами. Когда последнее, что связывало его с Джебел-Кум, погибло, он договорился с капитаном «Вальдека».

В момент столкновения Рэй был в коридоре рабочей секции. Ударная волна докатилась до него, но они с Динго были сделаны из более крепкого материала, чем рабочие гемы и обычные люди, а потому выжили. Потом он увидел, как команда грузится в шлюпки, угрожая оружием находящимся на борту гемам. Спасать их никто не собирался: «Вальдек» был транспортным кораблем, места в спасательном модуле хватало только для экипажа. Рэй не стал вступать в драку за место на борту. Давление в отсеке стремительно падало, но Рэй, десантник, кое-что знал о кораблях и знал, что на нижнем уровне должна быть ремонтная капсула. Там все было затянуто смрадным дымом, в невесомости плавали два изломанных и обгорелых трупа — но капсула осталась неповрежденной. Они с Динго забрались туда и задраились — и в следующий момент нижние секции корабля окончательно раскололись.

У Рэя и Динго не было ни пищи, ни воды, и запас воздуха был весьма ограничен, но оба они могли тормозить свой метаболизм. Стиснутые в капсуле, как два близнеца в материнской утробе, они впали в разновидность комы, которая позволила обоим протянуть еще несколько суток.

«Паломник» оказался в Пыльном Мешке очень вовремя.

Глава 4

Спасенные с «Вальдека»

Догмат «О человеческом достоинстве», принятый на Третьем Петропавловском Соборе 2652 года, гласил, что все существа, наделенные плотью, разумом и свободной волей, являются детьми Божьими независимо от их происхождения и внешнего вида, им от рождения принадлежит достоинство человека и никто не вправе его отнимать. Таким образом догмат объявлял всех гемов людьми и категорически запрещал верным применять по отношению к ним все то, что запрещено применять по отношению к людям: эвтаназию, ментальное программирование, использование их органов и тел без их на то согласия, использование их труда без справедливой платы. Несоблюдение грозило интердиктом, а в случае упорства — то и церковным отлучением.

В это же самое время в Вавилоне разразилась война двух крупнейших военных кланов — Рива и Кенан. Причиной войны была политика дома Адевайль, уже почти полтора века удерживающего Директорию в своих руках. Политика была проста и эффективна: Солнце, избираемый «пока это тело служит ему» монарх Вавилона, женился на представительнице дома Адевайль и назначал своим преемником потомка этой представительницы, в обмен на лобби, обеспеченное этим домом при выборах. Таким образом, выборность монарха стала понятием чисто номинальным — Адевайль держали в руках все ключевые посты в Директории. Бунтовать всерьез никто не решался, так как Адевайль не переходили границы, отделяющей диктатуру от тирании, а вавилоняне — народ осторожный, и затевать гражданскую войну не торопятся, пока не появится очень серьезная причина.

Гроза разразилась после того как Правый министр Шейт Фарран выдвинул на рассмотрение директории проект постепенной элиминации гемов на всем вавилонском пространстве. В меморандуме Фаррана, зачитанном на совете Директории и ретранслированном на всю планету, разъяснялись причины экономических и политических неурядиц, постигших Вавилон в последние полтора столетия. Пока Вавилон смеялся над имперцами, отстающими в генной инженерии из-за запретов, наложенных Церковью, Четвертый Рим разрабатывал альтернативные технологии, позволяющие людям выживать там, куда Вавилон посылал гемов. И вот сейчас, когда возможности генной инженерии были практически исчерпаны, Вавилон оказался перед неприятным фактом: экспансия, которую он вел четыреста лет, по сути дела не была экспансией людей. Это была экспансия гемов; в 27% вавилонских колоний население было гемским на 96%. В ходе частных войн с имперскими доминионами и неприсоединившимися мирами за последние двести лет от Вавилона было отторгнуто 16 миров; в основном, окраинных, не стоивших полномасштабной войны; но вот сейчас доминион Шезаар вплотную подбирается к миру Сунасаки, очень ненадежно инкорпорированному в дом Раат, и судьба планеты может решиться простым голосованием пайщиков — а все из-за того, что разоренный торговой войной с домом Суза дом Раат не может достроить задуманную им космическую станцию, ради которой осваивалась планета. Захудалый доминион Шезаар убьет одним камнем двух птиц: стравит демографическое давление и за фук получит недоосвоенный, но перспективный мир и станцию, на которой работы — начать и кончить. Ведь главное богатство Сунасаки — не в океане, покрывающем ее почти всю целиком, а в месторасположении: в этом секторе смыкаются четыре крупных дискретных зоны, которые так и просят проложить через них новые торговые пути. Уж поверьте, имперцы сумеют это использовать. Но чем мы хуже имперцев? У нас тоже есть альтернативные технологии, но мы их не развиваем, потому что дом Микаге, основной производитель гемов, отстаивает свои интересы не хуже чем Церковь в Империи. Но дом Микаге — монополист, и его продукция, увы, слишком часто несет на себе печать монопольного производства…

Каждому разумному человеку было ясно, что за меморандумом Фаррана стоит Экхарт Бон, тайсёгун дома Рива. Каждый разумный человек понимал, что альтернативные технологии, о которых говорит Фарран — эти технологии, украденные в Империи домом Рива через синоби, промышленных и военных шпионов дома. И уж конечно, всем было понятно, что если Солнце Аттар одобрит этот план, то по шапке получит дом Микаге, и дом Кенан, тесно с ним связанный, и ветвь дома Адевайль, которая держит их руку. А вероятность того, что Солнце поддержит план, была велика, потому что план этот был широко обнародован одновременно с оглашением Меморандума Фаррана, и народу он понравился, а Левый Министр Дормкирк, наоборот, не нравился народу, и очень давно.

Но произошло событие, от которого все перевернулось: служба безопасности дома Кенан предотвратила покушение на министра Дормкирка (если не на самого государя) — прямо в Зиккурате был схвачен убийца. Он успел убить себя еще до первого допроса — но генетическое сканирование указало на его принадлежность к дому Рива, и Экхарта Бона вызвали в Зиккурат, где в качестве ответа на обвинение он покончил с собой. Дом Рива объявил законный мятеж и в Вавилоне началась гражданская война, которая так ударила по экономике, что дом Адевайль меньше чем через год был готов пойти на переговоры с Рива о мире. Неизвестно, чем бы переговоры кончились, если бы не удар в спину: верхушка дома Кенан, недовольная тем, что дом выполняет всю грязную работу, но не участвует в управлении, взбунтовалась. Солнце был смещен, Директория разогнана, тайсёгун дома Кенан сделался «правым советником» нового Солнца — по сути дела, полновластным диктатором Вавилона. Дом Рива объявили вне закона — чтобы уцелевшие представители дома Адевайль не могли воспользоваться их помощью. Сначала казалось, что Кенан одолевает. В их руках были пять самых богатых планет Вавилона и две собственные планеты, заводы Микаге по массовому производству боевых морлоков (Кенан предпочитал пехотинцев класса «Аякс») и огромные ресурсы. В руках Рива были корабли и несколько баз на перекрестках межзвездных путей. Казалось, стоит только уничтожить их или захватить — и война выиграна. Даже две планеты дома Рива — холодный тайрос и Картаго, вращавшаяся вокруг двух звезд, Акхат и Анат — не могли обеспечить своих детей ресурсами в достаточном количестве: Тйрос был ледяной пустыней, а бешеный климат Картаго не позволял толком развивать ни сельское хозяйство, ни промышленность; впрочем, для дома Рива это было принципиально, так как оседлость и привязанность к стабильным планетным благам Рива считали объективным, хоть и необходимым, злом. Единственным серьезным ресурсом на Картаго были небольшие лаборатории, где по технологии Микаге (которую считали устаревшей) производили боевых морлоков класса «Геракл». Микаге в свое время продали Рива эту технологию, так как «Гераклы», предназначенные для десантных операций, отличающиеся повышенной агрессивностью и пониженной управляемостью, не годились для создания больших армий. Словом, силы были настолько неравны, что даже представители дома Адевайль, низложенный Солнце и его супруга, не рассчитывали на победу. Этан бин Га’ал, тайсёгун дома Кенан, хвалился, что через полгода выставит голову Рихарда Шнайдера, тайсёгуна Рива, запаянной во флексиглас на площади перед зиккуратом Нуэва-Урука. Однако война длилась год… два… три… А голова Шнайдера пребывала на плечах. Шпионы и пилоты-разведчики бин Га’ала не могли узнать месторасположения Картаго, а захват немногочисленных космических баз Рива ничего не решил: будучи рассеян на малые группы по два-три корабля, и не скован абсолютно ничем, космофлот Рива свободно перемещался в пространстве, и наносил дому Кенан удары там, где их не ждали. Выявить всех планетарных правителей, кто помогал Рива, было невозможно, так как Рива не брезговали грабежом, а значит, и добровольную помощь по обоюдному согласию легко оформляли как грабеж. На третий год войны дом Кенан, остервенев от неопределенности, перешел к тактике “разберусь как следует и накажу кого попало”, чем восстановил против себя даже тех из князей Вавилона, кто изначально не собирался вмешиваться в драку.

Через четыре года гражданской войны Рива окончательно взяли Вавилон в свои руки. Этан бин Га’ал с супругами покончил с собой в пентхаусе зиккурата под рев двигателей десантных катеров Рива, садившихся на Анзуд, столичную планету Вавилона.

В одном из этих катеров летел и Раймон Порше, тогда не носивший никакого имени, имевший лишь серийный номер 744\211\0034, то есть, просто Тридцать Четвертый, или Санйон — юный боевой морлок, только что покинувший тренировочный лагерь на Картаго.

Второй раз он высаживался на Анзуд двенадцать лет спустя, в составе Третьей Добровольческой Имперской Армии, и на груди его уже был крест Синдэна, и он носил имя, которое Бог при его рождении написал на Своих ладонях: Раймон Порше. Догмат давал ему право на имя и на крест.

«Раймон Порше» — так назывался корабль, десантники которого взяли полумертвого Рэя в плен и выходили его. В честь человека, имя которого носил корабль, Рэя крестили. И лишь сейчас, через десять лет после крещения, он услышал его историю от младшего матроса с «Паломника».

Начался этот разговор за обедом с того, что молоденькая фема посчитала совпадением:

— Так вас подобрали десантники Синдэн с «Раймона Порше»? Вот интересно: Дика тоже подобрали десантники с «Ричарда Львиное Сердце». Какое совпалдение!