— Ты хочешь сказать, что на этот раз тебя никто не спросил, да? Ведь, если ты говоришь «никогда», то это большое преувеличение!

— А вот мне все-таки кажется, что и в самом деле никогда! Это ведь так!

— Ну перестань! Все мы были расстроены! Если хочешь знать, этот Черневог был очень сильным колдуном! По-моему, излишне говорить, что он вполне способен соображать, что делает. И мы не обязаны объяснить ему, что именно расстроило нас — он сам прекрасно понимает. Но в одном я согласен с тобой — мы должны были вместе собраться и посоветоваться! Я напугал тебя, а потом ты напугала меня! Я ведь отлично знаю этого Черневога.

Если бы он вдруг захотел с нами драться, то случилось бы непоправимое!

Ильяна молчала — дядя явно того и хотел, чтобы она задумалась над его словами. Наконец девушка заметила:

— Пойду-ка лучше отцу помогу! А Малыш с ним?

— Когда я туда ходил, был с ним!

Ильяна, уже стоя у двери, обернулась и тихо спросила: — а с мамой ты разговаривал?

— Нет, — покачал головой Саша, — но я уверен, что с ней все в порядке!

— Но ведь там водяной! Она должна вести себя крайне осторожно!

Водяной…

— Знаю, знаю! Но уж она-то разберется с ним, если что!

Ильяна резко повернулась и вышла. Глядя из окна на ее бодрую походку, Саша решил, что это очень добрый знак. И вдруг его словно осенило:

— Боже, как же она стала похожа на свою мать! Прямо две капли воды!

Конечно, водяной при всем желании не справится с Эвешкой. Но вот только этот Черневог… Он искал их и нашел. И добрался сначала до Ильяны7 нет, этого просто быть не может! Это мальчик, который любил Сову, разыскивал Ильяну. И она с радостью стала встречаться с ним — ведь ребенку нужно же с кем-то играть! А потом и любить кого-то.

Боже, думал Саша, помоги им обоим!

Впрочем, появление Черневога само по себе еще не было таким страшным.

Самое страшное заключалось в том, что и Петр начал понимать то, что Саша и Эвешка сумели скрыть от него пятнадцать лет назад. И он мог быть вовлеченным в опасность сам, хотя до этого мог почувствовать себя совершенно спокойно.

А теперь и Ильяна с ее непоседливым характером…

Впрочем, теперь стало ясно, что прошедшие пятнадцать лет не были для них столь безопасными, как они поначалу думали. Конечно, Кочевиковы тихо жили в лесной глуши, но тишина эта могла быть нарушена в любой момент.

Опасность приползла сюда давно. И приползла оттуда, где погиб Черневог.

Что было? К самому дому в разное время приходили лешие. Саша общался с ними. Однажды он попросил одного, которого звали Вьюн, который был немного не в себе, грозит ли им здесь что-то.

Суматошный леший пробормотал что-то о молодом волшебнике, да и то невнятно.

А потом лешие стали приходить сюда все реже и реже.

Все свои мысли и переживания Саша записывал в толстенький тетради в кожаном переплете. Сейчас он думал, что поездка Петра в Киев была, возможно, большой ошибкой. Вернувшись домой, он привнес в спокойную атмосферу лесной глуши и городскую суету, крик рыночных торговцев, слухи о самодурстве князей и проделках княжичей. Петр торжественно объявил, что больше в Киеве его ноги не будет, но обещание это прозвучало как-то зловеще. Ведь кто знает, что будет завтра. До сих пор в лесу было спокойно — лешие если и захаживали, опасения у Кочевиковых они не вызывали.

А потом Петр съездил на юг по реке — на базар. И после этого лешие вообще перестали ходить сюда. А что если это недобрый знак?

Но почему же никто до сих пор не понял, что сгущаются грозовые тучи? Все было так тихо, все продолжали жить старой жизнью. И он, Саша, тоже не хотел ничего замечать…

И как быстро пробегают года! Словно сладкий сон!

Но все-таки, что замышляет Черневог? Что ему нужно? Ведь понятно, что обрести вторую жизнь он все равно не сможет! Интересно, знали ли лешие о его возможном появлении? Может быть, потому и исчезли, что знали?

* * *

Впрочем, день прошел спокойно. За исключением того, что Пестрянка, лошади Ильяны, оставшись без присмотра, забрела в огород. Первым ее заметил Малыш — с лаем бросившись к лошади, он спугнул ее. Малыш заливался пронзительным лаем, а дядя и отец, выскочившие на крыльцо, бранили лошадь. Ильяна хохотала, но это был смех сквозь слезы.

А когда из конюшни выскочили две других лошади, и тоже стали носиться по кругу, а Малыш растерялся, не зная, кого облаивать, дядя и отец тоже залились смехом.

— Можно даже не ехать теперь, они и так здорово размялись! — сказал отец, и новый взрыв хохота покрыл их двор. так долго Ильяна никогда в жизни не смеялась. Душа ее стала потихоньку оттаивать — вместо подавленности и страха она стала испытывать чувство стыда, поскольку выходило, что она предала друга. Конечно, умирать она не хотела, что бы там не говорили родные, когда заметили ее с Черневогом. Но теперь — странное дело — больше всего на свете Ильяне хотелось начать какую-то другую жизнь, поскольку она поняла, что старая закончилась, и ее уже никогда не будет. Конец ей положил уход из дому матери.

И был один приятный сюрприз — оказывается, дядя Саша и отец умеют заразительно смеяться. Все это было так необычно, так интересно…

Нет, если вчерашний день казался одним сплошным кошмаром, то день сегодняшний обещал быть сплошным весельем. И в этом веселье не было ничего плохого.

Вот как, оказывается, может быть дома, когда нет матери! Вдруг Ильяна даже ужаснулась от мысли — ведь образ матери стал ассоциироваться в ее душе с мрачной тишиной, невеселой жизнью. В общем, ничего хорошего. Но разве можно так думать о матери?

Когда Ильяна вместе с Александром принялись разравнивать взрыхленную конскими копытами землю в огороде, Ильяна вдруг неожиданно спросила:

— Дядя, а с мамой и вправду все нормально?

— Но почему ты вдруг спросила? Почему с ней должно быть плохо?

— А ты можешь передать, хотя бы мысленно, ей кое-что от меня?

— Запросто!

— Тогда скажи, что я больше не обижаюсь на нее! Но пусть она пока не возвращается сюда! Почему — я скажу позже. Но ты скажи ей…, — тут девушка замолчала, подбирая слова, — или нет, попроси-как ее лучше… В общем, пусть постарается почувствовать себя счастливой!

Саша удивленно посмотрел на племянницу:

— Мышонок, хорошо, что ты решила сказать ей это!

— Я… Ах, что-то я сегодня разошлась!

— Но что в этом плохого! Ты столько времени мучилась, теперь нужно разрядиться! Нельзя мучить душу! Ты у нас и волшебница к тому же, тоже ведунья! И потому уже можешь пользоваться заклятьями! Можешь… Можешь пользоваться и отцовским топором, только сначала он должен показать тебе, как им работают, — неожиданно закончил дядя.

Впрочем, понять его можно было, — конечно, он имел ввиду, что колдовские заклятья, как и топор, — это не игрушка, и пользоваться ими нужно осторожно и с умом.

— А мама, — нарушила тишину девушка, — ведь она… она тоже испугалась?

Но чего?

— Понимаешь, мышонок… Есть одна вещь… Это, наверное, даже не вещь…

Это скорее всего место, откуда волшебство приходит… Мать твоя когда-то занималась этим… Но занималась так, как ни в коем случае не должна была! И она знает, как в это место можно попасть. Конечно, у нее есть чувство здравого смысла, тем более, что она очень многое повидала и испытала в жизни. Но если это чувство здравого смысла ей изменит, тогда с ней случится то, что однажды случилось с твоей бабушкой. И лучше тебе этого не знать. Твоя мать убивала людей. Я думаю, что она может забыть о своей предыдущей жизни. Если, конечно, больше не станет носить в душе6 злых намерений.

— Но для чего это ей снова делать!

— Конечно, это вроде бы ей не нужно! Но кто знает, что будет хотя бы завтра? В настроении человека в любой момент может произойти крутой переворот. Понимаешь, мышонок, если ты хоть единожды серьезно занималась чародейством, то оно начинает затягивать тебя. Кажется, я говорил тебе, что это похоже, когда пьешь водку. Только при этом у тебя не кружится голова. Но ты становишься очень опасной! Я когда-то… когда-то занимался этим. Но я не слишком серьезный волшебник. Так, баловался время от времени. Но все равно — мне больших усилий стоило перестать заниматься чародейством. Это затягивает, как болото! И твоя мама…

Ну, естественно, люди всегда так делают — только нужно сказать что-то особенно важное, как они обрывают монологи. Самое главное он не сказал, и видимо, это уже не вытянешь из него.

— Мышонок, теперь я скажу тебе! Раньше я не говорил это, ты ведь была маленькая. Ведь сама знаешь, как бывает — маленьким детям говоришь не делать то, а они как раз сразу же бросаются делать это! Хотя знают, какие могут быть последствия. Так уж устроен человек, что поделаешь! Но я все равно прошу тебя — не надо беззаботно пользоваться своим волшебством! Тебя затянет, как и любого другого чародея. Ты не будешь знать сна и покоя. К тому же… к тому же нашим животным не всегда нравится волшебство. Ты видела, как Малыш скалит зубы, когда мать твоя начинает возиться с травами?

Ильяна печально кивнула.

— И потом все волшебство исходит из одного места. Начиная заниматься им, ты связываешь себя им, привязываешься к этому месту! Может быть, такое место вовсе не одно. Для чего ради только праздного любопытства обрекать себя на долгие страдания?

Ильяна вздрогнула. А дядя между тем продолжал:

— Но я имею в в иду совсем не русалок! Русалка как бы забирает чужую жизнь. Она просто убивает людей. Но чародей своим волшебством забирает не жизнь даже, а нечто иное, что я даже не могу назвать. Вообще-то у колдунов есть свои пределы, дальше которых им нельзя прибегать к волшебной силе, но кто знает, все ли поступают так. Я начал с того, что чародей связывает себя волшебством с его источником. Он сам даже не замечает, как постепенно все сильнее попадает к этому источнику в зависимость. И нельзя поручиться, что ты не попадешь в такую же зависимость. Стоит ли губить свою жизнь ради одного только праздного любопытства? Твоя мама запуталась в этом так прочно, что выбраться на свободу, сбросить с себя путы ей очень непросто. Пока что у нее вообще ничего не получилось. А мы… Никто из нас просто не может ей помочь!

Хотя я пытался!

— Но ведь она, выходит, причиняет вред отцу!

— Твой отец любит ее, и мать вовсе не заставляет его делать это! В конце концов, любовь — это штука сложная, волшебство мало действует на нее!

Конечно, кое-какой вред она ему причиняет, и понимает это сама! Вот потому-то она и пыталась отослать его в Киев, чтобы там он, закружившись в водовороте городской жизни, забыл про нее! Но это была очень глупая мысль. Петр просто вляпался в нехорошую историю. Его чуть было там не казнили — иногда твой отец бывает поразительно бесшабашным.

Впрочем, это тоже легко объяснить — оказавшись вдали от тебя и твоей матери, он перестает дорожить собой. Он там напивался до смерти, играл в кости, связался с нехорошими людьми. Твоя мать вовремя спасла его…

Ильяна обо всем этом даже понятия не имела. Хотя отлично помнила тот год, когда отец отправился в Киев. Кажется, тогда была плохая погода. И настроение тоже было неважным…

Да, именно тогда Ильяна решила, что когда вырастет, то у нее всегда будет хорошее настроение. И отец никогда больше не будет оставлять их…

Кажется, тогда она знала, что отец ушел надолго, и чувствовала, что ему там плохо, хотя была всего лишь ребенком. С мамой всегда было просто невыносимо. Конечно, был еще дядя Саша, с которым намного лучше, чем с матерью, но Ильяне всегда так хотелось…

Да, ей хотелось, чтобы отец вернулся. И Ильяна постоянно инстинктивно внушала дяде и матери, что отца надо вернуть домой.

— Дети часто делают такое, — говаривал дядя Саша, — и потому частенько задают взрослым задачи! Поди, пойми, чего им хочется! Мышонок, ты очень быстро взрослеешь! Даже быстро, чем тебе положено!

— Но я думала, что я еще могу желать от людей… От родителей хочу, чтобы они любили меня… Чтобы мама перестала бранить меня. Но мама и дядя могут наложить на меня заклятье, чтобы я занималась только своими делами и не лезла куда не надо, как они говорят. Но отец…7 Пусть он вернется, нельзя налагать заклятья на него!

— Мышонок! — сказал дядя тихо, — главное не в том, когда ты пытаешься заставить кого-то сделать, причинит ли это им вред, и даже не в том, что ты знаешь, что эти люди только выиграют от этого! Это в самом деле будет хорошо, если то же самое они могут пожелать тебе, и ты от этого не откажешься. Но тебе не следует искусственно заставлять родителей любить тебя, а отца оставаться возле тебя все это время. Надо жить в гармонии с окружающим миром, и тогда все у тебя будет нормально!

Ильяна понимала дядю Сашу.

— Но ведь мама не верит мне, — возразила она, — она просто глаз с меня не спускает! А ведь я уже не ребенок!

— Когда ты появилась на свет, твоя мама даже самой себе не доверяла!

Родители знали, что ты родилась чародейкой, и любили тебя. Конечно, мама боялась, что со временем у тебя что-нибудь может быть… не так. И ты менялась на глазах. А такие перемены больше всего пугают волшебников.

Эвешка боялась и за тебя, и за Петра. Ты была ребенком, и потому за тобой нужен был постоянный присмотр. Но теперь ты сама можешь помочь маме — пока она далеко, докажи, что ты в состоянии позаботиться о себе!

— Я что, должна внушить ей такую идею?

— Что ж, попробуй! Но скажи, что еще, кроме твоего друга, огорчило маму, когда она увидела вас на берегу реки?

— Не знаю! — каким-то шестым чувством девушка уловила, что сейчас могут последовать нравоучения. С дядей было так приятно разговаривать, но ведь и он при всей своей доброте не был застрахован от ворчливости.

— Никто ведь не думал, что ты пойдешь на берег! Вообще-то тебе туда нельзя ходить! Хотя мне кажется, что это просто глупый запрет. Но тем не менее — запрет ты нарушила, ушла к реке, не спросясь. Может быть, до этого она и решила верить тебе, но после увиденного…

— Но я не делала ничего страшного!

— Это тебе самой так кажется! Конечно, всем нам свойственно делать то, что нам больше всего приятно, а потом говорить, что нет в этом ничего плохого! А ведь ты и в самом деле не ребенок! Когда делаешь что-то, уже можешь знать, какие будут последствия. А этот твой друг…

Ильяна вздрогнула — она подозревала, что дядя незаметно постарается перейти к Черневогу.

— А твой друг — он действительно причинил твоей маме много зла. Конечно, он не рассказал тебе правды и о матери, о том, что она тоже не была ангелом. Но умолчал он и о себе. Я допускаю, что кое-что просто выскочило у него из памяти. Но ты ведь не будешь спорить, что он не просто так появился именно здесь. Конечно, у него какие-то собственные интересы! А Эвешка — твоя мать, и отец любит ее. В общем, тебе бы лучше не вносить раздоры в свою семью! Скажи, мышонок, ты можешь мне это обещать?

— Но дядя! Я тебя не понимаю! Скажи только, что я должна делать!

— Я ничего не могу посоветовать тебе! Ты сама должна решить, как ты заслуживаешь доверие матери! Взрослым становятся не в одночасье, не в день рождения, а постепенно! Ты должна вести себя так, чтобы родители поверили, будто ты в самом деле стала взрослой. И тогда они станут доверять тебе, перестанут следить за тобой и запрещать тебе ходить к реке!

— Но ведь пока что я даже не могла доказать им, что я взрослая!

— Значит, ты не давала им повода! К тому же от ошибок никто не застрахован. Мать не хотела отпускать тебя кататься на лошади, но попасть в лапы Черневога — это будет пострашнее падения с коня! А ты так легко попалась в его сети! Конечно, мать очень испугалась за тебя — ведь она знает всю подноготную Черневога. Ты меня понимаешь?

Ильяна в душе была согласна с дядей. Во всяком случае, то, что он говорил, оспорить было нельзя.

Девушка не знала, кого точно нужно винить в происшедшем. Скорее всего, каждый был виноват в той или иной мере.

Но нужно заслужить их доверие. Может быть, надо сходить к реке и посмотреть, не появился ли там ее друг? Но перед этим спросив разрешения дяди?

Но нет, друг уже вряд ли придет туда. Конечно, он подумал, что родные как следует обработали ее, запугали. Но Ильяна верила — Кави не такой уж и плохой. Нужно только разыскать его и откровенно поговорить с ним.

Но, с другой стороны, если ее другом был действительно Кави Черневог, то ему, конечно, совсем не пятнадцать лет. Почему он лгал? И теперь еще выясняется, что он каким-то образом причастен к смерти ее матери. Однако — мать все-таки жива, а сам Кави не показался таким уж и плохим. Прямо какой-то заколдованный круг! Вдобавок ко всему отец обмолвился, что когда-то Кави был его лучшим другом. Это как понимать?

Нет, все-таки Кави не такой уж злодей! Может, он и в самом деле убил мать, но что могло предшествовать этому? Ильяне не суждено было узнать всего— ведь это произошло задолго до ее рождения. Отец еще говорил, что мама была привязана к Черневогу, она не всегда так его боялась…

Мама, оказалось, когда-то была мертвой! Умирала! Неужели дядя говорил правду?

Но Кави точно был мертвым — все эти годы Ильяна знала об этом. Впрочем, это еще не говорило о том, что он был призраком.

Все это окружала завеса тайн, в которые Ильяну не хотели посвящать под предлогом того, что они затрагивали взрослых. Но сейчас это было уже не столь существенно — девушка почувствовала, что ей уже не так страшно, как вчера. Да и дядя разговаривал с нею сейчас так, как будто она была взрослой. Но если бы все не были такими скрытными! Если бы дядя рассказал больше, да и сам Черневог не притворялся немым! В последний раз он вел себя просто недостойно — он должен был убедить маму, что не собирается причинить ей зла, и тогда она перестала бы пугаться, перестала бы нервничать, и уж наверняка бы не было этого скандала и ее отъезда. Эх, если бы только Ильяне удалось повидать его еще разок…

Если бы…

Дядя часто поговаривал, что заклятья, наложенные в приливе чувств, иногда могут не подействовать. Они только тлеют, как присыпанные пеплом угли костра, чтобы иногда через годы заявить о себе. Обычно их предшественниками являются разные мелкие неурядицы, которые возникают словно на ровном месте. Иногда волшебник уже умирает, а его заклятья живут. Кави был мертв, и если он когда-то бывал в их доме, то мог наложить пару заклятий, заговоров, которые как раз только дали о себе знать.

Впрочем, правило номер один гласило, что нельзя накладывать никаких противоестественных наговоров. Можно, конечно, попробовать заставить обычный камень летать в воздухе, но это вряд ли получится, поскольку природе камня противопоказаны полеты в воздухе. Множество таких наговоров, не исполнившись, витают в воздухе, ожидая своего часа, когда для них наступят подходящие условия. И, конечно, таких неисполнившихся наговоров и заклятий много — ведь все чародеи когда-то были детьми, а детям, как известно, свойственно желать нереального.