Дурища великовозрастная.

Рыжий, кажется, все понимает. Видит меня, как на ладони. Косится с уважительным любопытством, как на музейный экспонат. Наконец, притормозив у светофора, говорит:

– Ты звони, если нужно. И лучше прямо сейчас. А то потом окажется, что мы не в ту сторону едем. А на Проспекте Мира развернуться не так уж много вариантов.

– Спасибо, – бормочу, уставившись в окно.

Беру трубку, набираю номер, кнопки пищат под моими пальцами, словно бы щекотно умной машинке. Хранителя моего барахла зовут Дмитрий Абусаидович. Покруче, чем «Алексей Хуанович», пожалуй. Может быть, Леша подбирает приближенных именно по такому принципу? Чтобы над шефом даже за глаза не смеялись? Вполне ведь возможно… Хоть бы не запнуться, что ли, когда говорить буду. Люди с диковинными отчествами очень болезненно реагируют, если кто запнется. Натерпелись уже от братьев по разуму…

Но нет, бог миловал, выговорила с первой же попытки. Очень мило пощебетали с Абусаидычем; он мне прежде, чем адрес назвать, два анекдота рассказать успел. По чужому-то телефону.

Едва распрощалась.

– Прости, – говорю, – что долго трепалась. – Такой дядька общительный попался… А ехать мне надо на улицу Алабяна. Это, как я понимаю, очень далеко.

– Все, что в черте города, не очень далеко, – беспечно отмахивается рыжий. – В самый раз. Бешеной собаке семь верст не крюк… И знаешь что? Прекрати, пожалуйста, а?

– Что прекратить? – пугаюсь.

– Бытовой ужас, – смеется. – Ну что ты, в самом деле? Сколько можно меня стесняться?

– Ну, слушай, – говорю, – неужели непонятно? Я не привыкла сидеть на чужой шее. А на твоей второй день сижу. Ем твою еду, сплю на твоей тахте, разговариваю по твоему телефону, а теперь еще и по делам тебя на другой конец города гоняю. Конечно, мне неловко…

– О! – восклицает он с неожиданным энтузиазмом. – О! Эта ужасная женщина загоняла меня по делам, съела мою еду и выспала всю мою тахту, до последней пружинки! Что я теперь буду делать? О-о-о!

Я невольно улыбаюсь, а этот злодей ржет в голос, довольный собственным выступлением.

– Мы с тобой, – отсмеявшись, говорит он, и голос его звучит на удивление строго, – не для того встретились, чтобы подсчитывать, кто кому сколько теперь должен. У нас с тобой, Варвара, одна забота: рыть окопы вечности на поле боя человека со смертью. Наше дело солдатское: из одного котелка хлебать все, что туда навалено. А уж чей котелок, это в боевых условиях никого парить не должно.

Молчу, потрясенная его пафосом. Что тут скажешь?

– К тому же… – задумчиво мычит он, сворачивая на Сущевский вал.

Я жду продолжения пламенной тирады, но рыжий снова меня огорошил.

– Ты меня вчера чаем напоила, – мечтательно говорит он. – Жасминовым, в «Летчике». Помнишь?

– Вовек не забуду, – улыбаюсь невольно. – Такое разорение. Шестьдесят рублей за порцию. Убиться веником.

– Какая разница, сколько рублей? Меня, между прочим, никогда еще девушки по ночным клубам за свой счет не водили. И вдруг сбылось. Я с тобой, можно сказать, невинность утратил. За такое ничего не жалко.

Да уж. Крыть действительно нечем.

– Есть вещи, которые имеют значение, – резюмирует мой Иерофант, тормозя у очередного светофора. – Их, честно говоря, очень мало. И есть вещи, которые никакого значения не имеют. Их великое множество. Мне бы не хотелось, чтобы мы с тобой тратили драгоценное время своей жизни, обсуждая, или, хуже того, мучительно обдумывая последние. Угу?

– А как отличить одно от другого? У каждого свой список…

– Что касается списка, просто верь мне на слово, ладно? Потому, что я на несколько сотен лет старше – не по документам, конечно. Но документы как раз относятся ко второй категории ценностей… Смотри, как нам везет! Будний день, обеденное время, а Сущевка пустая. Вот это действительно важно, а все прочее – суета сует, коллега Соломон не даст соврать.

Экая все же скотина. Если он и дальше будет такой хороший, остроумный и обаятельный, я ведь совсем увязну. Пропаду пропадом. Должен бы понимать такие вещи, если уж на несколько сотен лет старше. Быть великодушным, установить рычажок регулятора своего очарования на минимум. Неужели трудно?

Вот если бы он притворялся, сознательно меня охмурял, то-то было бы славно – во всех отношениях. Но нет. Кажется, он просто такой и есть. Даже когда один дома и никто его не видит.

Какой ужас.

Два часа спустя мы кое-как припарковались на Большой Дмитровке, и без нас под завязку забитой автомобилями. Дела мои к этому моменту, надо сказать, обстояли хорошо, как никогда прежде. Спасенные вещи обрели пристанище в багажнике, а в сумке у меня покоился конверт из плотной, жемчужно-серой бумаги. В конверте я обнаружила великое множество иноземных купюр и записку от Леши: «Милая Варвара, я считаю, что мой долг возместить вам моральный ущерб и компенсировать неудобства, связанные с известными вам прискорбными обстоятельствами, ответственность за которые отчасти лежит на мне. С уважением…» – и неразборчивая подпись с индейской завитушкой, словно бы срисованной с одной из страниц Кодекса Майя. Впрочем, почему «словно бы? Именно что срисованной. Его Маринка подучила, давным-давно, в те доисторические времена, когда заковыристое отчество и эффектная загогулина вместо подписи были единственным достоянием прыткого юноши с незаконченным гуманитарным образованием.

Мой «моральный ущерб» был оценен в две тысячи долларов. Не то чтобы очень дорого, но и не слишком дешево. В самый раз. Другое дело, что до этого момента мне и в голову не приходило как-то оценивать этот самый «ущерб». Мастеров-саперов все равно не найти, а если уж взыскивать, то с них. Но, поразмыслив, я решила, что Алексей Хуанович поступил со мною по справедливости. Взрыв в кафе – побочный эффект каких-то его делишек. И хорошо, что он сам это понимает. Очень хорошо. С такими жуками в голове обычно живут дольше, чем без оных. Можно сказать, закон природы.

Да и мне деньги не помешают, чего уж там. Давненько их у меня не было, по крайней мере, в таком количестве.

Благодетель мой отнесся к новости с оптимистическим равнодушием. Сказал: «Ну вот, как все славно, будешь теперь меня чаем в клубах поить до скончания дней», – и тут же, кажется, выкинул из головы неинтересную информацию о моем внезапном богатстве. У него была иная забота: найти место скопления обиженных на судьбу. Колесил по Москве, неодобрительно оглядывал вывески, пока наконец не свернул на Большую Дмитровку. Дескать, тут есть очень хорошее местечко. Именно то, что нам требуется.

Кафе мне понравилось. Маленькое, но поделенное на целых три зала. Везде круглые столы, старые стулья с гнутыми спинками, темные деревянные полы, по стенам – не картинки, фотографии. Черно-белые, эстетские портреты фантасмагорических бритоголовых девиц с сигарами в зубах. Они развешаны повсюду, но живых курильщиков привечают лишь в самом дальнем помещении. Понятно, что именно там аншлаг; два других зала пустуют. Думать потому что надо головой, а не задницей.

Мы, конечно, проникли на задымленную территорию, благо один свободный столик там все же нашелся. Когда мы уселись, стало ясно почему: рядом ревел кондиционер, маленький, но сердитый. Меня только что со стула не сдувало.

– Если кто-то уйдет, пересядем, – без особой надежды пообещал мой персональный Вергилий. – Но это, поверь мне, единственный недостаток места. Вокруг – сплошь наши клиенты, за редчайшим исключением. Богема потому что, а какой же русский художник без экзистенциальной муки?.. При этом кофе здесь – лучший в Москве. Ну, или почти лучший. Есть еще два превосходных местечка, покажу как-нибудь… Я даже не стану тебя торопить. Сначала попробуй эту неземную красоту. Ну и оглядись. Выбери, кто тебе по душе.

– Сегодня пусть будет девочка, – говорю решительно. – Для разнообразия.

– Хитрая какая, – улыбается. – Думаешь, девочкой быть проще? Ну-ну. Попробуй.

Угадал. Я действительно так думаю.

– А разве нет? – спрашиваю.

– Честно? А черт его знает! Нет никакой закономерности. Разные бывают мальчики и девочки. На кого нарвешься.

– Видишь, там, у входа, близнецы? – шепчу. – Две девочки, близнецы. Такие красотки… Всю жизнь мечтала узнать, каково это: иметь рядышком свою точную копию? В юности думала, была бы у меня сестричка-близнец, и никаких мальчиков не надо. И вообще никого. На самом деле, наверное, не так это сладко, как кажется, но мне до сих пор ужасно интересно.

– Понимаю. Ну вот и проверь пока, как у них дела. А я пойду, возьму нам кофе. У них тут нет официантов. Но это и неплохо. Ждать никого не надо.

Убежал. А я сижу, разглядываю близняшек. Такие красавицы, эх! И, кажется, очень хорошие. Ну, или мне просто приятно так думать…

Но мало ли, что мне приятно. Надо бы по-настоящему на них поглядеть, как вчера ночью. Неужели снова получится?

Сконцентрироваться никак не удается, поэтому нашариваю в сумке карты. Пробую на вкус настроение, да уж, умри – лучше не скажешь. И как я раньше жила без этой точной формулировки? Блуждала, можно сказать, во мраке невежества…

И тут же выясняю, что одна из девочек счастлива и почти безмятежна, только немножко волнуется за сестру. Даже не волнуется, а лишь подозревает, что, возможно, имеет смысл начинать волноваться – вот как все сложно, оказывается, бывает у людей устроено. Заглядываю быстренько под стол: что за карта у меня в руках? Двойка Чаш, ну-ну, все нам теперь понятно. У нашей красавицы роман; вряд ли самый грандиозный в ее жизни, но чрезвычайно приятный. Упоительный, я бы сказала. Вот именно. Упоительный.

С нами, девочками, такое то и дело случается, ага. И только у мисс Варвары все не как у людей. Или даже так: все, как у нелюдей.

Тем не менее, продолжаем осмотр.

Вторая близняшка привела меня в замешательство. Судьбу она, вроде бы, не проклинает, но ей очень грустно и чертовски жалко себя. «Никому-то я не нужна, во всем мире» – вот такое у нас настроение. Интересное дело. Это считается или как? Придется ждать господина почтеннейшего наставника. Без него и пол-литры тут не разберешься.

Он как раз и вернулся, можно сказать, с пол-литрой. В каждой руке по здоровенному стеклянному кофейнику.

– Будем, – говорит, – пить френч-пресс. Эфиопский кофе иным способом грех готовить. А я хотел, чтобы ты попробовала эфиопский…

Ну и кто из нас пустяками озабочен?

– Проблема? – спрашивает, усаживаясь рядышком. – Ничего, сейчас разберемся. Быть того не может, чтобы мы да не разобрались.

И гладит меня по голове, небрежным таким, ласковым жестом. Словно бы мы уже лет триста знакомы, и он давным-давно привык именно так меня утешать.

Какие уж тут проблемы. Все как рукой сняло. Даже не сразу вспомнила, в чем, собственно, дело.

– А, – мычу минуту спустя. – Ну да. Проблема. Не могу понять, как быть с той близняшкой, которая слева. Вроде бы себя жалеет. Но судьбу, кажется, не проклинает. Ну или ты сам лучше погляди… Как тут быть? Можно или нельзя?

– Хорошо, что ты задала такой вопрос. О самых важных вещах я, как правило, сказать забываю. Теоретически жалость к себе – достаточное основание для… – он оглядывает сестричек и решительно заключает: – Годится. Самое то. Имей в виду на будущее: формулировки не имеют особого значения. Вовсе не нужно ждать, пока человек воскликнет: «Проклинаю тебя, судьба», – и кулаком потолку погрозит, для убедительности. Жалость к себе, если ей не сопутствует готовность выстоять, во что бы то ни стало – именно то, что нам требуется.

– Ясно, – киваю. – Бедная девочка… Но мне, конечно, повезло. Чего хотела, то и получила. Что-то мне весь день везет, кстати. Даже деньги эти вдруг выплыли, откуда ни возьмись…

– Это как раз понятно. Ты следуешь своей судьбе, вот тебе и везет. Так всегда бывает. Я поначалу тоже удивлялся: как все становится легко и просто, когда… Когда. Давай лапу.

– А кофе? Ты же говорил, сначала кофе, – предпринимаю последнюю, вялую попытку отсрочить чудо, как в детстве старалась отдалить все мелкие неприятности, вроде неизбежных ежегодных прививок и еще более неизбежного маминого рассольника. Теоретически понимаю, что лучше уж сразу в омут с головой, чтобы все побыстрее закончилось, но нет – тяну до последнего, в надежде, что все как-нибудь само рассосется, без моего участия.

Фиг оно «рассосется», конечно.

Рыжий все понимает. Улыбается, кивает, вручает мне чашку.

– На здоровье. Будем надеяться, они не сбегут.

Делаю несколько глотков, не ощущая вкуса. В ушах моих звон, ступни и ладони пылают, зато лоб холоден и, кажется, влажен.

Боже мой, как же я боюсь. Больше, чем вчера. Гораздо больше. Оказывается чуть-чуть знакомая неизвестность куда страшнее, чем полная. А ведь, всегда казалось, наоборот.

– Ладно, – решаюсь, – давай прямо сейчас. Пока я в обморок не грохнулась.

Даю ему руку, почти не ощущаю прикосновения – вот как перепугалась. Но вместо того, чтобы ворожить, он подносит мою ладонь к губам, целует кончики пальцев.

– Храбрая какая, – говорит. – Надо же.

Я бы и рада откреститься от незаслуженной похвалы, сказать, что трусиха, каких свет не видывал, но дар речи утрачен почти безнадежно. Только и могу, что хлопать ресницами, обмирать от сладкого ужаса, предвкушая возможность утонуть в его глазах, свинцово-серых, как зимнее море и, боюсь, таких же холодных… Или нет?

Если и суждено мне когда-нибудь получить ответ на этот вопрос, то явно не сейчас. Потому что рука моя уже лежит на гладкой деревянной столешнице, тайный знак начерчен, как должно, а значит, тонуть в чужих прекрасных глазах будем когда-нибудь потом, или вовсе никогда не будем, потому что сейчас меня не станет. Если уж сон называют «маленькой смертью», что говорить о путешествиях, вроде того, что предстоит совершить мне? Увесистая, упитанная смерть средних размеров – так, что ли?..

– Не отвлекайся, пожалуйста, – шепчет мой строгий наставник. – Смотри, пожалуйста, на девочку. А то мне трудно.

Слушаю и повинуюсь. Смотрю. Чувствую, что лечу в бездонную пропасть, но глаз не отвожу. Делаю, как велено.

…И понимаю, что сейчас запла́чу. А потом заплачу́, развернусь и уйду, не дождавшись сдачи, хотя на эту сдачу можно было бы, конечно, продолжать плакать в такси, а не давиться слезами на эскалаторе метро, на радость сотнями других таких же несчастных идиоток.

– Что ты, Иннушка? – спрашивает Ирина. – Что-то случилось?

Ага. Так я ей и сказала. Говорить-то как раз и нельзя, ни слова, ни единого словечка, потому что, заговорив, я уже вряд ли смогу остановиться, и на третьей, самое позжее, четвертой минуте монолога, наверняка скажу что-нибудь лишнее, напугаю ее до полусмерти, оттолкну назойливостью, а так…

А так, возможно, просто расстанусь с сестричкой ненадолго. На полдня, или на день – на какое-то время, которое можно как-то пережить, переждать, перетерпеть, вылежать, свернувшись калачиком – можно. Я знаю, что можно. Не в первый раз.

Заставляю себя улыбнуться, встаю, кладу деньги под блюдце, надеваю дубленку, делаю обязательный между нами, с детства заученный прощальный жест, выхожу, ног под собой не чуя. Ира должна быть довольна: ее свиданию я не помешаю. Поеду домой, займусь… Пусть сама придумывает, чем я займусь. Мне не до того.

Реветь я действительно начинаю еще в метро, на эскалаторе, ну хоть не на Пушкинской, а в переходе между Краснопресненской и Баррикадной, на полпути домой. Какой стоицизм.

Зато когда я возвращаюсь на поверхность и бреду по грязному, склизкому льду Зубовского бульвара, глаза мои сухи, даже руки больше не дрожат. В общественном месте плакать, оказывается, полезнее, чем дома. Не то чтобы успокаивает, но – да, опустошает.

Дома ложусь на диван, лицом вниз. Проходит вечность, потом еще одна и еще, и еще. Ничего. Рано или поздно наступит ночь, Ира придет домой, и нас снова будет двое. Когда нас не двое, я не умею жить. Когда я одна, меня, кажется, вовсе нет – ну, или почти.

А для сестренки моей все не так, вот что по-настоящему плохо.

Она может жить без меня. Без меня, собственно, ей даже проще. Гораздо проще. Поэтому она не просто может, а хочет жить без меня, так нынче обстоят дела.

Ну, то есть Ира меня, конечно же, любит. Все нормальные люди любят своих сестер и братьев, вот и она тоже. Любит, да-да. Но священная для меня формула: «быть вдвоем», – не является для нее фундаментом бытия. Моя потребность спать рядышком, на одном диване, как в детстве, ей в тягость. «Жарко, – говорит. – В доме, – говорит, – полно, – говорит, – мебели. Какой, – говорит, – смысл тесниться?».

Вот так. Искренне не понимает, какой в этом смысл.

Никто не виноват. Просто мы очень разные. Совсем одинаковые с виду, но очень, очень разные. Поэтому Иринушка моя сейчас сидит в кафе со своим мальчиком, а я лежу дома, на диване, одна. Поэтому ей хорошо, а мне плохо.

А больше, кажется, никаких проблем.

Я думаю, что самым разумным решением было бы взять, да и умереть. Все лучше, чем свинцовой куклой висеть на шее у сестренки, которая совсем не виновата, что мы так по-разному устроены. В сотый раз уже перебираю в уме возможные варианты, но в глубине души сама понимаю, что не решусь. Странно все же, что самоубийц называют трусами, слабыми духом. По-моему, нужно быть очень храбрым человеком, чтобы на такое решиться. Я, например, не могу.

Поэтому я ничего не предпринимаю, а лежу на диване, лицом вниз, до полуночи. Жду не дождусь, когда затрезвонит домофон. Но вместо этого слышу телефонные трели. Ира, конечно, не придет ночевать. Я могла бы и сразу догадаться, но нет чувства более дурацкого, чем надежда: оно лишает нас не только воли, но и способности соображать.

Эта ночь мало чем отличается от великого множества других ночей. Я одна, а это значит, что меня почти нет. Тут ничего не поделаешь, можно только ждать: до утра, или до следующего вечера, или неделю, или месяц. Ждать, когда закончится очередной Иринин роман, и она на какое-то время успокоится. Возможно даже, обидится на весь мир, вернется домой, скажет: «Иннушка, да ну их всех не фиг, никто нам с тобой не нужен, правда же?»

Так уже не раз было; так, надеюсь, будет снова. Снова и снова, всегда.

Только немножко подождать.

Подождать.

«Ждать-дать-дать-ать», – сперва шепчу, потом говорю все громче. В доме пусто, стесняться некого. Вот и подражаю эху, которое, к слову сказать, никогда не вторит моему голосу. Сколько уж раз проверяла, еще в детстве, и потом, конечно, тоже проверяла, втайне от всех, даже от Ирины. Убедилась, что эхо нипочем не желает повторять мои слова, ни в горах, ни в тоннелях, ни в пещерах, где чужие крики мечутся подолгу, как мячики во время теннисного матча, ни при каких обстоятельствах. Родители не знали, что на это сказать, а потому игнорировали сей факт, как могли, вытесняли его из сознания – небезуспешно, впрочем. Но я-то с детства понимаю, в чем дело: я и сама – эхо. Иринушкино эхо, по какой-то ошибке обремененное человеческим телом.

Я и сама не знаю, зачем мне оно. Мешает ведь.

Очень мешает.

Ира вернулась домой утром, небрежно чмокнула меня в щеку: «Вставай, засоня, везде опоздаешь», – и снова убежала. Куда, интересно, я могу опоздать?

Ах, ну да. На работу. Надо ходить на работу, потому что… Потому что надо. Я не понимаю зачем, но Ира говорит: надо. А я стараюсь с нею не спорить. Эхо не может спорить, это противно его природе. Поэтому я встаю, одеваюсь, иду, еду, снова иду, куда-то прихожу, раздеваюсь, сажусь за стол и, кажется, даже работаю.

Дальше – не очень интересно; дальше, если честно, совсем неинтересно, потому что сестрички моей нет рядом со мною до вечера. Только какие-то чужие люди, бессмысленные и бесполезные. Зато вечером мы с Ирой встречаемся в кафе, вместе пьем кофе, вместе едем домой, по дороге вместе заходим в магазин, вместе готовим еду и ужинаем тоже вместе.

Сестричка моя засыпает совсем рано, прошлой ночью глаз, можно сказать, не сомкнула, а я сижу рядом, глажу ее волосы – вот это и есть моя жизнь. Настоящая жизнь, именно то, что мне требуется для счастья. Я, в общем, знаю, что завтра все будет иначе, и послезавтра, и, скорее всего, и через месяц, и через год, и всегда будет иначе. Хотя бы потому, что для моей сестрички быть вдвоем – приятный, но скучный эпизод, краткий отдых от «настоящей жизни», о которой я имею весьма смутные представления. Но – мало ли, как оно там будет. Сейчас, сегодня, все по-моему; этого достаточно.

Засыпая, я думаю, что в крайнем случае можно ведь смотреть в зеркало. Сразу не поймешь, чье там отражение: мое или Иринкино. Если постараться, вполне можно себя обманывать – ну, хоть какое-то время, полчаса в день. Это лучше, чем ничего…