– Попробую обойтись. На мой вкус, «Макс» еще хуже… Так вот. Ты обещал объяснить мне, как будет жить дядечка, чью судьбу я вчера, как ты говоришь, «слизнула»… То-то вкус такой во рту мерзопакостный. А ведь полтюбика твоей зубной пасты извела, пальцем по деснам елозя!

– Как? Да вот так и будет, – пожимаю плечами, а сам некстати огорчаюсь, думаю, что надо было ей зубную щетку, что ли, купить в круглосуточном супермаркете, проезжали ведь мимо. – То, что ты пережила, – не фантазия, не галлюцинация, а самая что ни на есть живая жизнь. Как это происходит, не знаю. Никто не знает. Известно лишь, что оно происходит. Этого вполне достаточно.

– Но ты обмолвился, есть некий нюанс…

– Есть.

Я наконец собираюсь с мыслями и выкладываю ей все как на духу. Давно пора было, но очень уж скользкий момент. Опасный. Любят неофиты на этом повороте истерику закатывать. Понятно почему.

А врать в таком деле нельзя.

– Видишь ли, как, – говорю, – обстоят дела. Он-то, конечно, проживет свою жизнь, этот дядечка. И все, что было с тобой, сбудется для него, это правда. Просто он… – черт, ну как сказать-то?! – мало что почувствует. Понимаешь?

Мотает головой. Что ж, по крайней мере, честно. Хуже, если бы сделала вид, будто все ясно.

– Все будет для него как под местным наркозом, – объясняю. – Не только и не столько физические ощущения, хотя и это тоже. Восприятие в целом притупится. Вместо того чтобы испытывать радость, человек будет думать: «Я радуюсь». С другой стороны, в наихудшую минуту своей жизни – если, скажем, ребенок умрет – все тоже ограничится размышлениями на тему: «Кажется, я очень страдаю». Вместо феерического оргазма будет лишь констатация факта: «Все в порядке, мне хорошо, кончаю». Зато и боль будет лишь раздражать, но не мучить. Что мы действительно воруем, забираем себе, так это остроту восприятия. А мысли, события, люди, идеи и прочая незначительная мура, конечно, остаются хозяину.

– Если вспомнить, что на самом деле у человека нет ничего, кроме восприятия, выходит, мы забираем все, – строго говорит Варя.

– Именно так.

– И какой смысл им оставаться в живых? – почти равнодушно спрашивает она.

– А какой смысл оставаться в живых всем остальным?

Глядит на меня, хлопает глазами. И тогда я достаю из рукава козырный туз. Единственный стоящий аргумент.

– Мы забираем самое драгоценное, что есть у человека, это правда. Но имей в виду: эта драгоценность в большинстве случаев валяется в самом темном чулане, пыльная и грязная. Сколько усилий предпринимают люди, чтобы притупить свое восприятие, неужели это для тебя новость? Одни изо дня в день пьют пиво, другие раскладывают электронные пасьянсы, третьи мусолят романы, четвертых от телевизоров за ноги не оттащишь… Собственно, все эти ухищрения не обязательны: достаточно поменьше спать и побольше жрать, это тоже отлично работает… А потом удивляются: отчего в юности счастье и му́ку ломтями резали а нынче тонким слоем мазать приходится на хлеб насущный? Куда ушла острота ощущений? Почему сердце больше не рвется на части по всякому пустяковому поводу? И одни вздыхают покорно: «Старею», другие радуются: «Мудрее становлюсь, обретаю власть над эмоциями». А самые лучшие понимают, что уже положены живьем во гроб, терять почти нечего, и идут вразнос, тело свое в первый попавшийся костер на растопку кинуть готовы, лишь бы обрести хоть на миг растраченное по пустякам сокровище… Другое дело, что оно не утрачено. Лежит себе в подвале – только отыщи да пыль смахни. Но это, как ни странно, труднее всего. Сгореть много, много проще.

– Наверное, я знаю, о чем ты говоришь, – вздыхает Варя. – Я, как ты понимаешь, насмотрелась на таких, с погасшим, но беспокойным взором. Они ко мне часто заглядывают, а как ты думал?..

– Ни на секунду не сомневаюсь. Думаю, ты действительно понимаешь.

– Но все равно как-то нечестно получается. У всех остальных хоть какой-то минимальный шанс остается привести себя в чувство. Не знаю уж, как – ну, хоть йогой, что ли, заняться на старости лет, почему нет? А для этих, чью судьбу мы с тобой слизнем, выходит, все кончено? Без вариантов?

– В общем, да, – признаю. – Именно поэтому существует правило, которое запрещает нам отнимать жизнь у тех, кто на нее не жалуется. Пока человек не проклинает судьбу и не жалеет себя, он в безопасности. Никто из накхов не посмеет даже близко к нему подойти.

– «Накхов», – Варя с явным удовольствием повторяет незнакомый термин. – Ты уже говорил это слово, да? Вчера. Я еще переспросила, а ты сказал: «Ерунда, потом»… Что это означает?

– Да просто самоназвание такое, – пожимаю плечами. – Древнее, как сама традиция. Кто его придумал, понятия не имею. Никакого значения оно не имеет, но – да, понтовое словцо.

– Да, ничего себе. А форма женского рода имеется?

– Нет. А зачем? Мальчик, девочка – все это имеет какое-то значение, пока мы в своих собственных шкурах остаемся. Ты вот несколько лет пробыла мужчиной по имени Валентин Евгеньевич – и это только начало. Не самое приятное, да. Моя вина.

– Твоя, твоя кульпа, – безмятежно улыбается Варя. – Неприятно, да, но я вдруг поняла, что это мне теперь, задним числом неприятно. А тогда все было очень даже славно. Валентин Евгеньевич вполне себе самодовольный тип, ну вот, и я была весьма довольна, пока в себя не пришла. Настроение у него плохое часто было, это да, это проблема… Зато такой сладострастный тип попался! – она осеклась, густо покраснела и вдруг, махнув рукой, рассмеялась. – Между прочим, зря считается, будто женщины больше удовольствия от секса получают… Ну, или это мне такой феномен попался. Катастрофа просто. Не знаю теперь, что и думать.

– Разные бывают мужчины и разные женщины, – говорю. – Обобщения почти всегда оказываются следствием недостатка личного опыта.

– Даже страшно подумать о твоем личном опыте, – Варя делает круглые глаза и становится похожа на школьницу-подлизу.

– Да уж, – соглашаюсь. – И не говори. Поневоле станешь крупным специалистом в делах такого рода.

Посидели, помолчали. Варя обрабатывает информацию, я отдыхаю после выступления. Жду: что скажет?

– Все равно ведь назад дороги мне уже нет? – спрашивает.

– Ну как тебе сказать? По большому счету, нет, конечно. Но это – по самому большому. В том и только в том смысле, что назад дороги нет вообще никому. Все дороги ведут вперед и только вперед. А так… Силой никто не заставит, можешь быть спокойна. Хочешь, живи себе дальше, словно ничего не случилось. Моя обязанность – дать тебе шанс, если уж так вышло, что я тебя встретил и увидел, что ты – одна из нас.

– «Из нас» – это из кого? Из «накхов»? – голос ее звучит настороженно. – А как у вас все устроено? Тайная организация?

– Тайная, да. В том смысле, что явной она никак быть не может. Если бы даже захотели рассказать о себе миру – ну как, интересно, ты себе это представляешь? Разве только роман фантастический написать, на потеху скучающим пассажирам подземки… А вот слово «организация» тут вряд ли не подходит. Что тут организовывать? Узнаем друг друга в толпе, встречаемся изредка небольшими компаниями – ну, как альпинисты на привале. Поболтать о том о сем, рассказать, кто над какой пропастью повисеть успел и до какой вершины добраться. Предупредить об опасности, если вдруг встретилась на пути. Все-таки живые люди. Хочется иногда просто побыть среди своих. Среди тех, кто все понимает. Вот и вся «организация». Если захочешь, познакомлю тебя с товарищами по «масонской ложе». А если не захочешь, не познакомлю. Дело хозяйское.

– «Захочешь», «не захочешь» – это не разговор, – вздыхает Варя. – Ты же сам сказал: по большому счету, назад мне дороги нет. А маленький счет меня никогда не интересовал. Я вон даже когда гадаю себе, если вытащу Младший Аркан, в суть особо не вникаю. Неинтересно.

– Если я тебя правильно понял…

– Ты меня правильно понял. По крайней мере, я хочу еще раз попробовать, – твердо говорит она. – А там поглядим.

Стоянка IX

Знак – Рак.

Градусы – 12°51′26'' – 25°42′51''

Названия европейские – Атарс, Амарс, Архаам, Альхарф.

Названия арабские – ар-Тарф – «Взор (Льва)».

Восходящие звезды – каппа Рака и лямбда Льва.

Магические действия – изготовление пантаклей, чтобы вредить путешествиям.

– Я, – говорю, – хочу еще раз попробовать. А там поглядим.

Интересно, со стороны заметно, что я сейчас визжать начну от страха, как свинья по дороге на бойню? Дай я себе волю, страшный вышел бы крик. Но нет, молчу. Улыбаюсь даже, кажется. Зоя д’Арк. Жанна Космодемьянская. Ай молодца.

А ведь могла бы…

Я, к слову сказать, крупный специалист в области свиного визга, так уж вышло. Когда-то невероятно давно, еще при советской власти и чуть ли не до Куликовской битвы, мы с сердечным дружочком все лето дачу снимали на окраине большого южного города, за сущие копейки, поскольку до моря полчаса на троллейбусе; кроме нас не нашлось дураков там селиться. Каждый вечер принимали гостей, жарили шашлыки; сухое вино не то что лилось рекой – водопадами грохотало. Часа в два ночи, когда гости расходились, а мы выносили в сад резиновый надувной матрац, покрывали его пестрым, изодранным в сладкой му́ке, пледом и прижимались друг к дружке покрепче, чтобы в траву не скатиться с узкого ложа, мимо нашего дома ехали грузовики с визжащими от обреченности свиньями. У этих «эшелонов смерти» не было выходных, разве что, в ночь с субботы на воскресенье они появлялись пораньше, сразу после полуночи. Потом оказалось, бойня где-то совсем рядом, чуть ли не в трех кварталах от нашего арендованного рая.

Свиньи пронзительно кричали, предчувствуя скорую гибель, а мы, счастливые пьяные дураки, вторили им, кривлялись, заводились от этого так, что притворные вопли то и дело перерастали в подлинный утробный вой. Говорили потом друзьям-подружкам: «Трахаться нужно в состоянии полного свинства», – и загадочно улыбались, не вдаваясь в объяснения. Никто, кроме нас, так и не узнал, что речь шла вовсе не о выпивке, вернее, не только о ней.

Это была наисладчайшая из наших интимных тайн, но мы и сами не догадывались, как много для нас обоих значат эти языческие пляски на костях и копытах. Поздней осенью, когда на даче стало совсем уж холодно, и пришлось разъезжаться по городским квартирам, наша страсть почти сразу же превратилась в нежную, но вполне равнодушную дружбу – такая часто возникает между стариками, которые крутили шашни в молодости, но почти невозможна между бывшими любовниками, если им на двоих едва-едва сорок лет.

Уже потом, годы спустя, я удивлялась, что эти ночные концерты превращали меня в нимфоманку, а вовсе не в вегетарианку. Вроде бы нежная, жалостливая, сентиментальная девица – и на тебе. Как все же причудливо устроен человек…

Господи, о чем я думаю? Что у меня в голове?!

– Одевайся, поехали, – командует тем временем мой рыжий учитель-мучитель. То ли он и правда не заметил моего путешествия в прошлое, то ли просто внимания не обратил. Неинтересно ему.

Ну и правильно, что неинтересно.

– Еще раз попробовать – это святое, – говорит. – Такое дело откладывать не годится. И… Знаешь, я отлично понимаю, что словами делу не поможешь, но ты не бойся, пожалуйста. Самое страшное в любом случае позади. Кайфа от раза к разу все больше, а проблем – меньше. И контролировать ситуацию все легче. Рано или поздно настанет момент, когда будешь очень четко понимать, где заканчивается чужой человек, и начинаешься ты сама. С этого момента вообще сплошное удовольствие, как в кино, только с более полным погружением.

– А что нужно сделать, чтобы этот прекрасный момент наступил «рано», а не «поздно»? – спрашиваю. – Хорошо бы так!

– Ничего делать не нужно. Просто подождать, когда все уладится само собой. Все люди разные, у каждого свой темп.

– А у тебя как было?

– У меня было феерически, – смеется. – Все не как у людей. Поначалу почему-то «кино смотрел», как опытный накх, не забывал о себе ни на секунду. Михаэль надивиться не мог на такое чудо природы. Зато неделю спустя, когда я уже благополучно присвоил чуть ли не сотню чужих судеб, меня вдруг переклинило. После всякого сеанса подолгу путался в воспоминаниях: где мои, где чужие? Порывался звонить каким-то, якобы любимым – добро бы только девушкам, но ведь и мальчикам тоже, – навещать чужих мам, писать письма невесть чьим приятелям… Михаэль, бедняга, едва успевал пресекать мою активность. Вот уж кто никогда меня не забудет! Развлек я его знатно. Но потом все как-то само собой утряслось. Надо было просто подождать, оказывается.

– А где гарантия, что это снова не начнется? – спрашиваю.

– Гарантия? – ухмыляется. – А ты не замечала, что в жизни человеческой вообще нет места гарантиям? Было бы странно, если бы они были в нашем деле – в качестве исключения. С какой стати?

Крыть нечем. Пойду, что ли, действительно одеваться, ежели так. Чего тянуть?

– Может быть, на кафе хочешь взглянуть? – спрашивает он, пока греется машина. – Можем мимо проехать, поглядеть, как там дела…

О чем это он?

– На какое ка?.. – и умолкаю, не договорив, потрясенная.

Забыла ведь о вчерашнем происшествии. О Маринушкином кафе, о своей возлюбленной куртке, погребенной под гипотетическими руинами, вообще обо всем забыла напрочь. Хотя, казалось бы, о чем теперь всю жизнь помнить, как не об этом чрезвычайном происшествии?

– Боже, – вздыхаю. – Я ведь даже не поняла сначала. А ведь какое приключение было у нас с этим кафе. И как ревела вчера, помнишь?

– Я-то помню, – улыбается. – В отличие от некоторых… Не бери в голову. По твоим ощущениям, это все было лет пять назад, верно?

– Ну да. До моего счастливого сожительства с Валентином Евгеньевичем.

– Именно. Ну что, хочешь поглядеть на руины при свете дня?

Ну да, пожалуй. Не то чтобы хочу, но взглянуть не помешает. Надо же знать, как обстоят мои собственные дела.

Киваю и пожимаю плечами одновременно.

– Это всегда бывает, – мягко говорит человек, которого я все никак не привыкну называть «Максимом», хотя бы про себя. – Собственная жизнь очень быстро становится столь малозначительной и неинтересной, так что приходится силком заставлять себя делать какие-то обязательные вещи. Деньги на прокорм зарабатывать, за квартиру платить… Очень трудно поверить, будто все это по-прежнему необходимо.

– Ой, – спохватываюсь. – Кстати о прокорме. Мне же перевод заканчивать нужно. Кровь из носа, умри, но сделай. Иначе не видать мне потом халтур, как собственных ушей. Наташка такие вещи только бывшему мужу прощает, да и то до поры, до времени.

– Ну вот, и работай. Кто ж тебе не дает? Весь сегодняшний вечер и грядущие дни в твоем распоряжении. Компьютер-то у тебя свой? Тогда вообще нет проблем. У меня тоже дела поднакопились, так что я тебе мешать не буду. Разве что сопеть озабоченно. Но не очень громко.

– Это как раз ничего. Хоть электродрелью орудуй, я еще и не к такому привыкла. Лишь бы голова служить не отказалась. Все же без нее сложно работать.

– Не откажется. Ты еще удивишься, когда поймешь, насколько все стало проще. Именно потому, кстати, что больше не имеет значения, не является чем-то «важным». Но это отдельная тема. Потом как-нибудь.

Слово «потом» в его устах звучит чрезвычайно соблазнительно. Понятно почему. Как бы там ни было, а не все аспекты собственной жизни кажутся мне «малозначительными» и «неинтересными». Ох, не все…

Ну, поглядим, как оно дальше пойдет. Но мне почему-то заранее кажется, что невзначай оброненное обещание рыжего Иерофанта оставаться рядом со мной, еще долго будет кружить мне голову. Потому что таких идиоток, как я, еще поискать.

Мы, между тем, трогаемся с места. Дворники с визгом елозят по стеклу, рыхлые комья снега разлетаются в стороны, из-под колес с хлюпом и чавком летит грязища. Какая ни есть, а все же весна. Ну, почти. Февраль не то на исходе, не то уже изошел; мне бы на календарь, что ли, взглянуть, для обретения хоть какого-то равновесия…

– Сегодня, – спрашиваю, – зима или весна? Какое число?

Рыжий достает из-за пазухи телефон, глядит на него с умным видом. Там, надо понимать, все про времена года написано. И еще таблица умножения в придачу, как же, как же.

– Первое марта, – объявляет. – Значит, весна.

Смотри-ка, а ведь действительно число написано на пузе у этой буржуйской игрушки. И время. Зашибись. Я обескуражена чудом техники, но виду не подаю.

– Ага. У них это называется весна, – ворчу. – Глотать чернил и какать…

Мой спутник начинает ржать; телефон, дабы продемонстрировать лояльность хозяину, тут же принимается трезвонить. Имитирует, что ли, веселье?

– Да, – говорит властелин хитроумной машины, одновременно уворачиваясь от метнувшегося на встречную полосу троллейбуса. – Слушаю вас настолько внимательно, насколько это возможно… А, конечно, она рядышком. Передаю ей трубку.

– Неужели меня? – спрашиваю, почему-то шепотом.

– Ну да. Начинаю понимать, что во мне погиб образцовый секретарь. Так, оказывается, приятно, когда телефон звонит у тебя, а беседой грузить собираются кого-то другого…

Маринушка, конечно. Волнуется: как у меня дела? Кажется, очень обрадовалась, обнаружив, что мы с рыжим по-прежнему неразлучны. Она уже давно мою личную жизнь устроить мечтала. Иногда я думаю, что в каждой женщине живет сваха; только добрые хотят, чтобы все вокруг были счастливы, а стервозные не могут допустить, чтобы хоть кто-то увильнул от всеобщей каторжной семейной повинности. Вероятно, именно поэтому вторые ведут дела куда более ловко. А вот Маринушка моя еще ни разу в жизни никого не сосватала. Даже собственный сын, как я понимаю, по сей день бобылем живет, хоть и завидный, теоретически говоря, жених, богач и не чудовище. На меня ее предпоследняя надежда.

Но она, конечно, понимает, что сейчас мне такие темы обсуждать неудобно. Владелец телефонного аппарата рядом, как-никак. Поэтому от расспросов меня бог миловал. Оно и хорошо: что, интересно, я стала бы ей рассказывать? «Сначала мы немножко поколдовали, а потом он спел мне колыбельную?» В моей жизни и всегда-то было слишком много правды, которую фиг кому-то расскажешь, а уж теперь…

В итоге мы с Мариной просто чуть-чуть поговорили про кафе. Дескать, зал – вдребезги, наша витрина и соседские окна – в пыль, зато подсобные помещения более-менее целы. Вещи мои, соответственно, тоже. Забрать их можно у Лешиного помощника. Даже нужно. Он очень просил сделать это как можно скорее. А то, дескать, ревнивая супруга в офис с обыском нагрянет – и как ей объяснишь происхождение двух мешков разноцветных колготок? Только ради Алексея Хуановича и пошел на риск. Теперь сидит, дрожит, валидолом давится.

Марина звонко хохочет. А я записываю телефон потенциальной жертвы семейного террора, радуюсь. Туфельки мои, книжечки, курточка, тряпочки – ура-ура! Все живы.

– Ты, – спрашиваю, – будешь теперь с кафе что-то делать? Или хватит с тебя?

Но Марина сдаваться не собирается. К лету, – клянется, – откроемся. Во что бы то ни стало. Ремонт сделаем лучше прежнего, Леша охрану обеспечит, а все остальное останется по-старому.

«Все остальное» – это у нас я. И мой мистический сервис.

Прежде чем попрощаться, Марина взяла с меня слово, что я вернусь, как только все уладится. Причем с жильем до лета ждать не придется. Недели через две в моей комнате снова можно будет жить, так ей кажется. Ну, в крайнем случае, через месяц. Не позже.

Вслух я сказала: «Да, конечно», – а про себя подумала: «Поживем – увидим». Не потому что губу раскатала до небес. Каких-то особенных, из ряда вон выходящих планов на будущее нет у меня пока. Да и вряд ли они появятся – с чего бы. Просто я уже знаю кое-что о пропасти между пунктами «А» и «Б». Понимаю, каким образом месяц может стать вечностью.

Впрочем, может и не стать. Никаких гарантий, товарищ Максим дело говорил. Никаких чертовых гарантий.

Попрощавшись с Мариной, я безотлагательно начинаю маяться дурью. Надо бы позвонить счастливому обладателю двух мешков моих колготок и прочего барахла. Подъехать, куда скажет, забрать. Казалось бы, чего проще? А я сижу, молчу, мучаюсь. Это ведь нужно спросить разрешения позвонить. За телефон все же не я плачу, следовательно… Ох! Потом снова просить: «Давай заедем туда-то». И ведь понятно, что отказа мне не будет. Но от этого я только стесняюсь еще больше. Слова вымолвить не могу.

Это потому что дура-дура-дура.