Девчонки, особенно приезжие, из провинции – они все корыстные, я знаю. И ничего не имею против. Не от хорошей жизни они на наши кошельки и хаты кидаются. Сами бы на их месте кидались, еще и глотки друг другу грызли бы – да и так кидаемся и грызем, собственно, изо дня в день. А им, видите ли, нельзя. Ну, считается так.

А по мне, только им и можно.

С женщинами почему приятно дело иметь: у каждой есть, что тебе предложить – честно и без обмана. Рожи, конечно, не у всех удались, покладистым характером почти никто не может похвастаться, но на бабу, у которой между ног вместо отлично оборудованного влагалища какая-нибудь непотребная дрянь, нарваться практически невозможно. Это я вам как врач говорю.

Конечно, Вика у меня в тот же вечер и осталась. Поначалу опасалась, но я ей показал паспорт с пропиской, дал телефон, сказал: «Если думаешь, что я маньяк какой-нибудь, звони подружкам или на работу – кому хочешь. Скажи, по какому адресу ночевать собираешься. Чтобы тебе было спокойно».

Она от такой прямоты рот разинула. Подумала немного, потом позвонила. Не подружкам, не на работу, а сестричке Жанне, в этот самый далекий Мухосранск. Дескать, это единственный человек, которому можно такие секреты открывать. Потом уже, месяц или два спустя, созналась: ни фига она меня не боялась, просто решила с сестренкой потрепаться на халяву, по межгороду – если уж выпал случай. Наговорила рублей на семьдесят.

Да я все понимаю. Мне не жалко. Тем более что она осталась. И не на ночь, не на неделю, а навсегда.

Хорошая оказалась девчонка – уживчивая, ласковая, но и не тихоня. И рассказать всегда что-нибудь готова, и выслушать, и утешить – насколько вообще можно утешить взрослого человека, чей предыдущий опыт свидетельствует: жизнь – дерьмо, дерьмее не бывает, люди от нее дохнут, как мухи-поденки, и ничего тут не сделаешь, не поправишь, даже если только для себя. Для себя, собственно, труднее всего.

Что она на самом деле замуж хотела выскочить поскорей, а уж потом разбираться, какой я человек, это тоже понятно. Но ведь ждала смирно, не трепала мне нервы, не ныла, не намекала полупрозрачно. Тесты на беременность не скупала по аптекам и по дому не раскидывала, а спокойненько жрала себе таблетки – я для нее сам какие надо выбрал, чтобы вреда поменьше. Золото, а не девка, я же говорю.

Полтора года спустя мы все-таки поженились. Я в ЗАГС идти, ясно, опасался, думал, грешным делом: как почувствует себя хозяйкой, так моя лафа и закончится. Сядет на голову. Но нет, не села. Даже блядовать не начала, хотя тут я бы ее не осудил: меня из-за работы этой поганой сутками дома нет, и куда молодой девке себя приткнуть, спрашивается? А она вместо того, чтобы загулять, повадилась со мной вместе на вызовы ездить. Дескать, в машине кататься любит, особенно ночью, когда пробок нет, а Москва красивая, как на открытке. И, потом, может, помощь какая будет нужна. Ну и вообще ей без меня скучно.

Скучно. Без меня. Ей. Надо же! Впервые в жизни такое услышал, кажется. Тем более – от женщины; тем более – от законной, прости господи, супруги.

С ума сойти.

Я все это, собственно, к чему. Если бы не Вика, я бы так и не решился осуществить свой запасной план, специально придуманный, чтобы утешать себя, когда совсем уж тошно станет.

Поначалу, когда нужда погнала меня на эту работу, я чуть с ума не сошел. Чтобы дипломированный врач гробил свое время, знания и опыт не на лечение больных, а на облегчение похмельных мук всякой человеческой мрази, которой, по-хорошему, лучше бы вовсе на свет не родиться. А если уж родились безвольными ничтожествами – извольте хотя бы отвечать за свои поступки. Прокошмаришься несколько дней, как следует, в похмелье, потом хорошо подумаешь прежде, чем в новый запой уйти. Человек – такая же скотина, как все живое; там, где «инженеры человеческих душ» и прочие болтуны видят «духовные борения», в большинстве случаев просто работают условные рефлексы. Ну, скажем так, сложные, многоярусные системы этих самых условных рефлексов. Но все же.

Мука похмельная – хоть минимальный, а все же шанс для пропойцы остановиться. А моя работа как раз и состоит в том, чтобы эту муку свести к минимуму. Чтобы бескрылое двуногое животное под капельницей урчало блаженно, потом дрыхло чуть ли не сутки, а после – добро пожаловать в новую жизнь. Пивная как раз за углом.

Каким я себя конченным уродом чувствовал в первый год пахоты на частную клинику «Алкостоп», слов нет рассказать. Несколько раз срывался, высказывал пациентам все, что я о них думаю. А толку-то? Они, пока под капельницей лежат, смирные, тихие, умиленные, хоть в лицо им ссы – слова поперек не скажут. Но и пользы от таких бесед никакой. Почти ко всем вызывали повторно, и в третий, и в четвертый раз. Не меня, так кого-то из коллег. Я специально по журналу проверял: у нас почти все клиенты постоянные. Рецидивисты, так сказать. А которые перестали нам звонить, спорить могу, бухать не бросили, просто другую клинику подыскали. Ну, или денег нет на такое удовольствие. Хотя, большинство «наших» алкашей умудряются как-то зарабатывать, и неплохо. Уж, по крайней мере, побольше чем я. Сам поражаюсь.

Ну, видно жизнь наша такая сучья, что только мрази всякой и фартит. Не знаю, почему так, и знать не хочу.

Мне бы уйти оттуда, куда глаза глядят – ан нет. Купил, на свою голову, «Москвич» у приятеля – специально, чтобы по вызовам ездить, между прочим. Потому что иначе с водилой делиться приходится, и тогда вообще работать не имеет смысла, этого я в первые месяцы нахлебался по самое немогу. Ну вот и купил первую попавшуюся подержанную таратайку. В долги залез по уши; тогда казалось – чуть ли не всю жизнь расплачиваться буду. Расплатился, кстати, за полгода, но фишка не в этом, а в том, как я в те дни спасался – чтобы остатки самоуважения не растерять.

Я принялся разрабатывать план: как всякого вверенного моему попечению алкаша на тот свет отправить – тихо, мирно, чтобы ко мне и моим коллегам никаких претензий. Чтобы не сразу окочурился, чтобы, скажем, полегчало ему сперва, и только потом, дня через два-три – хлоп, и нету несчастного уродца. А еще лучше – через неделю, или месяц. Чтобы про его запой и наши неоценимые услуги вообще никто не вспомнил.

План планом, а вот как его реализовать на практике, я поначалу представить себе не мог. Даже с какого конца подступиться, не представлял. То есть это я как раз представлял, но очень смутно. Ну вот и подступился однажды, с того самого смутного конца. Книжек и журналов перечитал тогда море. Английский пришлось подтянуть: почти вся нужная мне литература на русский отродясь не переводилась. Кому это здесь надо. А переводчикам платить – таких бабок я в ту пору не зарабатывал. И вряд ли когда-нибудь буду.

Но спешить мне было некуда, поэтому – сам, все сам. Ну и хорошо, что так. Все же дело нашлось, куда как лучше статьи со словарем по складам разбирать, чем от ярости зубами скрипеть… Я еще и на курсы повышения квалификации дважды ездил, в надежде что-то полезное там услышать; направление буквально зубами выдирал. Коллеги напряглись было, думали, я карьеру делать вознамерился, и всех обойти, но когда поняли, что я в начальники не мечу, успокоились. Решили: тихий, старательный дурачок, любит свою работу, потому что никуда больше приткнуться не может.

Ну, будем считать, угадали – наполовину.

Долго ли, коротко ли, но я изобрел свою, особую схему уничтожения ублюдков. Вполне осуществимую – в том смысле, что все необходимые составляющие можно достать, не привлекая к себе внимания, и смешать состав в домашних условиях. Смерть должна наступить дней через десять после введения яда, не раньше. То, что доктор прописал. (В этом месте, наверное, надо смеяться.)

Никаких гарантий, что мои расчеты подтвердятся на практике, конечно, не было. Голая теория. Но я почти не сомневался. Ну и в любом случае, проверить пока не решался. Зато всякий раз, когда меня скручивал пополам приступ ярости при виде очередного алкаша, которого мне предстояло уложить баиньки, я говорил себе: «Если очень хочешь, ты можешь его убить».

И, в общем, становилось полегче.

Ну а потом появилась Вика, и душевные муки поутихли – на какое-то время. Да уж какие там муки: первые несколько месяцев я просто трахался, как кролик, без остановки, упиваясь давно забытой возможностью делать это не от случая к случаю, а всякий раз, как взбредет в голову. Или даже просто от нефиг делать. Я в ту пору как контуженный ходил от такого непрерывного кайфа.

Но время шло, трахаться мы стали пореже – семейные все же люди, попривыкли друг к другу и к ситуации. К тому же Вика начала ездить со мной на вызовы – от случая к случаю, «покататься», а потом все чаще и чаще. Через несколько месяцев я решил: раз такое дело, надо ее оформлять на работу. Санитаркой или еще как. Чего ей, молодой, красивой бабе, пиццу всяким бездельникам возить? Тем более, все равно мне помогает – бесплатно. А могла бы за деньги, хоть и небольшие, а все же что-то.

В общем, обсудили мы с Викой это дело, и я ее потихоньку, без особых напрягов, оформил. Начальство, собственно не возражало: от меня им до сих пор сплошная польза была. Строго говоря, им даже выгодно, чтобы жена вместе со мной работала. Вроде как привязан буду крепче. Хотя, ежу ясно, что нашего брата не женой, а премиальными привязывать надо, самые крепкие оковы – золотые.

Ну, впрочем, ладно. Не о том речь.

А о том, что помощницу мою однажды пробило на откровенность. К тому времени мы уже больше двух лет вместе прожили и почти год проработали бок о бок – казалось бы, никаких неожиданностей быть не может. Ан нет, вылезла неожиданность. Еще какая.

Вика мне прежде о своей семье мало рассказывала, разве только о сестричке все уши прожужжала: Жанна то, Жанна это, и такая красавица, и такая несчастная! Ну, понятно… Но больше ни о чем она не рассказывала. А я не спрашивал. Ну, неинтересно мне, как она жила раньше. Зачем голову ерундой забивать?

И вдруг однажды, по дороге домой, ни с того, ни с сего – в слезы. «Хуйней, – говорит, – мы с тобой занимаемся, Валечка. Полной хуйней!»

И начинает излагать мне ровно то, что я и сам себе регулярно говорю, с первого дня на этой клятой службе. Дескать, алкаши ради своего мелкого, поганого кайфа уродуют жизнь себе и своим близким, а мы их спасаем. Ну да, не бесплатно, но все-таки… А по-хорошему, их бы не под капельницу спатки, а на площади кнутом пороть. Чтобы неповадно было.

Вот такое единодушие. Я чуть со столбом фонарным не поцеловался, от неожиданности. Но ничего, как-то пронесло.

Вика, конечно, в основном мои монологи повторяла, слово в слово. Все же я ей пару раз жаловался, было дело. Но не как попугайчик долдонила, а очень прочувствованно говорила. Явно больная тема оказалась. Отец у нее, что ли, пил?

Ну да. А как еще коротает досуг мужское население бесчисленных Мухосрансков? Это у нас, в Москве, еще есть варианты, да и тех – раз, два, и обчелся.

И отец у Вики был алкаш – впрочем, почему, собственно, «был»? До сих пор жив-здоров, из матери кровь ведрами пьет, а поутру, похмелившись, кается. И у любимой сестрички Жанночки муж – такой же алкаш. Второй уж по счету, а толку-то? Можно и этого выгнать, нового мужика в дом привести, ничего от такого расклада не изменится. Потому что все пьют, поголовно, кроме, разве что, совсем уж грудных младенцев и нищих пенсионеров, которым в начале всякого месяца даже на аптечный фанфурик собрать не удается. Отсутствие денег, как известно, единственный заслуживающий внимания аргумент в пользу трезвости.

«Ты думаешь, почему я в тебя так вцепилась? – спрашивает моя законная супруга, размазывая слезы и тушь по щекам. – Думаешь, москвич, с квартирой, думаешь – поэтому?.. А вот и нет. Я бы в тебя и без всякой квартиры вцепилась, даже если бы ты проездом в Москве, из Казахстана какого-нибудь оказался. Просто ты сказал, у тебя день рождения, а бутылки на столе нет. Вот я и вцепилась, да-а-а-а…»

И ревет, и ревет.

А мне ее признание очень даже по вкусу. Да, и такая бывает любовь с первого взгляда. И такой бывает женский расчет. Ничем не хуже ваших страстей и ваших расчетов. По мне так даже лучше. Мудрее. Прозорливее.

Дома мы до утра проговорили, благо дежурство закончилось, а следующее – аж послезавтра. А телефон можно и отключить, чтобы внеурочными вызовами не беспокоили. Имеем право.

В ту ночь я ей все и рассказал, как на духу. И про изобретение свое тоже все выложил – ну, понятно, без подробностей. Вика все равно ничего не поняла бы: образование-то у нее – средняя школа да техникум какой-то дурацкий. Торговый, что ли… Никогда бы не подумал, что смогу ей такое про себя рассказать. Но, кажется, правильно сделал. Потому что с того дня я стал по-настоящему понимать, что это значит: иметь близкого человека. Совсем-совсем близкого. Ближе не бывает.

Я уже тогда знал, что однажды Вика скажет: «Давай попробуем». И, что греха таить, ждал этого дня как праздника. Правда, не думал, что она прошепчет это под скрип диванных пружин, когда я… Вот только не понимаю, почему она принялась меня трясти? Схватила за плечи, и трясет, трясет, а я не понимаю ничего, совсем ничего не понимаю, кроме одного: жизнь моя кажется, подошла к концу. Почему – моя? Мы ведь совсем не о том говорили…

А она трясет и трясет.

Трясет меня зачем-то. Не человек – лихорадка тропическая. Ухватил за плечи и трясет.

– Варя, – шепчет. – Варенька! Возвращайся давай. Хватит с тебя пока. Слышишь меня? Давай, давай, миленькая. Иди сюда. Хватит!

– Слышу, – говорю. – Все я прекрасно слышу. Не нужно меня трясти, тут же… Ой. Тут же люди.

Людям-то, конечно, по барабану, чем мы тут заняты, кто кого трясет, кто кому что шепчет. И не смотрит на нас никто. Всяк занят своим стаканом. Алкаши, уродцы никчемные…

Ох, нет. Что это я? Куда меня занесло?

– Господи, – бормочу, начиная понемногу осознавать произошедшее. – Господи, как это? Что со мной было?

Хватаю за руку мужчину, который меня только что тряс. Тут уж не до церемоний.

– Максим, вы… ты… Мы же перешли на «ты», правда? Это ведь было?

– Было, было, – ласково говорит он. – Все было. Все хорошо.

– Все хорошо, – повторяю за ним, как попугай. – Слушай, я, кажется, такой мерзкий тип – была?.. Или мне показалось, что была? Вернее, был. Я была – «он», дядька. Противный очень. Несчастный, сумасшедший, очень злой дурак. Но этот дурак была именно я. Не посторонний какой-нибудь человек. Не понимаю – как, но это была я. Это прошло? Или я теперь всегда буду «он»?

– Прошло. Навсегда. Это я тебе обещаю. Выпей-ка свой джин-тоник. Именно то, что надо. Расслабишься хоть чуть-чуть.

Джин-тоник я, надо сказать, пью без отвращения. Хотя казалось бы…

А потом начинаю понемногу осознавать случившееся и жалею лишь об одном: что не заказала полную бутылку джина, без всякого тоника. Чтобы выжрать ее залпом, из горла и упасть замертво. Потому что есть вещи, которые не то чтобы хуже, но явно труднее смерти.

И со мной как раз произошло нечто в таком роде.

– В следующий раз, – вкрадчиво говорит рыжий, – подберем тебе более комфортный вариант, обещаю. Просто ты сама просила сильных впечатлений. Ну вот и…

Улыбается, разводит руками. А я вдруг вспоминаю, что Аркан его судьбы «Иерофант». И поэтому удерживаюсь от искушения вцепиться ногтями в довольную, лукавую морду, выцарапать сияющие серые глазищи. Ни к чему это. Он просто исполнял свой долг, следовал своей судьбе, а понравилось это мне или нет – другой вопрос.

И вообще мне с ним теперь дружить надо. Без него мне – гаиньки, кранты, кирдык. Сердцем чую.

– Ты, – прошу, – что ли, присматривай за мной, пожалуйста, если уж втравил меня в эту жуть. Мне страшно очень. Никак не могу понять, кто я на самом деле. Вроде бы, я – Варя, вроде бы, все о себе помню… Но и о том, как была Валентином Евгеньевичем, забыть не могу. И вряд ли когда-нибудь смогу.

– Так и не надо ничего забывать. Ни в коем случае. А отделять себя от чужой личины трудно только поначалу. Ты быстро привыкнешь, обещаю. Все быстро привыкают… И, да, конечно, я буду за тобой присматривать. Для того, собственно, я и рядом. Помнишь, я тебе говорил, что жил у Михаэля почти месяц? Теперь понимаешь, почему? В первое время любому из нас нужно, чтобы рядом был кто-то опытный. Это нормально. К тому же, традиция… Это я к тому говорю, чтобы ты завтра с утра переезжать не порывалась.

– Что такое «завтра»? – вздыхаю. – И что такое «с утра»? «Переезжать» и «порываться» – это я еще как-то понимаю. Все же глаголы… Я не буду порываться и не буду переезжать. Как скажешь. Мне без тебя совсем страшно станет.

Он укоризненно качает головой. Обнимет меня за плечи, гладит по щеке, как ребенка. Успокаивает.

Со стороны мы, надо думать, выглядим как влюбленная парочка.

Если бы.

Позже, уже в машине, спохватываюсь.

– Слушай, он же, наверное, начнет убивать людей, этот дядька, которым я была. Вместе со своей жуткой женой будет травить запойных пациентов. Ну, не всех подряд, но некоторых – наверняка. Мы … То есть они уже договорились вроде бы. Ну, решились, по крайней мере. Психи несчастные… И что теперь делать?

– Ничего не делать, – голос его звучит на удивление строго. – Ничего тут не поделаешь, Варенька. Во-первых, все это случится – если еще случится – много лет спустя; что к тому времени будет с нами – неведомо. А во-вторых, для таких, как мы с тобой, существует второе, оно же последнее обязательное правило: «Не вмешивайся». Теоретически говоря, можно ведь, побывав в шкуре законченного злодея, ужаснуться и попробовать спасти от него мир. Понятный порыв. На первый взгляд, даже похвальный. Но это нельзя делать, ни в коем случае… Ты, впрочем, и не сможешь ничего изменить, так уж все устроено. Но даже пытаться не надо. Вернее, нельзя. Ни в коем случае.

– Ослушник погибает на месте, как жена Синей Бороды?

– Никто не знает, что бывает с ослушником. Потому что, насколько мне известно, никто не пробовал. Но гипотезы имеются, одна другой краше. Погибнуть на месте – это бы еще ладно. А вот как тебе понравится перспектива навеки увязнуть в одном-единственном мгновении чужой жизни?

– Зачем ты так? – содрогаюсь. – Я теперь спать не смогу.

– Просто я стараюсь говорить правду – или то, что мне в данный момент кажется правдой, – он пожимает плечами. – А спать ты будешь, как миленькая, долго и счастливо. И видеть исключительно приятные сны. Уж это я тебе гарантирую.

– Хорошо бы, – вздыхаю. – Ох, хорошо бы…

Стоянка VIII

Знак – Рак.

Градусы – 00°00′01'' – 12°51′25''

Названия европейские – Альматура, Аламиатра, Альназа, Анатрахия.

Названия арабские – ан-Насра – «Ноздря (Льва)».

Восходящие звезды – туманность Ясли (эпсилон Рака).

Магические действия – заговоры против узников.

Варенька в общем держится молодцом. Страшно ей, конечно, крыша едет в неведомом (не только ей, но и мне неведомом) направлении; путается, не может нашарить вертлявую границу между «на самом деле» и «как будто», понять: где заканчивается она сама, и начинается бесноватый Валентин Евгеньевич. Обычное дело.

Но держится, повторяю, молодцом.

А я, конечно, скотина бессмысленная и беспощадная. Такого монстрюгу девочке подсунул, самого в дрожь бросает – теперь, задним числом. А поначалу казалось, я – великий стратег. Увлекательное, необычное приключение девушке обеспечил. Чтобы вовек не забыла.

Ну, что да, то да. Вовек и не забудет.

– Я, – говорит жалобно, – теперь спать не смогу.

– Спать, – обещаю, – будешь, как миленькая. И видеть исключительно приятные сны. Уж это я тебе гарантирую.

– Хорошо бы, – вздыхает. – Мне бы, как Мальчишу, ночь простоять, да день продержаться. Простою ли? Продержусь, как думаешь?

Напрасно сомневается. Баюкать – это я и правда умею. А уж для нее сегодня, ясен пень, расстараюсь. В лепешку расшибусь.

Дома Варя тут же забирается с ногами на кухонную тахту. Как-никак, обжитое место. Ей тут спокойнее, чем в комнате. Пожалуй, даже заикаться не буду, что можно бы перебраться на диван. В конце концов, возможность вытянуть ноги – не самое главное в жизнь. Есть вещи и поважнее. Душевный покой, например.

Ставлю на плиту чайник, отправляюсь рыться в шкафу. По счастию, все необходимое лежит на поверхности: чистая байковая рубашка, обрезанные до колен вельветовые джинсы, новехонькие шерстяные носки. Вываливаю эту роскошь перед своей гостьей.

– Это, можно сказать, пижама, – объясняю. – Не в юбке же спать будешь, правда?

– Ох, правда! – радуется она. – Мой разум как раз встал в тупик, пытаясь обрести ответ на вопрос: в чем спать? Думала, халат твой банный снова позаимствовать. Но ты, конечно, лучше придумал.

Переодевшись, Варя окончательно преобразилась. Вот так, оказывается, бывает: приводишь в дом шикарную кудрявую даму, а спать укладываешь стриженого подростка неопределенного пола. И ведь никакой магии, сплошное надувательство.

Мне, впрочем, такое «надувательство» пришлось по душе.

– Сделать тебе чаю? – спрашиваю. – С ромом или без, на выбор. Или сразу спать?

– Сразу спать. Сразу же после чашки чая с ромом, – улыбается. – И поговори со мной, ладно? Расскажи что-нибудь. Только не про дядьку, чью жизнь я прожила. Про дядьку и про жизнь ужасно интересно, но это – завтра. Или еще когда-нибудь. А сегодня расскажи, например, сказку. Ты наверняка умеешь сочинять сказки. Правда же?

– Я был самый крутой сказочник в нашем дворе, – ответствую горделиво. – И когда мы с друзьями прятались на чердаке, где я обычно ораторствовал, десятки посторонних ушей трепетали на ветру от любопытства.

– Примерно так я это себе и представляла, – Варя принимает из моих рук полную кружку сладкого чая, разбавленного двумя столовыми ложками рома. – А ты умеешь рассказывать сказки на кухне? Или полезем на чердак?