– Очень хорошо, – улыбаюсь. – На этом поиски можно завершить. Приступим к делу.

– Ой, – тихонько вздыхает Варя. – Мамочки!

Впрочем, мордашка у нее при этом не столько испуганная, сколько довольная. Словно я ее ночью на чердак затащил и страшные сказки рассказывать собираюсь, пока не заорет в голос. А ей того и надо.

Стоянка VII

Знак – Близнецы.

Градусы – 17°08′35'' Близнецов – 0° Рака.

Названия европейские – Аддиват, Альдиарас, Альдиараче, Альдимиах, Аларзан.

Названия арабские – аз-Зираайнн – «Два Локтя».

Восходящие звезды – альфа и бета Близнецов, альфа и бета Пса Малого.

Магические действия – заговоры на вражду.

А я пропадаю. Совсем, можно сказать, пропала. Пропадом. Зато – с музыкой.

Музыка негромкая, невнятно-этническая. Живой концерт закончился еще до нашего прихода, а теперь тут крутят пластинки. Оно и хорошо: со сцены громко орали бы, небось. Со сцены всегда громко орут. Вон какие мощные тут усилители, не усидишь рядом, пожалуй. И поодаль тоже не особо усидишь, пока концерт…

А нам надо бы усидеть. У нас, потому что, выездная сессия школы чародейства и волшебства. Убиться веником.

Но мне не до смеха.

– Сосредоточь на человеке свое внимание, – говорит мой «классный руководитель». – Так, словно гадать собираешься. Можешь даже карту из колоды вытянуть, чтобы все по-настоящему было. Как тебе удобнее. Если почувствуешь, что тебя тоска одолела или еще какая-то дрянь, скажешь мне.

Бла-бла-бла и прочие ценные указания. Торопит меня. «Давай-давай», – говорит. Хорошо хоть не скандирует «Arbeiten macht frei». С него бы сталось, пожалуй.

Он что, не понимает? Мне же страшно. И пугает меня, как мы, взрослые люди, понимаем, вовсе не грядущий «мистический опыт», не чужая грусть-тоска.

Больше всего на свете я боюсь, что ни фига у меня не получится. Не почувствую ничего, не угадаю, не сдам экзамен. И выяснится, что мой премудрый наставник все же ошибся. С кем не бывает? Пригрел на груди бездарь, без особых чернокнижных талантов.

И что он со мною станет делать?

Ясно что. Скажет: «Не беда», – доставит в Бабушкино, устроит на ночлег на кухонной тахте. А поутру усадит в автомобиль, отвезет к Наталье. Причем по моей просьбе, не по собственной инициативе. Просто сделает вид, будто не заметил, с какой неохотой я ей звоню. Высадит меня на улице, напротив дома, не станет заезжать во двор – зачем вызнавать адрес, который никогда не понадобится? Но из вежливости спросит и даже запишет на какой-нибудь бумажке номер телефона, продиктует свой, попросит держать его в курсе, рассказывать, как дела с Маринкиным кафе. Лучезарно улыбнется, чмокнет меня в щеку и исчезнет навсегда.

А я так не хочу.

Влипла я с ним, это понятно. И исправить, кажется, уже ничего нельзя.

Ладно.

Силюсь выгнать из головы все эти дурацкие «Воронежские страдания» под внутреннюю гармонику, сосредоточиться, согласно инструкции, на ком-то другом. На любом постороннем человеке. Ясно, что ничего не получится, но надо постараться. Мало ли, действительно… А вдруг?

Для начала выбираю очаровательную барышню с лисьим личиком. Разглядываю ее исподтишка, любуюсь. Хорошенькая, беззаботная. Зеленая кофточка ей к лицу. Но мне от этого – решительно никакой мистической корысти.

Ладно, попробуем иначе. Представим, что лисичка попросила меня погадать. Вот прямо сейчас и попросила. Загадала желание и просит вытянуть для нее одну-единственную карту. Сбудется – не сбудется? Самый простой способ гадания, проще не бывает.

А вот мы сейчас поглядим…

Нашариваю в сумке колоду, тасую ее тихонько, под столом. Смотрю на барышню и диву даюсь: кажется, я моментально опьянела. То есть не я, а она. Но я это вполне явственно ощущаю. Мне, как и ей, вдруг стало весело. И, самое главное, все по фигу. Ну вот абсолютно все! Море по колено – ей, а не мне, но и мне тоже. За компанию.

Товарищ Максим дело говорил: карты действительно помогают мне сосредоточиться: привычка. А сосредоточившись, я пробую на вкус чужое настроение. И ведь всегда так было, просто не столь ярко… Или дело в том, что я не обращала внимания на собственные ощущения? Не знала что это важно, а потому и в голову не брала.

Похоже на то.

Порадовавшись за пьяненькую барышню-лисичку и искренне пожелав ей удачи, переключаюсь на следующий объект. На сей раз поступила разумно: выбрала самого хмурого человека в зале, в расчете на то, что его настроение вполне соответствует выражению лица. Очень уж хотелось поскорее получить результат и пройти аттестацию. Пока рыжий Иерофант не нарисует «пятерку» в моем дневнике, не будет мне покоя. И полноценного удовольствия от упражнений, соответственно, тоже не будет. А ведь увлекательнейшее занятие оказалось – теоретически говоря.

Хмурый субъект не подвел. Приступ его изжоги одолел меня прежде, чем я взялась за карты. А когда все же взялась, изжога показалась мне почти приятным недоразумением. Такая лютая тоска грызла внутренности этого симпатичного, в сущности, дядечки, хоть заживо в землю его закапывай – хуже уж не будет.

Причины этой тоски остались для меня загадкой. В сущности, никакой информации, кроме сиюминутного состояния души и тела, я не получила. Поэтому полезла таки в карты. Вытащила Девятку Мечей. Ну да, пожалуй, все с ним ясно.

Бедняга.

Толкаю своего наставника локтем в бок. Этот жест доставляет мне неизъяснимое удовольствие. Во-первых, фальсификация близости. Веду себя так, словно бы мы вечность знакомы, будто еще дошкольниками вместе по чердакам лазали. А, во-вторых, что греха таить, мне просто нравится к нему прикасаться. У меня от этих, якобы случайных, прикосновений искры из глаз, помрачение рассудка и сладкая тяжесть в чреве. Кто бы сказал, что такое бывает – не поверила бы.

Однако – вот.

Но виду я, конечно, не подаю. Хотя, теоретически говоря, он такие вещи должен видеть как на ладони. Если уж все остальное подмечает…

Ох, нет. Не буду об этом думать.

– Как тебе нравится дядя у входа, в коричневом свитере? – спрашиваю.

Дядя ему, оказывается, очень даже нравится.

– Один из трех, – говорит. – Браво.

Один из трех. Значит, в этом зале есть еще два несчастных человеческих существа?.. Впрочем, это, как раз, не очень важно. Важно, что одного из троих страдальцев я таки вычислила.

Мамочки. Кажется, я все-таки сдала этот чертов экзамен.

Сдала?

Ну да.

– Остановишься на нем или продолжишь?

И он еще спрашивает. Конечно, продолжу. Уж теперь-то, когда я не боюсь… хорошо, скажем так: почти не боюсь провала, самое время разобраться, что, собственно, происходит. И как мне это удается. И еще великое множество вещей надо бы выяснить, пока я еще способна соображать, хоть чуть-чуть, краешком спинного мозга.

– Я бы еще поискала, – говорю. – Если нам не нужно торопиться.

Торопиться нам, как и следовало ожидать, некуда. Рыжий, кажется, рад, что я хочу еще попробовать. Да нет, какое там «кажется»?! Сияет ведь человек.

– Маленькая подсказка, – шепчет доверительно. – Сегодня в этом зале нет ни одной скорбящей девицы.

Ладненько, учту.

Начинаю планомерный осмотр мальчиков и мужей. Благо их не слишком много. Зал полупустой. Все же глубокая ночь, да еще и с понедельника на вторник. Удивительно, что вообще кто-то, кроме нас тут сидит.

Небритый, взлохмаченный ангел в красном свитере пьян до изумления, зато и жизнью своей вполне доволен. Минус один.

Его приятель, словно бы для контраста, причесанный и ухоженный, с узенькой мефистофельской бородкой, напротив, почти трезв. Но вовсю предается приятным, по большей части совершено непристойным грезам наяву. Бог в помощь, дружок. Минус два.

Спутник девочки-лисички вообще совершенно, по-детски счастлив, ибо влюблен по уши. Его можно понять. Минус три.

Странно даже: с чего это они все такие довольные? Должны ведь быть еще страдальцы? Или я что-то не так делаю?.. Ладно, поехали дальше. Кто тут у нас самый мрачный?

И только теперь, задавшись этим вопросом, замечаю в дальнем темном углу лысоватого очкарика. Невнятное существо неопределенного возраста, вида и комплекции, практически невидимка. Идеальный соглядатай. Сидит тихо, не шелохнется. Думу думает. Ну-ну, сейчас поглядим, что у него за дума.

В общем, можно было не слишком стараться. Или даже не стараться вовсе. И так все ясно: стоило лишь поглядеть на этого типа повнимательней, и настроение мое, только что вполне радужное, начало стремительно портиться. Но я, как все бывшие отличницы, умею перегнуть палку в самый неподходящий момент. Сконцентрировалась, как следует. Расстаралась.

И тут же огребла по полной программе.

До сих пор я думала, что в общем немало знаю о темной стороне человеческих будней. О жалостливом отвращении к себе, о молчаливой ненависти ко всему живому и других, не менее интересных настроениях, сопутствующих глубокой депрессии. Не только мои разнесчастные клиенты, но и я сама не раз забредала в этот тошнотворный лабиринт, где в конце всякого тоннеля – тупик, глухая каменная стена и никакого света. Но теперь следовало признать: то, что я считала наихудшими днями своей жизни, даже до черной комедии не дотягивает. Куда уж мне.

А вот очкарик, притаившийся в темном углу уютного ночного клуба, оказался крупным специалистом в этом вопросе. Так хреново, как было сейчас ему, мне вряд ли когда-нибудь станет. И вовсе не потому, что я рассчитываю на безмятежную жизнь и безоблачную старость, а просто способности не те. Для страдания тоже требуется талант, а очкарик, как я обнаружила, был непревзойденным гением в этой области.

Я так и не поняла, что он, собственно, так ненавидит: свою участь, прочее человечество, или органическую жизнь в целом, как явление. Не стала углубляться. Решила, что нужно мчать к начальству с докладом. Благо «начальство» – вот оно. Сидит, чай остывший допивает, на чайник глядит с ласковым отвращением – непередаваемое выражение лица, к слову сказать. Перенять, что ли?..

Снова пихаю его в бок. Зачем отказывать себе в столь невинном удовольствии?

– Дядечка, – говорю. – Вон в том углу. Лысый, в очках. Очень несчастный и злой на весь мир. Правильно?

Могла бы и не спрашивать. У рыжего все на лице написано. Чувствую себя, как овчарка, которой сказали: «Хорошая собака». Неведомая мне доселе разновидность счастья.

Кошмар, да.

– Очень хорошо, – улыбается. – На этом поиски можно завершить. Приступим к делу.

– Ой, мамочки!

Это у меня от избытка чувств вырвалось. Совсем тихонько, но все-таки вслух.

Он, конечно, услышал. Заулыбался еще шире. Подмигнул даже – ну, или это у него нервный тик такой своевременный случился. Мне приятно думать, что именно подмигнул.

– Давай лапу, – говорит. – Будем сейчас изображать нежную парочку, если ты не против.

Изображать, значит. Эх.

Впрочем, лиха беда начало. Кладу руку на стол, ладонью вниз. Он ее аккуратно переворачивает (еще раз «ой, мамочки», – только теперь уж про себя, вслух – ни звука, хоть режьте). Чертит указательным пальцем на моей ладони какую-то злодейскую загогулину. Мне щекотно и почему-то горячо. Не то от загогулины колдовской в жар бросило, не то просто от смущения, поди разбери.

– А теперь просто смотри на этого лысого. Никаких усилий не прикладывай, концентрация тебе больше не нужна. Все само собой случится.

Голос его звучит спокойно и так обыденно, словно мы диафильмы смотреть собрались. А меня охватывает настоящая паника. Могла бы – сбежала бы сейчас отсюда, все равно куда, хоть на край света, хоть в самую его середочку, да вот ноги как ватные. До уборной, и то не доберусь, хотя, кажется, надо бы… Или это мне от страха кажется?

Рыжий, конечно, все понимает.

– Страшно? – спрашивает. – Ничего, нормальному человеку и должно быть страшно, когда начинаются настоящие чудеса. Это только потом, когда привыкнешь, во вкус войдешь, на смену страху придет радость. Нужно просто как-то дотерпеть до этого момента. А я тебе помогу.

Как ни удивительно, эта галиматья меня почти успокоила. Ну и еще его рука на моей ладони. Делаю вдох, потом – выдох. Поднимаю глаза и принимаюсь разглядывать несчастного лысого очкарика.

Ничего особенного не происходит – секунд пять, наверное. Зато потом…

Зато.

Потом.

С отвращением гляжу на парочку юных идиотов за столом напротив. Лапки сцепили, зайчики какие нежные… Вот пакость. И при этом на меня какого-то хера уставились. Ну, ясно, более романтичного и возбуждающего зрелища, чем моя лысина, не сыскать.

На хуй таких детишек. И прочих пьяных ублюдков.

Впрочем, все равно пора уходить. Давно уже пора. Будем считать, повеселился.

Дорога домой вышла не лучше, чем давешний концерт. В такси всю дорогу хрипел и блеял Шевчук; водила смалил такую мерзость – удивительно, что после первой же затяжки не сдох. И я вместе с ним, за компанию. Подъезд был засцан, как всегда, аж до четвертого этажа. Ну, хоть до моего пятого ни одна пьяная свинья живьем не добралась. Поэтому на лестничной клетке еще смердит – снизу, зато у меня в коридоре уже можно дышать – если, конечно, предположить, что это все еще имеет смысл.

Ладно, проехали.

Надо спать. Завтра дежурство. Буду с утра пораньше приводить в чувство человеческий мусор, шваль негодную, никчемную. Такая у нас работа: алкашей из запоев выводить. Чтобы головка не бо-бо, чтобы сердечко тук-тук, чтобы пиписька прыг-скок. Чтобы вонючая, бессмысленная масса сутки спустя снова встала на ножки и бодро зашагала вперед, в светлое завтра, к новым горизонтам и новым запоям, из которых я их снова, уж будьте спокойны, выведу – ну, не всех поголовно, а тех, кто готов оплатить это удовольствие. Потому что доктор я неплохой, и лекарства у меня ничего себе. По крайней мере, пока никто не жаловался. Напротив, через пару месяцев жены и родители чудесно воскрешенной мрази обычно вызывают меня снова. Говорят: «У нас в прошлый раз был Валентин Евгеньевич, такой хороший доктор». Просят: «Пусть он опять приедет, если можно».

Ну а почему же нельзя? Если рублей пятьсот накинут, я и в выходной приеду. Тем более, делать мне в выходные все равно особо нечего.

Да. Я врач-нарколог. Пациенты вызывают у меня омерзение, но их деньги дают возможность существовать. Совершенно верно. Жизнь моя вполне бессмысленна, но я держусь на плаву. Хук.

Еще вопросы есть?

Жизнь моя продолжалась, и дни по-прежнему были похожи один на другой; опухшие рожи зажиточных пьянчужек мелькали, как утренние газеты – на первый взгляд, есть какие-то отличия от вчерашней, но если приглядеться, разница несущественна.

Ну, правда, иногда случались девочки. Только ради этого, собственно, имеет смысл тянуть нелепую лямку. Потому что живешь-живешь, сычом сидишь в своем дупле, на весь белый свет дуешься, и вдруг появляется рядышком совсем другая, райская птичка. По имени, скажем, Оленька. Или, к примеру, Юлечка. Или вот Аннушка. В общем, все равно: надолго они у меня не задерживаются, улетают. Но я и тому рад, я их всех люблю – даже если ножки коротенькие, с толстыми щиколотками, даже если сисечки с дулечку или попочка не на всякий стул умащивается. Мне наплевать. Не всем же быть моделями. За один только телесный запах, совсем не похожий на звериную мужицкую вонь, можно их любить. Девочек моих. Птичек.

Викуша появилась на следующий день после моего сорокалетия. День рождения я особо не праздновал: не до того, дежурство. Да и как праздновать? Известно, у непьющего много друзей не бывает, а если ты при этом еще и не совсем дурак, пиши пропало. Ты царь, живи один, известная цитата, умный человек написал.

Но после дежурства я решил: надо себя как-то поздравить-порадовать. Как – это другой вопрос. Не в кабак же тащиться в одиночку; тем более, не в клуб. Находился уже, знаю. Пьяных морд мне и на работе хватает, а больше в этих клубах и нет ничего.

В конце концов, решил просто заказать пиццу с морепродуктами из ресторана, чтобы на дом принесли. Никогда раньше не заказывал: дорогое удовольствие. Можно в супермаркете через дорогу в пять раз дешевле купить и разогреть в микроволновке. Невелик труд.

Но если уж в именины себя не побаловать, то вообще непонятно, когда.

Ну и позвонил.

А Вика мне эту самую пиццу доставила. И, немного поломавшись, для проформы поблеяв положенное: «Ой, нет, что вы!» – согласилась составить мне компанию, благо конец рабочего дня. Мой заказ у нее был последний. Я ей честно сказал: день рождения, сорок лет исполнилось, и вот – сижу дома один, как перст, такие дела. Редкая одинокая женщина не устоит перед такой правдой жизни. А с замужними я шашни крутить не люблю. Хлопот с ними не оберешься, с замужними: у каждой свой персональный алкаш на руках и еще один, будущий, подрастает помаленьку, клей нюхать как раз учится, способный ребеночек, а потому у красавицы забот полно, ни минутки свободного времени. Уж я-то знаю, натерпелся от таких в свое время. Хватит с меня мороки: старый уже, можно сказать, мужик. Сороковник. На покой пора бы.

Но у Вики никакого мужа в помине не было. Только мама и папа, да и те где-то за две тысячи километров, не пойми в каком Мухосранске существуют. А она в Москве на жизнь зарабатывает, комнату в Митине с тремя такими же бедолагами делит. Неудивительно, что предложение остаться в моей хрущебе навсегда, или хотя бы надолго, вызвало у нее неподдельный интерес.