– Превосходно. Теперь вообрази колоду достаточно большую, чтобы в ней могли поместиться люди и уплыть по нему. Это будет звездолет.

– Ясно.

– Люди, моя раса, на самом деле так и поступили. Мы погрузились в такие колоды и странствовали меж звезд в дни, предшествующие долгому времени видений [30]. Так мы и попали сюда.

– Я полагал, что вы всегда были здесь, – сказал Пескоходец.

Старый Мудрец покачал головой:

– Нет. Мы явились сюда недавно. Или очень давно. Я не помню в точности.

– А что говорят на этот счет ваши песни?

– Когда мы пришли сюда, у нас не было песен. Собственно, по этой причине – но не только по этой – мы остались и потеряли свой звездолет.

– Вы бы все равно не смогли вернуться, – заметил Пескоходец. Он подумал, что плыть против течения реки совершенно бессмысленно.

– Да. Мы слишком многое изменили и изменились сами. Тебе не кажется, что мы с вами похожи, Пескоходец?

– Не очень-то, по правде говоря. Вы слишком маленькие, на вид хилые, у вас слишком круглые уши и так мало волос на голове.

– И это правда, – промолвил Старый Мудрец и надолго умолк. В наступившей тишине Пескоходец различал мягкий звук, которого ему прежде не доводилось слышать. Звук приближался и отступал, вздымался и падал. То был Океан, поглаживающий песчаные пляжи в четверти мили от них своими мокрыми руками, но Пескоходец не мог знать этого.

– Я не хотел тебя оскорбить, – наконец сказал Пескоходец. – Я просто желал перечислить известное мне.

– Это работа мысли, – отвечал Старый Мудрец. – Мы представляемся себе совсем не такими, как ты описал, и на самом деле не таковы. Тем не менее поистине прискорбно слышать о себе от других такие вещи.

– Мне жаль.

– Как бы там ни было, некогда мы выглядели в точности как вы сейчас.

– Угу, – утвердительно протянул Пескоходец. В детстве он слышал от Ветви Кедра Качаются сказки, вроде «Как котомул получил свой хвост» (украл его от вихляющей ящерицы, которой тот служил языком) или «Почему ложный орел никогда не летает» (он стыдится показывать остальным тварям свои уродливые ноги и прячет их в высокой траве, пока не представится случай кого-нибудь ими убить). Он подумал, что Старый Мудрец настроился рассказать ему такую сказку, и обратился в слух, поскольку ничего подобного ему прежде не доводилось слышать.

– Мы пришли сюда совсем недавно или очень-очень давно, как я уже сказал. Иногда мы пытаемся вспомнить имя своей родной планеты, глядя в лица друг другу на рассвете, прежде чем приступить к песне Дневного Сна. Но мы слышим также умонапевы своих братьев, которые не умеют петь так, как мы, слушаем, как они летают вверх-вниз по звездной реке. Мы отклоняем их мысли, отбрасываем прочь, уводим, запутываем, но все же мысли эти приходят непрошеными в наши песни. Возможно, что наш дом назывался Атлантидой. Или Му. Или Гондваной. Или Африкой. Или Пуатем [31]. Или Страной Друзей [32]. Я-с-пятеркой помню все эти имена.

– Да, – сказал Пескоходец. Ему понравились имена, но, когда Старый Мудрец заговорил о себе как о пятерке, он внезапно подумал о других Детях Тени. Все они проснулись, сели в разных местах на дне ямы и, казалось, внимательно слушали. Двое, по крайней мере так ему виделось, пытались вскарабкаться по осыпающимся стенам. Им уже пришлось прервать свои попытки – на четверти пути вверх, на полпути вверх… Все люди-человеки, кроме него самого, спали. В яму сочилось синее сияние планеты-сестры.

– Когда мы явились сюда, мы выглядели почти так же, как и вы сейчас… – начал Старый Мудрец.

– Но вы сняли с себя эту личину, когда пошли мыться, – подхватил Пескоходец, вспомнив перья и цветы, какими любили его соплеменники украшать прически, – а мы украли ее у вас и с тех пор носим. – Ветви Кедра Качаются однажды рассказывала ему похожую сказку.

– Нет. Для нас не было обязательно снимать свой исходный облик, чтобы вы его забрали себе. Ты происходишь из расы оборотней – в нашем давно утраченном доме мы звали таких вервольфами. Когда мы пришли сюда, вы повторяли форму каждого зверя, некоторые же носили обличье фантастических форм, имитируя облака, потоки лавы или водные струи. Но мы прошли меж вас в силе, славе и величии, мы шумели, подобно тысяче шипящих змей, приводняясь в ваши моря, и вышли из них на сушу, как завоеватели, поднялись на берега, сжимая в кулаках светоносные огни и дымный пламень.

– Ах! – восхищенно воскликнул Пескоходец. Ему очень понравилась сказка.

– Светоносные огни и дымный пламень, – повторил, покачиваясь взад-вперед, Старый Мудрец. Глаза его наполовину закрылись, а челюсти энергично двигались, будто он что-то ел.

– И что случилось потом? – поинтересовался Пескоходец.

– Что, что. Ничего. Мы произвели на ваш род такое колоссальное впечатление, что вы уподобились нам и носите эту личину по сей день. Конец.

– Но это не может быть конец, – возразил Пескоходец. – Ты сказал, что мы повторили вас, но еще не поведал, как так получилось, что мы разошлись в обличьях. Я уже сейчас выше любого из вас, а мои ноги прямые, не скрюченные.

– Мы выше и стройнее вас, – сказал Старый Мудрец. – Нас окружает ореол великой и ужасной славы. Да, это правда, что мы разучились делать вещи, из коих исходят светоносные огни и дымный пламень, но мы способны убивать взглядом, а песни наши несут врагам погибель. О да. Кустарники сбрасывают фрукты к нашим стопам, земля исторгает нам сыновей летающих матерей, дабы мы не обратили ее взором в безжизненный камень.

– Ах! – сказал Пескоходец снова. Он хотел было заметить: «Ваши кости слабы и хрупки, ваши лица болезненны, вы убегаете от истинных людей и дневного света», но не стал. Он звался ныне тенедругом, так что смысла ссориться с друзьями не было никакого. Поэтому он ответил только:

– Но все же мы суть не одно и то же, ибо у моих соплеменников нет таких способностей, как у вас; мы не поем по ночам вместе с ветром, чтобы не беспокоить спящих.

Старый Мудрец покивал.

– Я покажу тебе.

Потом глянул вниз, прокашлялся в сложенные горкой ладони и показал их содержимое Пескоходцу. Пескоходец попытался разглядеть там что-то, но сияние планеты-сестры мешало. Было такое впечатление, что руки Старого Мудреца сплетают паутину. В ней нечто покоилось, какая-то темная масса. Наклонившись ближе, Пескоходец тем не менее ничего больше не увидел. Попытался дотронуться – и его пальцы прошли насквозь через руки Старого Мудреца и то, что он в них держал. Он почувствовал себя дураком и ощутил внезапное одиночество. Он был как мальчишка, говорящий с пустым воздухом в час, отведенный для сна.

– Ну вот, – и Старый Мудрец шевельнулся особым образом. Из ниоткуда возникло второе Дитя Тени и село рядом с ним, плотное и совершенно реальное.

– Это ты со мной говорил? – уточнил Пескоходец. Его собеседник не ответил и не поднял взгляда. Спустя миг он откашлялся в ладони так же, как сделал это Старый Мудрец, и отвел их.

– Говоря со мной, ты говоришь со всеми нами, – отвечал Старый Мудрец. – Нас здесь пятеро, так что ты говоришь прежде всего с этой пятеркой. Но и с остальными Детьми Тени тоже. Хотя и ослабленные расстоянием, песни их долетают издалека, помогая очертить контуры формы, в коей являюсь я сам. Но взгляни-ка на то, что этот второй показывает тебе.

На миг Пескоходец посмотрел на Дитя Тени. Ему показалось, что оно еще довольно молодо, но темное лицо было молчаливым и недоступным. Глаза почти закрылись, но даже сквозь сомкнутые веки Пескоходец чувствовал его дружелюбный, немного смущенный и чуточку боязливый взор.

– Возьми немножко, – предложил Старый Мудрец.

Пескоходец подцепил пережеванное пальцем и понюхал. Пахло отвратительно.

– Это дает нам нашу силу, потому что, хотя это всего лишь растение вашего мира, в нем заключены величайшие возможности. Листья его широкие, серые, покрыты бородавчатыми наростами, цветы желтоватого оттенка, семена розовые и похожи на шипастые яйца.

– Я видел его, – сказал Пескоходец. – Съедобные Листья предупреждал меня насчет этого растения, когда я был еще маленьким. Оно ядовито.

– Так верят твои соплеменники, и так будет, если объесться его, но смерть, вызванная этим способом, не из мучительных и, пожалуй, лучше любой другой. Но в промежуток между двумя полными лицами планеты-сестры мужчина может взять свежие листья и осторожно поместить их себе за щеку. После этого он обязан воздерживаться от сношений с женщинами и поедания мяса, ибо он свят, и Господь в нем.

– Видел я одного такого, – мягко сказал Пескоходец. – Я не убил его только потому, что пожалел.

Он не хотел повышать голос и испугался, что Старый Мудрец рассердится, но тот кивнул:

– Мы тоже жалеем таких и завидуем им. Он становится Богом. Вероятно, он в свою очередь пожалел тебя.

– Он мог убить меня.

– Ибо он увидел, чего ты стоишь, и почувствовал твой стыд. Но, пока планета-сестра не явится снова в том же обличье, более не должно мужчине искать этого растения и вкушать его листьев. Он должен держать за щекой то, что уже получил, и жевать это, пока не перестанет получать удовлетворение. Вздумай он попробовать свежие листья чаще, неизбежно умрет.

– Но если применять растение так, как это делаешь ты, оно безопасно?

– Мы все впервые испробовали его в молодости и, как видишь, вполне здоровы. Разве мы плохо деремся? Мы живем очень долго.

– Как долго? – заинтересовался Пескоходец.

– Тебе-то какая разница? Я говорю об опыте. Мы видим и чувствуем многое. Было время, мы умирали окончательно, и тогда мы стояли выше Господа и ниже зверей. Но теперь мы не столь величественны, так что приходится нам жевать эту жвачку. Она заменяет нам мясо, когда мы голодны, а рыбы наловить негде, молоко, когда мы жаждем, а воды негде набрать. Юноша, воспылав похотью, ищет женщину, находит ее, становится великим человеком и умирает для мира. После этого он уже никогда не достигнет прежних вершин, но ведь остается с ним женщина, чтобы напоминать о тех временах, с нею он снова может заглядывать в дни своей цельности и мощи. Так же и с нами, с тою разницей, что, когда наши жены становятся белесо-седыми и перестают доставлять нам удовлетворение, мы просто сплевываем их в пригоршню. Потом обращаем свои взоры к лику планеты-сестры, дабы видеть, как огромно пространство и время, и когда фаза повторяется, находим себе новых жен. Мы снова молоды, и Бог с нами.

– Но вы больше не похожи на нас, – повторил Пескоходец.

– Мы были похожи и сменяли этот облик на тот, что носим сейчас. Давным-давно, в нашем утраченном доме, прежде чем дураку случилось высечь первую искру огня, мы были такими, как вы. Скитались по свету, и не было у нас ни имен, ни названий ни для чего, кроме солнца, ночи и друг друга. Теперь мы снова таковы, ибо есть на свете боги и вещи, сотворенные безразличными к нам руками. И таковы же вы сами – потому что вы ходите только теми путями, какие указали вам мы, и повторяете за нами все наши действия.

Пескоходец был поражен мыслью, что его соплеменники могли имитировать Детей Тени, которых при свете дня ни во что не ставили. Но он сказал лишь:

– Уже поздно, мне надо отдохнуть. Спасибо, что был добр ко мне.

– Ты не попробуешь?

– Не сейчас.

Молчаливое Дитя Тени, казавшееся теперь менее реальным, чем призрачная фигура, сидевшая рядом на корточках, запихнуло свою жвачку обратно в рот и побрело прочь. Пескоходец распрямился и от всей души пожелал, чтобы Сладкий Ротик опять пришла и легла с ним. Старый Мудрец, ничего ему не оставив, сгинул, и сны ему снились дурные: виделось ему, что всякая часть его растаяла, исчезла, и он смотрит без глаз, чувствует без кожи, превратился в обнаженного червя сознания, подвешенного на незримом крюке посредь ослепительного блеска. И кто-то кричал.

Крик повторился, и он подскочил, сражаясь с пустотой, руки молотили воздух, а ноги были чем-то связаны. Во рту полно горечи. Ветви Кедра Качаются кричала. Съедобные Листья и Кровавый Палец тянули его за руки, пока ему не показалось, что они вот-вот переломятся. Вокруг кружком сидели и наблюдали Дети Тени. Сладкий Ротик плакала.

– Грязь на дне уходит вниз, – сказал ему Кровавый Палец, когда они наконец вытянули его из западни, – и подчас очень быстро.

Ветви Кедра Качаются молвила:

– Когда ты был еще маленьким, но знал, что растешь, ты больше не хотел со мной спать, и я привыкла вставать по ночам, чтобы подойти к тебе и посмотреть, все ли с тобой хорошо. Этой ночью я проснулась и вспомнила об этом.

– Спасибо.

Он выкашливал песок и отплевывался.

Голос из теней заметил:

– Мы не знали. Впредь неспящие глаза будут стеречь тебя.

– Спасибо вам всем, – сказал Пескоходец. – Хорошо иметь много друзей.

Они еще немного поговорили и один за другим вернулись на свои места. Пескоходец некоторое время бродил по яме, испытывая, прочно ли ее дно, и прислушиваясь к песку. Но слышал он только Океан и в конце концов попробовал уснуть.

– Не может быть! – воскликнул Последний Глас. – Взгляни снова! Я не могу… облако…

Над маслянистой гладью реки расстилалось ночное небо; черное, широкое, блестящее, но в нем не было звезд, и под ним – ничего, кроме воды и плавучих растений.

– Гляди!

Длинные, мягкие, но костлявые, руки схватили его за плечи. Кто-то тряс его. Еще не рассвело. На миг ему показалось, что он опять проваливается в песок, но это было не так. Кровавый Палец и Сладкий Ротик оказались рядом, а с ними другие, незнакомые люди. Он сел и увидел, что это жители болот, а на их плечах шрамы, и волосы заплетены в косички. Сладкий Ротик сказала:

– Нам надо идти.

Ее большие глуповатые глаза смотрели на все вокруг и ни на кого в особенности.

В яму спустили лиану, чтобы они могли взобраться по ней. Подгоняемые жителями болот, они вскарабкались наверх – сперва Пескоходец и Кровавый Палец, за ними Съедобные Листья, потом две женщины и Дети Тени.

– Кто?.. – спросил Пескоходец у Кровавого Пальца, но старик пожал плечами.

У реки, почти на мелководье, стоял Последний Глас. Рассветное сияние очерчивало его фигуру. На голове у него был венок из белых цветов, скрывавший шрамы в тех местах, где ему выжигали волосы. Другая гирлянда, из только что распустившихся красных цветов (в бледном свете они казались черными), была накинута ему на плечи. Восточный Ветер стоял подле него и за чем-то наблюдал. На берегу ожидали несколько сотен человек. Их молчаливые фигуры заливал желто-красный свет раннего утра, и постепенно проявились индивидуальные черты; тут мужчина, там ребенок, чьи позы неожиданно контрастировали с толпой и неподвижными, как маски, лицами. Пескоходец игнорировал их и смотрел только на Последнего Гласа. Он впервые узрел звездопроходца не в мире снов.

Тем временем стражники загнали их в воду, пока она не дошла им до колен. Последний Глас воздел руки, посмотрел на потускневшие звезды и запел. Слова его песни были гнусны, противны Господу, и спустя несколько мгновений Пескоходец принудил себя оглохнуть к ним, моля Бога помочь ему уплыть, нырнуть глубоко, спастись бегством. Но ведь другие не смогут последовать его примеру, а на берегах реки полным-полно жителей болот, известных своим искусством пловцов. Он взмолился жрецу, но жреца здесь не было. Внезапно Последний Глас замолчал. Он полагал, что это продлится дольше.

Настала тишина. Последний Глас ударил руками по воздуху. По рядам зрителей прокатился вздох, предположительно выражавший удовлетворение. Вперед выступили сильные мужчины, схватили старого Кровавого Пальца и Съедобные Листья, загнали их на глубину. Пескоходец рванулся было вперед, помочь им, спасти, но его тут же оттащили. Он провалился под воду, отчаянно забарахтался, ожидая, что его станут удерживать, но никто не проявил к нему особого интереса. Он нащупал дно и кое-как выпрямился, зашелся кашлем, отвел намокшие длинные волосы с глаз. Сильные мужчины все еще кучковались в том месте, где были Кровавый Палец и Съедобные Листья. Но спокойствие воды уже ничем не нарушалось. Восход золотил камыши.

– Двоих на сегодня хватит, – сказал чей-то голос за спиной Пескоходца. – Люди довольны.

Он обернулся и увидел Восточного Ветра, который невозмутимо прошел мимо и зашагал дальше, высоко поднимая колени, точно волосатая цапля на ногах-ходулях.

– Назад, – возвестил стражник. – В яму.

Пескоходец, а с ним Ветви Кедра Качаются и Сладкий Ротик, развернулся и пошлепал к берегу. Следом брели Дети Тени. Уже выходя из воды, он услышал треск ломающихся костей. Развернувшись, он увидел, что двое Детей Тени мертвы. Их головы безжизненно качались, пока жители болот оттаскивали их в сторонку. Он остановился. Его охватил такой гнев, какого не довелось ему испытать при виде других смертей. Стражник подтолкнул его.

– Зачем вы убили их? – спросил Пескоходец. – Их участие не предусмотрено церемонией.

Двое стражников сгребли его и заломили руки за спину. Один объяснил:

– Это ж нелюди. Их можно есть когда хочешь.

Другой прибавил:

– Завтра большое празднество.

– Отпустите его, – сказал Восточный Ветер, коснувшись его локтя. – Не пытайся сопротивляться, брат. Они переломают тебе руки.

– Хорошо.

Руки Пескоходца и так уже были готовы сломаться. Он неловко повел освобожденными кистями.

Восточный Ветер продолжал:

– Обычно мы приносим в жертву лишь одного пленника за раз, поэтому сейчас люди в восторге. Двое человеков, двое нелюдей – этого им надолго хватит, каждому достанется жирный кусище, так что они совершенно счастливы.

– И звезды довольны, – сказал Пескоходец.

– Когда звезды довольны, – пояснил Восточный Ветер невыразительным, похожим на эхо его собственного, голосом, – мы вообще никого не отправляем в реку.

Они достигли ямы прежде, чем Пескоходец успел почувствовать ее приближение. Он встал на краю ямы, готовый спуститься сам, чтобы его не столкнули насильно. Но там, на дне, уже кто-то был, и казалось, что эта фигурка держит на руках еще одну поменьше. Он застыл, пораженный, и ему тут же заломили руки и бесцеремонно спихнули в яму.

Новоприбывший пленник оказался не кем иным, как Семью Девушками в Ожидании.

Той ночью Старый Мудрец и оставшиеся в живых Дети Тени спели песню Слез, поминая умерших друзей. Пескоходец лежал на спине, смотрел в небо и пытался понять, возымело ли какой-то эффект послание, которое поручили доставить старому Кровавому Пальцу и Съедобным Листьям, но он не был обучен таким вещам и видел только знакомые созвездия. Семь Девушек в Ожидании весь день рассказывала товарищам по несчастью, как последовала за Пескоходцем по реке и там была схвачена. Понемногу тоска, которую он ощутил, увидев ее в первый раз, сменилась чем-то вроде гнева на ее непроходимую глупость. Семь Девушек в Ожидании казалась не столько испуганной, сколько счастливой, найдя в лице пленников ямы замену тем, кто ее покинул. Пескоходцу пришлось напомнить себе, что она еще не видела церемонии утопления.

Кто может читать по звездам? Ночь была ясной, планета-сестра в сильно сократившейся фазе еще не взошла, и звезды сияли во всем своем великолепии. Наверное, старый Кровавый Палец мог бы, но его уже не спросишь. Он вспомнил, что именно поэтому яма называется Другим Оком. Где-то рядом, на реке, Восточный Ветер и Последний Глас тоже изучают звезды. Он блуждал по яме, не видя выхода из положения. Оставалось только дождаться следующей церемонии, а там – будь что будет – нырнуть в реку и попытаться сбежать. На свободе он что-то придумает, чтобы помочь остальным, если кто-нибудь из них доживет до следующего раза. Он представил себе, как Ветви Кедра Качаются заталкивают под воду, как ее искаженное агонией лицо проплывает меж камышей и водорослей, но отогнал эту мысль. Ему захотелось, чтобы Семь Девушек в Ожидании или Сладкий Ротик пришли и как-то утешили его, но они лежали порознь, раскинув руки в стороны и касаясь друг друга, погруженные в глубокий сон. Песня Слез взлетала к небесам и утихала, потом умолкла и умерла совсем. Пескоходец сел.

– Старый Мудрец, ты можешь читать по звездам?