Первым заздравный тост поднял Бузыкин. Он произнес традиционную лесть: «Трудно поверить, что вам пятьдесят!» Иветта улыбнулась про себя: сколько раз она читала эти строки другим! Как фальшиво они звучали для молодежи и как приятно их слышать сейчас. Ей отчаянно хотелось поверить в свою особенную участь, в свой моложавый вид. Иветта обернулась к Глебу, и он ей улыбнулся. Глеб любит ее, а значит, возраст и вправду не играет роли. Муж, казалось, прочитал мысли и положил ладонь на ее колено, будто их близость только начиналась. Затем произносились другие тосты, превозносились заслуги Иветты. Тамара Константиновна предложила выпить за будущие книги талантливой поэтессы. И эти слова согрели Иветте душу. На правах старого друга выступил Владимир Амосов. Он «вспомнил», что игра Иветты в школьных спектаклях тоже была отмечена искрой таланта и даже в небольших ролях она блистала. Предполагалось, что друг детства хорошо помнит их общие годы. Иветта не стала его опровергать – какое это теперь имело значение!

Заминка вышла только с Глебом. Обычно красноречивый, на этот раз он как-то стушевался. Отметил, что Иветта замечательная мать и бабушка, и эти слова прозвучали диссонансом с прочими, возвышенными речами. Иветта немного обиделась, что муж не нашел для нее каких-то особенных, красивых слов. Все равно что подарил кастрюльку на праздник! Даже Бузыкин выступил лучше.

Бузыкин тем временем уже подбирался к предполагаемой невесте. Он похвалил ее нарядный шарфик. Затем спросил, какое вино она предпочитает. Тамара Константиновна указала на графин с соком. Бузыкин решил сократить дистанцию с новой знакомой. Он разлил по стаканам ярко-оранжевый апельсиновый сок и предложил:

– Давайте, милая Тамара Константиновна, выпьем на брудершафт, перейдем на рельсы приватного общения.

Они переплели руки и опорожнили стаканы. Тамара Константиновна с любопытством ждала, что будет дальше. Она чувствовала в тоне кавалера какую-то фальшь, но не препятствовала его саморазоблачению. Ей хотелось понять, почему тот ее раздражает. Бузыкин разоткровенничался:

– Понимаешь, Тамарочка, я немолод, но еще ориентируюсь в лабиринтах российского бизнеса. А ты как думаешь, сколько мне лет?

– Сорок пять, – то ли польстила, то ли съязвила «невеста».

– Вы правы, – как обычно, мешая «ты» и «вы», согласился Бузыкин, – дело не в возрасте. Диалектика жизни – штука сложная. Для кого-то ты мальчик, для другого – древний муж. А скажи, Томочка, в твоей квартире есть балкон?

– Балкон? – удивилась скачку его мыслей Тамара Константиновна. – Нет, балкона у меня нет, Георгий Андронович.

– Просто Георгий.

– Нет балкона, просто Георгий.

– А у меня есть балкон! Знаете, как чудесно ранним утром распахнуть дверь, взлететь над городом. Розовые сполохи еще только-только…

– Да вы поэт, Георгий!

– Увы, Томочка. Но поэзию я чту. Вам знакомы эти строки Брюсова?

О чем-то странном и высоком,Как приближение весны…В душе, с приветом ненароком…

– С приветом и упреком, – механически поправила Тамара Константиновна, будто перед ней был студент, а не поклонник в летах.

– Не понял?.. – растерялся и замолчал Бузыкин. Он привык, что это стихотворение всегда сражало Дамочек наповал, но с годами начал его подзабывать.

– Вы сказали «с приветом ненароком», а у Брюсова – «с приветом и упреком».

– А-а, – облегченно выдохнул Бузыкин. – Я подумал, что вы хотите упрекнуть меня в чем-то.

– Нет-нет. Вы безупречны, Георгий!

Тамаре Константиновне было шестьдесят, а не шестнадцать. Она знала цену и словам, и стихам, а главное – давно умела угадывать подтекст. Тамара Полуэктова, доктор наук и автор философских эссе, синхронно переводила значения цветистых фраз, изрекаемых Бузыкиным: «Я – важный, я – умный, я – необыкновенный. Однако в быту я слаб, беспомощен и одинок. Мне нужна женщина, которая захочет бескорыстно служить такому великому человеку, как я!» При этом Бузыкина не интересовали ни личность предполагаемой жрицы, ни ее собственные проблемы и трудности. Тамара Константиновна слегка утомилась от излившегося на нее потока красноречия. Однако, к ее счастью, Бузыкин часто вставал из-за стола и, извинившись, уходил в туалет.

9

Иветта испытывала приятное возбуждение: не часто ей доводилось бывать в центре внимания. Настроение постепенно выравнивалось. Еще утром сверлила грустная мысль: пятьдесят, уже пятьдесят! Но сейчас она посмотрела на возраст по-новому. Да, ее молодость прошла без радости. Рядом был нелюбимый муж, без причины ее оскорбляющий, чужой, по сути, человек. И вообще, те годы выдались сложные, приходилось крутиться как белка в колесе: маленькие дети, работа, домашнее хозяйство. Другое дело нынче! Дети выросли, встали на ноги. Уж сколько ей беспокойства доставлял сын, да и тот выправился, имеет свое дело, матери помогает. Сережка поймал взгляд матери и ободряюще улыбнулся. Анечка тоже радовала. На работе – первый человек, и личная жизнь, слава богу, налаживается. Алексей на нее не надышится, вон как заботливо подкладывает то одно, то другое блюдо. И что особенно согревало душу, Анна стала мягче, приветливее, старалась помочь даже в мелочах. А на сегодняшнем торжестве постоянно выбегала из-за стола, чтобы помочь кухаркам отыскать ту или иную кухонную мелочь.

Знала бы Иветта, чем вызвана эта расторопность! Анна умирала от прежде незнакомого ей чувства ревности. Она смирилась, что Глеб встречается с Иветтой в ее отсутствие, но видеть сияющую пару было выше ее сил. Поэтому Анна и старалась воспользоваться любым предлогом, чтобы выскользнуть из-за стола. Атмосфера праздника становилась все более непринужденной. Гости тоже начали вставать с мест, слонялись по комнате, присаживаясь друг к другу.

Иветта посмотрела в сторону Бузыкина и Тамары Константиновны: сладится ли у них? Как автор разыгрывавшейся пьесы, она желала счастливого финала. Улучив момент, когда приятельница осталась одна, Иветта подсела к ней:

– Ну, как вам наш Бузыкин?

– Иветта Николаевна, спасибо за доброе намерение, но больше благодарить, к сожалению, не за что. Это абсолютно пустой, напыщенный человек, псевдоинтеллигент.

– Не может быть! – вскинулась Иветта. – Характер у Бузыкина, согласна, своеобразный, но отказать ему в эрудиции нельзя. Он неплохо знает поэзию, я думала, что вы найдете общий язык.

– Иветта Николаевна, дорогая, нам ли с вами не знать, чем отличается эрудированный человек от интеллигентного!

– И чем же?

– Эрудит берет за правило не замечать людей, перед которыми разглагольствует. Но человек интеллигентный всегда открыт собеседнику. Он слышит другого, чувствует его потребности, проникается ими. В институте этому не учат. Посмотрите вокруг! Сколько образованцев сметают с дороги всех, стоящих у них на пути.

Иветта мысленно согласилась с приятельницей: Бузыкин – эгоист отменный. Однако эгоисты тоже находят себе пару! Но хотя сватовство распалось, Иветта решила не огорчаться. Сегодня ее праздник, все остальное – пустяки, пopa переключаться на других гостей.

Хозяйственные хлопоты ее почти не затронули. Все рутинные работы выполнялись приглашенными работницами, но за ними только глаз да глаз! Выставили не тот сервиз, плохо почистили серебро, забыли про собственноручно испеченный Иветтой пирог. Вон он, так и стоит на телевизоре, прикрытый чистым полотенцем. Иветта водрузила пирог на стол, отнесла полотенце на кухню. Здесь углядела новый беспорядок: оставленная на подоконнике миска с селедочными потрохами источала резкую вонь. Иветта, привыкшая сразу выносить отходы, немедленно взяла миску и, удерживая в протянутых руках подальше от нарядного платья, понесла на лестницу. Чтобы добраться до мусорного бачка, пришлось спуститься на лестничный марш, обойдя куривших у квартиры гостей. И тут что-то в общем шуме ее насторожило.

Звуки, доносящиеся и с верхней, и с нижней площадок между этажами, сталкивались и поглощали друг друга. Такое случается, когда в помещении одновременно работают радио и телевизор. Слух выхватывает то один, то другой поток слов, отчего смысл каждого ускользает. Внимание Иветты тоже прыгало. Курильщики наверху горячо обсуждали недавний захват заложников в театральном центре столицы. Оспаривались действия властей: будь они на месте мэра…. Конца фразы Иветта не услышала: другие голоса, звучавшие этажом ниже, донеслись до ее ушей. Они были несравненно тише, но Иветте показались стократно усиленными: ведь глуховатый голос Анны и торопливую, с высокими нотками речь Глеба она бы узнала среди ночи! Анна просила Глеба о чем-то непонятном:

– Давай, Глебец, подсади меня на подоконник, пока никого нет.

– Ты с ума сошла! Здесь же как на сцене. В любой момент могут жильцы выйти, да и неизвестно, Что взбредет в голову нашим гостям. Вдруг захотят во двор спуститься, проветриться.

– Да брось, перестраховщик. Ну давай же! Моя клеточка ждет милого попугайчика!

– А если Иветта нас хватится?

– Ей не до нас, она гостей развлекает. Ну, быстрее!

Послышался глухой шлепок, затем еще какие-то звуки – видимо, Глеб выполнил-таки приказ Анны.

Иветта застыла. В одной руке она держала пустую грязную миску, другой зажимала рот. Два желания боролись в ней: бежать назад, прочь от этого позора и другое, крамольное… Ей до смерти захотелось подкрасться к изменникам, подсмотреть, убедиться… Убедиться в чем? Все и без того ясно! А вдруг там ничего страшного не происходит? Наверное, она, Иветта, неправильно истолковала слова…

Иветта медленно, как сомнамбула, поставила миску на крышку бачка. На цыпочках, держась за перила, спустилась на несколько ступенек и, неестественно вывернув голову, посмотрела на нижнюю площадку. Такие позы она видела только в кино! Ее дочь, закрыв глаза, тихо постанывала. Глеб яростными толчками услаждал ее.

Лицо Иветты застыло белой маской, дыхание замерло, лишь удары сердца стучали громовым набатом. Сейчас весь мир услышит их… Иветта прижала руку к груди, повернулась и стала медленно подниматься. Еще мгновение – и душа отделилась от тела Тело автоматически продолжало двигаться: миновало площадку – забытая миска осталась сиротливо стоять на крышке бачка, – поднялось еще на один пролет и проскользнуло сквозь облако сигаретного дыма в квартиру. Никто из гостей не заметил хозяйку. Плоть без души стала невидимкой. Иветта зашла на кухню, выбрала из батареи бутылок на столе початую, с коньяком, налила полстакана и залпом выпила.

– Ай-яй-яй, – пристыдил ее невесть откуда взявшийся Бузыкин. – Почему не за общим столом? А, понимаю, Веточка, тяжело полтинник пережить? Эта цифра у женщин всегда стресс вызывает. Да и я сам себе удивлялся, когда старость подступила. Мне тогда, правда, шестьдесят стукнуло. Э-хе-хе, плесни-ка и мне малость. – Бузыкин присел на табурет и подставил пустую рюмку.

Иветта налила Бузыкину и себе. Коньяк казался слабым, теперь голова словно плыла в путах сумбурных мыслей.

Сколько раз Иветта представляла минуты расставания с Глебом, но перед внутренним взором всегда вставала романтическая картинка: Глеб, понурив голову, просит прощения и уходит к другой женщине. Разумеется, к молодой и красивой. При этом они оба плачут, обнимают друг друга и… остаются друзьями. Иветта страшилась этого часа. И вот дождалась! Но такой грязи и разврата она не могла увидеть даже в страшном сне!

Иветта допила коньяк и попыталась сосредоточиться на словах Бузыкина:

– Боюсь, Веточка, не понравился я вашей подруге. Честно говоря, и она меня не вдохновила, слишком уж иронична. Увы, вашей доброты я ни в ком не найду. Так и умру в одиночестве, стакана воды никто не подаст.

– Я подам вам стакан воды, – сказал вдруг Иветтин рот. Жуткая сцена на лестнице продолжала стоять перед ее затуманенными глазами. Смыть, стереть, замазать ее чем угодно! – Я согласна стать вашей женой!

– Вы шутите! А как же ваш муж?

– Это фиктивный брак, – нашлась Иветта. – Квартирные обстоятельства, знаете ли. – Больше Иветта ничего выдумать не смогла.

– Вот как! Иветта Николаевна, драгоценная! Вы дарите мне вторую молодость!

Семидесятилетний Бузыкин привстал с табурета, склонился перед Иветтой, ловя губами ее руку, но тут же схватился за поясницу и, охнув, плюхнулся обратно. Старика может подкосить даже радостная весть!

За чайным столом Бузыкин сидел уже рядом с Иветтой. Глеб, обнаружив, что его стул занят, спокойно перешел на свободное место. Ему было о чем поговорить с гостями. Но Иветта вдруг постучала ложечкой по сахарнице, призывая всех к вниманию. Заплетающимся голосом произнесла:

– Дорогие друзья, все, кто пришел меня поздравить в этот день! У меня есть для вас еще одна новость. Одним словом, разрешите представить: мой будущий муж, Бузыкин Георгий Андронович.

Бузыкин встал и церемонно поклонился, затем снова поцеловал Иветте руку.

Гости вмиг забыли о пироге, заговорили все разом. Неожиданный поворот событий удивил всех. Одни решили, что рокировка в семье подготавливалась давно. Другие полагали, что это розыгрыш, и смотрели на Глеба, ожидая его хода.

* * *

Глеб ничего не мог понять. Его охватил столбняк. Как такое могло случиться? Почему Иветта не предупредила его? Еще накануне у них была близость, и ничего не предвещало измены. Глеб чувствовал себя оскорбленным – собственную измену он в расчет не принимал. Два чувства боролись в нем: уязвленная мужская гордость и чувство освобождения от бремени вины – Иветта избавила его от нелегких объяснений. Неужели юбилей так ее напугал, что спровоцировал этот дикий поступок? Поверить, что Иветта любит Бузыкина, Глеб не мог. Она всегда была трусихой. Так боялась, что Глеб ее бросит, что поторопилась уйти первой. Уяснив для себя мотивы Иветты, Глеб взял себя в руки и улыбнулся вопросительно глядящим на него гостям:

– Да, мы с Иветтой подготовили для вас этот сюрприз!

Затем Глеб вскочил и выбежал из-за стола, не в состоянии дальше поддерживать игру.

Анна тоже была удивлена, но в меньшей степени. Ее аналитический ум прокрутил разные варианты, и она пришла к выводу, что матери каким-то образом стало известно об их отношениях. Может быть, сумасшедший эпизод на лестнице отыгрался? Кто-то увидел их, а потом донес Иветте. И это внезапное опьянение, совершенно нехарактерное для Иветты! Во время застолья она была почти трезвая, а к чаю пришла еле держась на ногах. Поразмыслив над неожиданной помолвкой, Анна пришла к выводу, что мать поступила очень разумно, выйдя из злополучного треугольника. Хотя связывать себя со взбалмошным стариком было совсем не обязательно – могла бы просто уйти в тень. Но Иветте всегда не хватало уверенности, и она решила сжечь за собой мосты. Косвенно благодаря ее за поступок, Анна громко сказала:

– Мамочка, твой пирог великолепен. В жизни не ела ничего вкуснее!

Иветта схватилась за сердце и откинулась на спинку стула. Бузыкин захлопотал около будущей супруги, при этом с укоризной шепнув, что в их возрасте с алкоголем надо быть поосторожнее. Он помог ей выбраться из-за стола и проводил в другую комнату. Остаток вечера гости провели без юбилярши, которая забылась в спасительном сне.

10

Глеб несколько дней думал о предстоящем уходе Иветты. Все получилось как-то вдруг, даже не поговорили по-человечески! Конечно, живи они по-прежнему в одном доме, решение Иветты не стало бы для него такой неожиданностью. Но вернуться к Иветте ему не позволяло состояние Валерии – в какой-то момент оно стало отговоркой. Находиться в одной квартире с женой и любовницей ему было неловко. Спустя неделю после юбилея стало ясно, что намерения Иветты серьезны и она вот-вот переедет к Бузыкину. Перед окончательным расставанием Глеб решил поговорить с женой наедине. Анна одобрила этот шаг и уехала к подруге. Глеб позвонил Иветте и спросил: когда она сможет уделить ему время.

– Приходи когда хочешь. – Ей уже было все равно.

Бузыкин поторапливал Иветту с переездом, опасаясь, что она передумает. Но Иветта и сама не хотела задерживаться в ставшем для нее чужим доме. Она уже собрала вещи и теперь наводила порядок в квартире: этакая месть обидчикам – «вы меня изгнали, а я не держу на вас зла». Непременно следовало вымыть окно в комнате. Это было прощание с другом детства: окошко, притулившееся под крышей угрюмого высокого здания, когда-то открыло ей красоту мира и родного города. В Санкт-Петербурге трудно было бы найти лучшую смотровую площадку. Прямо перед глазами темнел Летний сад. В стороне, отделенные полноводной Невой, прорисовывались строгие очертания Петропавловской крепости и золотой шпиль ее собора с парящим в небе ангелом. И прочие высотные акценты волшебного города можно было если не разглядеть, то угадать. В череде потерь Иветты любимое окно занимало следующее за Глебом место. Оно несло свет в ее душу. Иветта знала, остаток лет ей придется провести во тьме.

* * *

Когда-то Иветта с трудом выкарабкалась из плена безответной любви к Володьке Амосову. Притом что ни мимолетный поцелуй, ни единое свидание не скрасили эти чувства! Пятнадцать лет фантазий и душевных терзаний… А что теперь? Иветта понимала, что Глеба она не забудет до конца жизни.

Она протирала стекло мягкой ветошью. Осенний холодок упрямо застилал его туманом, но Иветта снова и снова водила тряпкой по чистому уже месту. Звенящая синева ноябрьского неба была необыкновенно яркой для этого времени года, но синь эта мерцала не для Иветты. Внизу – Иветта опустила взгляд к асфальту – серое дно двора-колодца. На миг сладкая жуть поманила в бездну. Как замечательно и легко разрешились бы все проблемы! Однако Иветта крепче ухватилась за верхнюю раму, орудуя тряпкой с наружной стороны окна. Подростковая опрометчивость непозволительна. Вдруг прерванная по собственной воле жизнь обернется вечными страданиями для души? Эта таинственная субстанция, уже не подруга, а вынужденная соседка, умоляла Иветту смириться и нести дальше свой крест.

В этот момент на пороге возник Глеб. По комнате шквалом пронесся сквозняк. Рука Иветты оторвалась от рамы, и испуганная мойщица в невероятном акробатическом кульбите рухнула вниз.

Глеб успел подхватить Иветту в тот момент, когда она почти коснулась паркета. Удержать жену он не смог, однако скорость падения замедлил. Спустя несколько минут Иветта, потирая ушибленное колено, встала на ноги. Глеб проводил жену до дивана, уложил ее, прикрыл пледом и домыл окно. Затем принес из кухни поднос с чашками и кофейником, разлил ароматный напиток.

– Ну и напугала ты меня, старушка!

– Ты сам меня напугал. Появился так неожиданно!

– Я звоню – никто не открывает. Пришлось отпирать своими ключами.

Иветта замолчала. Признаться, что он вторгся в ее диалог со своей душой в тот момент, когда она подумывала о самоубийстве? Нет, это умрет с ней.

Глеб отхлебнул кофе и повернул разговор к тому, ради чего пришел:

– Вета, скажи, ты всерьез собралась переезжать к Бузыкину?

– Да, я так решила.

– Но зачем?! Почему? Я же люблю тебя! Иветта, с трудом выдерживая лживые заверения, все же пощадила Глеба:

– У нас с Георгием Андроновичем много общего.

– С каких это пор? И почему ты преподнесла мне такой сюрприз, не открылась раньше?

– Я, наверно, виновата, мой маленький, но так получилось, извини.

У Глеба защемило сердце: она считает его несмышленышем, а себя – зрелой женщиной?

– Что ж, раз ты так решила… Может, мы все-таки останемся друзьями?

– Друзьями? Если хочешь, пожалуйста.

Про себя Иветта знала, что никогда не сможет с Глебом просто приятельствовать. Для этого она должна разлюбить его, что представляется абсолютно невозможным.

Они поговорили о посторонних делах, и каждый был доволен, что сохранил свою тайну. Глеб промолчал об Анне, а Иветта удержалась от желания выплеснуть Глебу в лицо невыносимую правду. Встреча их прошла мирно и завершилась обещаниями заходить друг к другу в гости.

Тамара Константиновна отговаривала Иветту от скоропалительного решения. Ей были неведомы все обстоятельства, но она чувствовала, что подруга бежит от каких-то неурядиц с Глебом. Она предупреждала Иветту о трудностях нового брака. В этом возрасте, говорила она, люди не меняют своих привычек. И если нет настоящего большого чувства, то притереться друг к другу нелегко. Но Иветта не внимала доводам рассудка, она была во власти эмоций: уж лучше внешние проблемы, чем грызущая изнутри тоска! Иветта сдержала импульсивно данное Бузыкину обещание.

* * *

Семейная жизнь Иветты началась красиво. Бузыкин держался взятой им романтической роли: чуть ли не ежедневно покупал новой подруге жизни цветы, целовал ручку, вставая из-за стола. А когда оба усаживались вечером перед телевизором, выкладывал перед ней коробку шоколадных конфет. И все бы ничего, если бы не интимные дела. Бузыкин заранее честно предупредил Иветту, что мужская сила уже оставила его. Он обещал возместить этот изъян духовной поддержкой. Но Иветта заверила, что ее устраивает такое положение дел: она тоже немолода, и желаний такого рода у нее нет. Иветта никак. не думала, что Бузыкин вовсе не исключал совместное пребывание в постели. Ночью место пылкого рыцаря занимал похотливый старик.

* * *

И это испытание оказалось для Иветты труднее, чем походы на рынок за свежими продуктами, стирка и приготовление диетических блюд для мужа. В. постели Бузыкин гладил Иветту и требовал ласк от нее. Он грустил об уснувших возможностях и надеялся на чудо. Старался любыми путями удовлетворить Иветту, однако механические стимуляции не столько возбуждали, сколько отвращали ее. Но Бузыкин был неутомим. Он не оставлял Иветту в покое, сулил златые горы, вплоть до поездки на курорт в Швейцарию – левые доходы позволяли ему строить подобные планы. Хотя курорт требовался скорее ему.

Иветта находилась с Бузыкиным двадцать четыре часа в сутки – и дома, и на работе. Несмотря на преклонный возраст и вздорный характер, Бузыкина ценили в организации, под эгидой которой работала его лаборатория экспертизы. Свой характер он умел усмирять, ловко подстраиваясь под ситуацию. Возмущение и крики сменялись угодливыми улыбками и дифирамбами так легко, будто он был народным артистом. А все нити связей с нужными людьми он держал в своих руках, потому считался незаменимым работником.

Хотя Иветта с трудом привыкала к совместной жизни с Бузыкиным, медовый месяц прошел для нес терпимо. Но что началось дальше! Бузыкину надоело притворяться дамским угодником, и он показал истинное лицо. Позволял себе не только орать на жену за подгоревшие котлеты, но и запускать тряпкой ей в лицо, хлопать дверью так, что сыпались стекла. Возобновились жалобы на здоровье. То он кривился от боли внизу живота, то охал, потирая суставы, то стонал, держась за сердце. А еще изводил Иветту разговорами о кознях, чинимых ему на работе. Говорил, что ему завидуют, хотят занять его место. Правда, здесь его опасения имели под собой почву.

Участились финансовые проверки, просматривались отчеты технических экспертиз. В лаборатории теперь постоянно толклись какие-то посторонние люди. Однажды нагрянула целая комиссия, потребовала отчеты за три последних года. Иветта простодушно выложила документы на стол. Бузыкин схватился за голову, но было уже поздно: комиссия с жадностью сцапала бумаги. Несколько документов за подписью Бузыкина тут же изъяли, а еще через неделю на него завели уголовное дело, обвинив в подтасовках, повлекших финансовые потери для ряда крупных фирм. Инициатором проверки была та самая фабрика сумок, которая понесла большие убытки в связи со штрафными санкциями. Иветта помнила злополучную партию плохих заклепок, акт о качестве которых был подменен по заказу влиятельной стороны.

Когда от Бузыкина потребовали подписку о невыезде, ему стало плохо. Он схватился за сердце и сполз со стула, закатив глаза. Его увезли в больницу с подозрением на инфаркт. Диагноз, как это бывало не раз, не подтвердился. Однако обследование выявило другую хворь. Простатит, которым Бузыкин страдал давно, принял злокачественную форму. Сразу после выписки из кардиологического отделения Бузыкина направили в онкодиспансер. Он был на грани безумия: почти перестал разговаривать, отказывался от еды, ни на что не жаловался. Прежние его ерундовые болезни сопровождались громкими охами и вздохами, но теперь он держался как стоик. Выполнял все предписания врачей и почти не замечал Иветту. Однако она в этот трудный час была рядом. Водила мужа по поликлиникам, сидела у капельницы, искала по аптекам редкие лекарства. В середине зимы Бузыкина взяли на операцию, и вновь Иветта выхаживала его. После операции больной пошел на поправку, повеселел и радовался про себя, что вовремя завладел женщиной, чей уход спас ему жизнь. Он с гневом обрушился на Дочь, когда та заговорила о завещании. Бузыкин был полон оптимизма и умирать не собирался. После больницы он уехал долечиваться в санаторий. На работе дело тем временем замяли, а самого провинившегося начальника отправили на пенсию, не дожидаясь его выздоровления. Бузыкин безропотно согласился. Иветту за пособничество в махинациях тоже уволили. У них оставались кое-какие накопления, на что оба и жили. Однако мечты о Швейцарии потеряли реальную почву.

Однажды Иветта навестила мужа в санатории – добиралась почти полдня, так как зимой автобусы в курортное место ходили редко. В итоге увидела, что особой необходимости в этом подвиге не было. Бузыкин заметно окреп, даже флиртовал с другими старушками. Он прогуливался по местному Бродвею – кусочку расчищенного от снега шоссе – и раскланивался с проходящими дамами. Со всех сторон его то и дело окликали по имени-отчеству. Одна спрашивала, придет ли он вечером на танцы. Другая приглашала «на караоке». Появление Иветты никого не смутило. Да и чего стесняться? Отношения между людьми, едва вырвавшимися из лап смерти, были невинными, а все влюбленности – платоническими, как у детей. Бузыкин гордился, что пользуется таким спросом у местных дам. Иветта уехала домой и больше не обременяла себя поездками. Однако муж регулярно звонил Иветте, докладывал о своем самочувствии. Оно улучшалось день ото дня.

11