— О, Господи!

Они медленно шли по аллее, и Дмитрий почувствовал, как от Снежинки будто потянуло холодом. Ему всегда доставляло удовольствие досадить ей вот таким спокойным признанием. Да, опять убил. И еще вчера пять человек, один из которых виноват только в том, что решил куда-то поехать ночью и оказался на пути Дмитрия. Можно было даже оставить его в покое, все равно лицо Живца зафиксировали камеры в Башенке. Но вдруг записи испорчены при штурме?.. Старик просто вышел из дому не вовремя. Хотя, в сущности, все остальные тоже случайно оказались на пути бегущего хищника, другого объяснения нет.

— Что говорит пресса? — прервал Живец затянувшееся молчание.

— А тебе не наплевать, что она говорит? — мрачно поинтересовалась Снежинка. — На Ленинградском ночью была крупная полицейская операция по уничтожению банды оборотней-наркоторговцев, было оказано серьезное сопротивление, есть жертвы в правоохранительных органах. Есть жертвы?

— Целый отдел.

— Вот. А у нас была операция маленькая. Малюсенькая… Терехин получил приказ ликвидировать восемнадцать сотрудников, вот и все.

— Откуда знаешь?

— Сам сказал. Я его навестила сегодня утром, перед нашим сеансом связи.

— Он на нашей стороне? — удивился Дмитрий.

— А разве есть такая сторона? — Снежинка брезгливо покосилась на собеседника. — Я его убила. А перед этим мы немного поговорили… Баран, я всегда это знала. Приехал утром домой как ни в чем не бывало, даже без охраны. А ведь знал, что я ушла!

— Мне опять повезло, — сделал вывод лейтенант. — Больше я бы ни с кем связаться не рискнул.

— А и не с кем, все наши ликвидированы терехинской внешней охраной. Тела увезены куда-то, не знаю куда… Он сам ничего не знал, это точно. Слушай, Живец, а не сдаться ли нам? Вот тебе не стыдно старушек убивать?

— Не стыдно. Ей же не стыдно было за мной следить.

— Откуда она знала, кто ты такой? Наверняка пешка из добровольных сотрудников, ей сказали, что ищут наркодилеров… — Снежинка подвела Дмитрия к свободной лавке и первая тяжело плюхнулась на пластиковое сиденье. — Мне все надоело, Живец.

— Быстро! Суток не прошло. Об одном прошу: расскажи мне, что происходит. Ты обязана это сделать, пойми. Вчера я поехал в этот Седьмой Особый отдел и успел проговорить с их начальством всего полчаса. — Дмитрий присел рядом, взял Снежинку за руку. — Я просто хочу знать, за что меня хотят убить! И за что перебили весь этот несчастный отдел, конечно не говоря уже о наших.

— Как за что? — Снежинка высвободила руку, скучающим взглядом уставилась на стайку купающихся в песке воробьишек. — За то, что много знали. За что же еще убивают?! Я сегодня, когда ты позвонил, еще на что-то надеялась… Попробовала поговорить кое с кем из других отделов, но все сразу предлагают встретиться. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Дмитрий. Встреча стала бы последней.

— Я не знаю, какую для них придумали легенду, но Терехин уверен, что мы приторговывали дурью в международных масштабах. Был уверен… Нет никого на нашей стороне, Живец. И стороны нашей нет, а есть только ты и я. Пока.

Дмитрий вытянул ноги, закинул руки за голову. Они со Снежинкой плохо смотрелись рядом: он в спортивном костюме и бумажной курточке, она в нарядном сарафане, увешанная бижутерией, с высокой прической. Если здесь есть наблюдатели, то такая парочка пойдет у них первым номером.

— Расскажи, что знаешь, а потом простимся, — решил Живец. — И поступай как хочешь.

— А ты убьешь еще десяток человек? — хмыкнула Снежинка. — Знаешь, я вот сижу и думаю: а не пристукнуть ли мне тебя прямо сейчас? Всем будет лучше.

— Говори.

— Что тебе сказал Плещеев? — Снежинка вытащила из нагрудного кармашка какую-то конфетку, воздух наполнился мятным ароматом. — Вообще, почему именно ты поехал в эту Башенку, если ничего не знаешь?

— Потому что подполковник Насырова потребовала срочной встречи. Но Плещеев подозревал что-то, решил, что лучше ему будет остаться в кабинете.

Мимо них прошли четверо молодых мужчин. Дмитрий почувствовал, как напряглось бедро Снежинки, но он-то знал, что опасности пока нет.

— Плещеев запретил мне вести запись и брать что-нибудь от Насыровой тоже. Надеялся, наверное, сойти за неосведомленного… Почему Насырова обратилась к нему, а не в НБ? Не в свое Управление хотя бы?

— Полиция погрязла в карьерных играх, они прессы боятся больше, чем преступности. Управление приказало ничего не предпринимать, ждать указаний, а в Седьмом отделе пропал сотрудник, капитан Данилова. Надо было попытаться ее спасти, вот Насырова и связалась с Плещеевым, они когда-то были дружны. Наша контора все-таки еще имеет прямые выходы и в мэрию, и даже на Кремль, она это знала… — Снежинка сняла с плеча сумку и отставила ее на край лавочки. — Все, я решила: не буду больше прятаться.

— Дальше, — потребовал Дмитрий.

— А что дальше? — Она безразлично пожала крупными плечами. — Дальше ты поехал в Башенку, а за нами вскоре пришли. Анзор успел мне крикнуть с улицы в окно, вот я и проскочила через подвал в основное здание министерства, ну а там просто вышла не скрываясь и даже уехала на своей машине. Случайность… Ведь Терехин случайно был таким идиотом, правда? — Снежинка немного посмеялась, и Дмитрий не стал ее торопить. — Ладно, слушай. Меня напрямую история с Даниловой не касалась, но… Ты ведь уже знаешь о тварях в старых тоннелях? Тебе успела рассказать Насырова?

— Таги-заде, — поправил Живец. — Ее заместитель. Да, кое-что известно, я и раньше слышал похожие страшилки.

— Сказки становятся былью, ты просто редко бываешь в Москве. Началось все гораздо раньше, года четыре назад, когда Плещеев еще только нащупал эту тему. Создал группу, доложил наверх…

— Что, действительно мутанты? — приподнял брови Дмитрий.

— Считай, что так. Несколько лет мы работали в этом направлении, группа постепенно расширялась. Гриф «совершенно секретно», само собой. Меня включили в тему месяца три назад… — Снежинка замолчала и выпрямилась будто ожидая пули.

Живец проследил за направлением ее взгляда. Две женщины сидели на лавке, рассматривая что-то в раскрытом гитарном футляре.

— Это еще не за нами.

— Что-то не верится…

— А ты мне верь, — улыбнулся Дмитрий. — Я тоже мутант.

— И правда, — согласилась Снежинка. — «Чиновник для особых поручений», мы тебя так называли. Ставки делали, когда тебя все-таки дилеры прикончат.

— Говори дальше, время идет, — попросил лейтенант. К тому же эта тема была ему неприятна: Снежинка не знала, чем занимался Живец в СПР на самом деле. — Значит, в городе появились мутанты. Седьмой Особый отдел полиция создала тоже для борьбы с ними, но не знала, с кем имеет дело. А мы знали. Теперь и они догадались и тогда всех убили. Глупо как-то получается, а?

— Плещеев считал, что мутанты угрожают существованию человечества, ни больше ни меньше. Убеждал в этом руководство, бывал в очень высоких кабинетах. Он был уверен, что мы с ними просто не справимся, ни полиция, ни НБ — никто.

Снежинка посмотрела на Дмитрия, но тот спокойно выдержал ее взгляд.

— Не веришь, да? А Плещеев был не паникер, просто знал больше других. Что именно — не скажу, я работала только на сборе общей информации. Честно говоря, ничего интересного… Ты сам знаешь, что бывает в последнее время на улицах после наступления темноты. Растерзанные трупы, часто без конечностей… Или вообще одни пятна крови. Руководство решило послать Плещеева подальше и направило к Отилю.

— Это такой длиннобородый? — уточнил Дмитрий. — Чудной.

— Да, совсем ненормальный. У него свой отдел, давно из одного полковника Отиля состоящий. Оккультизм какой-то…

— Приехали!

— Да, вот так. Но Отиль утверждал, что нашел способы связаться с инопланетным разумом или с Господом Богом, что-то такое. Правда, это коридорная информация… В общем, Плещеев впал в тоску и сказал как-то недавно, что положение аховое, шансов выжить у нас — он имел в виду все человечество — никаких. И что впору обращаться за помощью к самому дьяволу, не то что к Богу. Они с Отилем много совещались, а на работу нашей группы Плещеев вообще перестал внимание обращать. Поэтому и тебя послал к Насыровой, ему было все равно.

— Интересно. Вот только не понимаю, почему всех решили ликвидировать.

— А кто понимает?! — вскинулась Снежинка. — Ты думаешь, я понимаю? Прослеживаю связь, и только. Может, это мутанты приказали нас перебить. Может, у них свои люди в НБ или в министерстве. Может, завтра конец света.

Они замолчали, ожидая, пока мимо проковыляет старик с массивной тростью. Подул ветерок, взметнув краешек сарафана Снежинки.

— Данилова пропала два дня назад, — медленно проговорил Дмитрий. — Таги-заде в ходе несанкционированной операции отправил ее в старые тоннели с какими-то своими людьми. Утверждал, что ни цыган, ни бомжей там больше нет. Вообще никого нет, кроме мутантов; они всех истребили. Связь оборвалась, и тогда Насырова, которая была в курсе всего, запретила ему продолжать, обратилась за помощью в Управление, потребовала устроить облаву в подземельях. Но Управление не помогло, тогда они вызвали всех своих сотрудников, приготовились действовать самостоятельно. Насырова все же попробовала найти помощь через Плещеева, но тот не захотел с ней говорить, послал меня. Что происходит, Снежинка?

— Мы встали у кого-то на пути. Теперь… теперь нам нет места, Живец. От НБ не уйдешь даже ты.

На этот счет Дмитрий имел свое мнение, но промолчал. В версию причастности к делу НБ ему не верилось. Надо было продолжать борьбу за выживание, и Снежинка уже не была его союзником.

— Значит, больше этого знают только в верхах?

— Да, но туда ты не подберешься. Насколько я понимаю, удивительно много руководителей всяческих структур покидают Москву. Отправляются отдыхать… Это неспроста, просочились, наверное, слухи… Усилена охрана.

— Отиль тоже вчера убит?

— Нет.

Дмитрий едва не подпрыгнул:

— Продолжает работать?!

— Он исчез несколько дней назад. Просто исчез, и все. Это Терехин сказал.

Небо постепенно затягивало облаками, на скамью упала тень. Живец поднялся, поправил куртку.

— Мне пора. Ты остаешься?

— Да. — Снежинка опять полезла за конфетками. — Всю жизнь работала на правительство и общество и теперь не собираюсь от них бегать. Терехина прикончила, вот и хватит. Знаешь, если они захотят со мной поговорить, я все расскажу о нашем разговоре.

— Ладно… — Дмитрий на миг задумался, но не нашел причин что-либо скрывать. Пусть живет. — Прощай.

Она не ответила.

Они встретились на остановке Экспресса и пешком дошли до моста. Здесь дул ветер, разговаривать мешали проносившиеся машины. Плещеев все хотел спросить, точно ли это то самое место, но Отиль дважды не расслышал вопроса, и полковник махнул с досады рукой. Наконец дошагали до обзорной площадки, где толпились какие-то туристы, спустились вниз на пролет, и Отиль остановился.

Плещеев облокотился о железные, с облупившейся краской перила и посмотрел вниз, на реку. Отчего все время хочется плюнуть с высоты?.. Какой-то инстинкт из разряда лишних, позорных. Полковник сглотнул, повернулся к спутнику. У Отиля залихватски развевалась борода, в спокойном состоянии доходившая до пояса и в нижней трети раздваивающаяся. Широкое лицо, большой лоб с просторными залысинами, узкие глаза.

— Это то самое место?

— Примерно… Он найдет, не волнуйся.

— Я не волнуюсь… Чего уж теперь волноваться? Раньше надо было.

Внизу проплывала баржа — ресторан, толпой отплясывали какие-то старики в узких штанах и ботинках с высоким каблуком. Получалось не слишком лихо, мало кто успевал за музыкантами, рвущими струны.

— Блюз, — высказался Плещеев.

— Нет, рок-н-ролл. Клуб какой-то. Можно только позавидовать: сплошь мои ровесники, но я бы рассыпался.

— И везде так, — задумчиво проговорил Плещеев, провожая глазами баржу.

— Что именно?

— Твои ровесники. Мне иногда кажется, что я молодею, а ведь уже за пятьдесят. Город старится быстрее меня.

— Молодежь отправилась в теплые края, там веселее. Побережья, любовь-морковь… — В разговоре Отиль имел манеру смотреть на собеседника в упор, что обычно раздражало. Плещеев улыбнулся, но старик, видимо, и не думал шутить. — В Москве и работы-то теперь немного, всюду сидят вот такие пердуны и на пенсию не торопятся. Чем заняться молодым? Разве что самым старым задницы подмывать.

— Сейчас многие через Сети работают, вообще никуда не выходят месяцами, — заспорил Плещеев. — Нежирно, конечно, но…

— Разве это работа для молодежи? Платят гроши, а никуда не выходить — это что же за жизнь для них? Это больше для стариков.

— Да так, на глаз-то не скажешь… — Полковник опять посмотрел в сторону уплывшего к Серебряному Бору ресторана. — По всей стране так, я недавно листал статистику… Стареем. Закон о рождаемости не работает, а ужесточать меры наказания никто не решается.

— Не пройдет на референдуме, — убежденно сказал Отиль.

— Да ты оглянись! — возмутился Плещеев. — Половина населения на пенсии! Конечно, они проголосуют за, им-то не рожать! Просто никто не хочет брать на себя ответственность, вот и все. Каждое правительство у нас — временное, отсюда и разложение.

— Да ты монархист? — впервые улыбнулся Отиль. — Не ожидал от полковника СПР!

— От полковника и слышу.

— Монархист, надо же! — не переставал радоваться старик. — Вот дела! Совсем, значит, плохо дело!

— Отстань.

Плещеев опять отвернулся к реке. Глупо все. Глупо, потому что бессмысленно. Тридцать лет существовала Служба перспективного развития и медленно угасала практически с первого же дня своего существования. Все вокруг считали эту организацию совершенно лишней, возникшей из-за глупости властей предержащих, но каждый раз, когда вставал вопрос о ее ликвидации, наверху находился хоть один да умный человек и брал ее под крыло. И все, быть может, ради этого дня, когда надо спасти то, что еще осталось от загибающегося мира. В результате на мосту стоят два забывших, когда надевали форму, полковника и ведут дурацкие разговоры.

— Ты уверен, что мы не зря здесь торчим? — бросил Плещеев через плечо.

— Уверен. И ты будь уверен, ждать недолго. Лучше подумай последний раз, правильно ли поступаешь.

— Выхода нет, даже Милош с этим согласился.

— Милош хитер… — опять заулыбался Отиль. — Милош согласился, потому что я хорошо составил договорчик. И если ты его внимательно читал, то должен понимать, что…

— Что?.. — безразлично переспросил Плещеев.

— Что выполнить его условия невозможно. Смешные условия. Нельзя и нарушить, ибо я никому не советую нарушать договоры с… нашим партнером. И я много говорил об этом хитрецу Милошу, он даже устал от меня. Но ведь не поверил. Да, не поверил! — Старик, казалось, был очень доволен этим фактом. — Я по глазам видел, что он не поверил!

— Мэр тебе вообще не поверил, — устало вздохнул Плещеев. — Надо потерять надежду, как я, чтобы быть готовым поверить в любую чушь. А Милош и мне-то до конца не верит.

— Поверил, если подписал договор! — Отиль погладил себя по пиджаку. — Вот он в кармане, даже печать имеется. А подписал потому, что не собирается его выполнять. Думает, обойдется! Нет, и я его предупредил, что именно произойдет. Не верит, по глазам вижу.

— Было бы странно, если бы он верил…

Сам Плещеев действительно был готов поверить во что угодно. За годы наблюдений он достаточно много узнал о мутантах, быстро заполняющих старые тоннели, чтобы впасть в состояние, близкое к истерике. Этим тварям никто не сможет противостоять. Еще полгода, может быть, год, и они перестанут ограничиваться ночными вылазками за пищей, а потом вырвутся за пределы Москвы и никакой кордон их не удержит. И тогда конец, не поможет даже ядерное оружие. Но применить его все равно никто не решится, ведь никто не готов брать на себя ответственность. Каждый думает, что на его век хватит.

… Мэр, один из тех самых умных людей, не брезговавших добываемой СПР информацией, так и сказал: невозможно. Нельзя сказать людям, что они должны в двадцать четыре часа покинуть столицу, нельзя бомбить город. И самый первый человек, которому про это нельзя сказать, — президент. Вот предложить бросить в тоннели дивизию с огнеметами — это можно. Хочешь? И Плещеев сказал: нет, не хочу.

Это все равно что тушить пожар бензином. Мутанты очень быстро поймут, как опасны огнеметы в замкнутом пространстве, и тогда просто выйдут наверх. Город захлебнется в собственной крови, и побегут отсюда миллионы жителей не в двадцать четыре, а в два часа, и их будут гнать не ведающие жалости, но зато очень голодные твари, только внешне похожие на людей.

— Тогда не знаю, что тебе и сказать, — пожал плечами Милош и демонстративно вернул диск с докладом полковнику. — Все это очень страшно, но делать с этим знанием пока нечего.