Человек бежит по Дому.

– Меня зовут Грольн! – кричит человек. – Меня зовут Грольн! Меня зовут…

– О-о-о!… – отзывается Дом, и множество имен – незнакомых, непроизнесенных – запутываются в занавесках и сползают вниз по стенам бесконечного коридора.

Поворот. Еще один. Человек бежит по Дому. Маленький человек.

«Меня зовут Грольн… Только меня так уже никто не зовет. Очень давно. И поэтому я зову себя сам. Я бегу по этому безвыходному Дому и зову себя: „Гро!… о-о-о…“ – и только эхо дробится сотнями отголосков, словно Дом дразнится чужими именами, которые гонятся за мной, которые хотят быть моими, которые…»

Человек бежит по Дому. Маленький человек. В развевающейся рубахе и с зачехленным леем на боку, с высохшими соломинками в волосах.

Бежит. Спотыкается. Падает.

«Я не хочу выбирать. Ты слышишь, Дом-на-Перекрестке? – я не хочу!… Не слышит. Молчит и меняется. Вон – был кирпич, а теперь – ковры какие-то… И я меняюсь вместе с ним. Я чувствую себя дорогой, дорогой с дурацким и дорогим именем „Грольн“, по которой идут люди, люди Дома – они идут по мне, они идут через меня, они ждут, когда я выберу себе имя одного из них, и забуду себя, и тоже стану человеком Дома; а я иду через Дом…»

Человек идет через Дом.

Поворот. И пустые доспехи на подставке у стены.

Человек оглядывается. Ни одна занавеска не полощется на стенах. Ковры, ковры, ковры… Тяжелые, двухслойные ковры в бордовых тонах, и никакому сквозняку не сдвинуть с места их пыльную тяжесть.

Человек стоит у пустых доспехов. Человек трогает шлем с узким гребнем, привстав на цыпочки и по-детски шевеля припухшими губами. Он – подросток, этот человек…

«Я. Я – подросток. Идущий по коридорам, бегущий по коридорам, стоящий в коридоре… Но если я расслаблюсь – вот я уже мужчина, бородатый мужчина, безбородый мужчина, маленькая женщина, еще одна женщина, очень красивая… Люди Дома. И их имена волочатся за мной шлейфом, мне больно их отдирать; я – подросток, я – Грольн, а они все кричат на меня, и Дом кричит, кричит, кричит…»

– Выбери!…

Человек идет по Дому. Останавливается. Смотрит в зеркало. И лицо человека не отражается в зеркале. Словно у человека нет лица. Или Дому не нравится это лицо.

В зеркале отражается Дом. Переходы, комнаты, залы, двери, лестницы…

Человек и Дом смотрят друг на друга. Через стекло с блестящей, холодной амальгамой.

Дом-на-Перекрестке.

Человек-на-Перекрестке.

– Чего ты хочешь? – тихо спрашивает человек, моргая и стряхивая слезу, повисшую на реснице. Капля срывается и беззвучно падает на пол.

В зеркале появляется лицо. Чужое лицо. Взрослое. С крупными, резкими чертами. Со складками у рта.

Человек не убегает. Человек примеряет чужое лицо.

Лицо хмурится, собирая многочисленные морщины в напряженную маску, словно тот, в зеркале, что-то вспоминает.

Человек примеряет чужую память.

Лицо в зеркале одними губами произносит имя.

Человек примеряет чужое имя.

Имя. Махиша. Предстоятель Инара-Громовержца.

Человек вглядывается в чужое прошлое. Примеряя предложенную жизнь.

МАХИША-ПРЕДСТОЯЩИЙ

…В мир приходим мы нагими и беспомощными, и, уходя,

ничего не уносим с собой. Можно жить Предстоятелем, но

умереть Предстоятелем – нельзя. Последнее право и

последний долг Предстоящих – право выбора смертного часа и

долг передачи дара своего тому, кто идет следом. И пусть

Идущий следом поможет уйти опустевшему Предстоятелю за

грань между миром и небом, поможет и проводит; и запомнит

день и час сей.

Посему нет Предстоящему подлинного покоя вне его воли

и в одиночестве…

Авэк ал-Джубб Эльри. Рага о Предстоящих.

Они стояли рядом. Почти рядом. Они были невероятно, невозможно похожи друг на друга.

Дряхлый волхв Хаом, взметнувший к провисающему небу обглоданные временем руки, руки аскета и провидца, и Грозовое дерево, Древо-у-алтаря, с его черными, навеки обугленными ветвями, покрытыми крикливой листвой воронья, и лишь сучья, сучья…

Эх, жизнь, сучья жизнь!… Ударит, опалит… Стократ благородней тот, кто не скажет при блеске молнии: «Вот она, наша жизнь!…»

Они стояли рядом. Они ждали. Ждали того ослепительного мгновения, когда набрякшая холстина небес прорвется водой и огнем.

Приехавший на рассвете князь – Ликский Великий князь; хоть молодо-зелено, а взгляд властный, с рысьим прищуром, с холодным азартом – лениво сидел на пригорке и вполглаза поглядывал на волхва и его мертвое дерево. Князь тоже ждал. Он хорошо умел ждать, и трупы нетерпеливых братьев ступеньками ложились к престолу Большого Лика; братьев, так и не научившихся ждать, а теперь – поздно.

Учиться надо вовремя.

Все надо делать вовремя. Время камни разбрасывать и время собирать, как любил говаривать покойный наставник при дворе, удавленный за неучтивость. Разбрасывать так, чтоб падали, куда положено и на кого положено (князь вспомнил свой полк легких пращников и довольно пожевал губами), и собирать тоже надо с умом. Без ума собрал, свалил в кучу – холм получился, а кому тот холм нужен? Разве что на могилу, для вечной памяти, и то…

А попадется толковый каменщик – и лягут камни в основу столичного храма Инара-Громовержца; поклонятся людишки грозному князю неба, глядишь – и ему, земному князю охотней кланяться станут.

Хорошая вещь – вера. Полезная, дорогостоящая… сколько запросит Хаом за слово о храме?… не базар здесь, не поторгуешься…

«Вера… – думал молодой послушник Махиша, разглядывая своего знатного ровесника. – Ишь, словно купец: весы вынул и прикидывает, сколько барыша достанется… Шалишь, князюшка, с огнем играешь! Будет барыш, да не тебе…»

Послушник хмуро глядел, как напускное безразличие застывает на лице гостя равнодушно-приветливой маской династии, выдержавшей и вой степняков, и каменные ножи староверов, и многое другое… ох, многое, бессчетное, гулевое; веками выдержанное, отстоянное!…

А плащ княжеский; алое, золотом шитое корзно волочилось по грешной земле, в пыли – пойдет дождь, и пыль станет грязью, а плащ станет неотличим от дерюжной накидки послушника Махиши…

Где князь, где холоп?… Не запутаться бы, не ошибиться…

Именно эта мысль – глупая, пустая, ядовитая – занозой сидела в мозгу ученика несговорчивого волхва Хаома; сидела и упорно не хотела вылезать.

Махиша глядел на князя и вспоминал изнурительные часы медитаций под Грозовым деревом, когда он из последних сил прорывался внутренним взором к тайному Алтарю Инара-Грозовика, вне дорог человеческих, вне реальности и понимания – где сливаются воедино все алтари в храмах и капищах, где вера людская становится бытием, как весенние ручьи, ручейки и просто талые струйки сливаются в страшную, упругую стихию взбунтовавшегося половодья…

Ах, вера, вера, вера людская! Кто тебя хоть раз вкусил… жрецы, маги, шаманы, ясновидцы, пророки – Предстоятели!…

Трижды видел он – словно в бреду – тот Алтарь, и косматое, гневно-смеющееся лицо над ним; и оба первых раза это было знакомое лицо волхва Хаома, а в третий… Махишу вновь сотряс озноб лихорадочного возбуждения – он вспомнил!

Вспомнил невероятное чувство всесилия, вспыхнувшее в нем в тот сладостный миг.

Он видел свое лицо.

Махиша, скрестив ноги, сидел под Грозовым Древом, и лопались нити между его сущностью и существованием; и закрытые глаза послушника видели Всеобщий Алтарь, над которым хохотало лицо нового Махиши в обрамлении беснующихся молний… Тогда он впервые понял – глядя одновременно снизу вверх и сверху вниз – понял две истины.

Нет, не две – три.

Он понял, что богов – нет. Нет Стоящих над миром – но есть Предстоящие. Молчащие в тени. Те, кого ждут князья.

И эта истина, в ее бесстыдной наготе, заставила его покачнуться.

И еще он понял, что время волхва Хаома прошло. Насовсем. Новое нынче время. Предстоящее. Его время, Махиши – сегодняшнего Предстоятеля Инара-Громовержца.

И эта истина вновь позволила ощутить опору и устойчивость.

А потом он понял, что наставник сам назначил день откровения, сам выбрал время дара и час ухода – и последняя истина обожгла предчувствием грядущего.

– …Ты что, парень, умом тронулся?! Или оглох не вовремя?… Доколе мне ждать, идол?!

Махиша не ответил. Он неотрывно смотрел на Грозовое дерево и высохшего человека рядом с ним; он даже не расслышал окрика раздраженного князя. Он слышал совсем другое.

То, о чем молчал сейчас волхв Хаом – на пороге между прошлой силой и будущим бессилием.

И Махиша, повинуясь невысказанному приказу учителя, шагнул вперед и встал на пороге между прошлым бессилием и подступающей силой.

И снова увидел Всеобщий Алтарь. И улыбнулся, вскидывая мощные, бугристые руки знакомым жестом. Жестом, которого раньше не позволял себе в самых затаенных мечтах.

Князь с удивлением покосился на юродствующего бездельника, хотел было что-то сказать, осекся – и задохнулся от жара опалившей его лицо вспышки.

…Они стояли рядом. И вспыхнули они одновременно – когда два огненных бича вырвались из беременных грозою туч и опоясали уходящих в Ничто.

Старое Грозовое дерево и старого волхва Хаома.

Ликский властитель вскочил, потрясенно протирая глаза и пытаясь сквозь выступившие слезы разглядеть чадящие, багровые факелы – один большой, другой – поменьше; и крупные капли обрушились на его плечи, укрытые алым шелком; и гром, хрипло-шершавый гром, и слипшиеся волосы на лбу, и недвижный, страшный послушник рядом…

Началась гроза. И Громовой Инар гнал свою бронзовую колесницу, с грохотом подскакивающую на выбоинах неба.

Началась гроза. И закончилось время волхва Хаома. Ученик помог учителю уйти, уйти гордо и честно, и в час ухода они стали вровень.

Хорошо уходил волхв… ай, хорошо… Махиша отвернулся и вытер мокрое лицо. Зря, конечно, все равно дождь…

И повернулся к человеку в алом плаще.

– Возвращайся в Лик. Велишь закладывать храм. Народу скажешь – Инар согласен. Обо мне – молчи. Сам объявлюсь, когда надо будет. Станут спрашивать – запомни: Хаом ушел в грозу. Навсегда. Понял?

– Понял, Пастырь…

Князь на мгновение припал на колено и коснулся холодными губами руки сверстника – неожиданно состарившегося на века, тысячелетия – за короткий миг, когда ручейки веры слились в единое целое и хлынули через него; и во рту еще оставался сладковато-терпкий привкус…

Вкус чужой веры.

ИНТЕРМЕДИЯ

Человек идет по Дому.

Он наискосок пересекает зал с сумрачными гобеленами и диагоналями шпаг над догорающим камином. Рассеянный свет сочится в пыли, играя тенями и лепными розами по углам стен; зыбкий шорох касается спины человека, и тот вздрагивает и оборачивается.

Человек стоит в Доме. В зале, где только что были гобелены. И лепные розы. Сейчас стены сложены из гигантских каменных глыб, на них налипла копоть и грязь, и в центре, у оставшегося камина, свалена груда ржавых алебард.

И тишина, словно Дом удивленно смотрит на человека – дескать, что же ты, меняйся!…

– Сарт… – бормочет человек. – Я – Сарт…

– С-с-харр!… – громко и насмешливо отзывается Дом, и человек отшатывается, вскидывая руки.

Потом он долго стоит и смотрит перед собой.

«Меня зовут Сарт. Меня зовут Сарт. Меня зовут…

Меня так уже никто не зовет. Давно. Очень давно. И поэтому я зову себя сам. Чтобы не забыть. Я брожу по этому Дому, живущему своей смутной жизнью, и зову себя: «Сарт!… аа-а…» – и тишина разбивается на сотни осколков, сотни имен с острыми зазубренными краями, и все они режут меня, мою душу, мой мозг, потому что они хотят, чтобы я выбрал, а я – не хочу…»

Невидимые сквозняки колышут занавеси вдоль стен коридора, и прозрачные языки тюля хлопают, извиваются, перекручиваются жгутами…

За поворотом мелькает на миг и скрывается маленькая фигурка. Развевается полотняная рубаха, и лей гулко хлопает по бедру.

Человек кричит и бежит по коридору.

Человек бежит по Дому.

Дом виляет коридором, как собака – хвостом, и человек сначала бежит, потом – идет, потом садится и измученно приваливается к мозаичной плитке стены.

Дом что-то шепчет на ухо сидящему человеку. Человек отрицательно мотает головой.

«Я не выберу. Никогда. Я лучше сдохну, хотя вряд ли это лучше… Слушай, Дом, лучше сдохни ты, а?…

Я иду по Дому-на-Перекрестке, я ищу своего ученика, я цепляюсь за свое ускользающее имя; а Дом молча пытается растворить меня в себе. Я иду, словно продираясь сквозь паутину, а вокруг снуют тени, призраки, они липнут на плечи, мне больно отдирать их, и я скоро стану кем-то… а я не хочу…»

– Не хочу! – кричит человек, и нижняя губа его трескается, пропуская редкие капли крови.

Человек слизывает кровь языком.

В стене напротив появляется окно. За окном – город. Он неожиданно наезжает на человека, распухая глыбами крепостных стен, потом в оконном переплете проносятся улочки, площадь, базарные ряды, домишки окраины…

За окном – храм. Человек сидит на полу, и у него больше нет сил сопротивляться. Он сидит и одновременно входит в храм, и две женщины в странных одеждах ведут его куда-то вниз, почтительно потупив взгляды.

Человек чувствует, что и он сам – женщина. И понимает, что у женщины есть имя.

Имя. Варна. Предстоящая Сиаллы-Лучницы.

– Ну, хорошо, – шепчет человек окровавленным ртом. – Все равно не могу больше… давай, не стесняйся… Варна – так Варна…

Дом входит в человека.

ВАРНА-ПРЕДСТОЯЩАЯ