— Я не сплю, — пробормотал он, открыл глаза и вновь их закрыл. Он казался мне непривлекательным. Я не понимала, почему Беатрис вышла за него. Не могла же она в него влюбиться. Кто знает, возможно, она думает то же самое про меня. Время от времени я ловила на себе ее взгляд, недоуменный, задумчивый, словно она спрашивала себя: «Что, ради всего святого, Максим в ней нашел?», — но вместе с тем добрый и благожелательный. Они говорили о своей бабушке.

— Мы должны поехать навестить старую даму, — сказал Максим.

— Она впадает в детство, — сказала Беатрис, — у нее, бедняжки, еда валится изо рта.

Я слушала их, оперевшись на руку Максима, и терлась подбородком о его рукав. Он рассеянно поглаживал мою руку, не думая о том, что делает, разговаривая с Беатрис.

«В точности, как я с Джеспером, — подумала я. — Я — Джеспер для него сейчас. Время от времени он гладит меня, — когда вспоминает, — и я довольна, я делаюсь ближе к нему на миг. Он любил меня так, как я люблю Джеспера».

Ветер утих. Все оцепенело в мирной дремоте. Траву только недавно скосили, от нее шел густой душистый запах — запах лета. Над головой Джайлса повисла с жужжанием пчела, он отмахивался от нее шляпой. Джеспер перебрался поближе к нам, ему стало жарко на солнце, язык болтался в раскрытой пасти. Он плюхнулся на землю рядом со мной и, виновато глядя большими глазами, принялся вылизывать бок. Сверкали под солнцем высокие узкие трехстворчатые окна, в стеклах отражались терраса и зеленые лужайки. Из ближней к нам трубы вился дымок, возможно, зажгли, как заведено, огонь в библиотеке.

Через лужайку пролетел дрозд, направляясь к магнолии у окна столовой. Даже сюда, на лужайку, доносился слабый запах ее белых цветов. Все было спокойно и недвижно. Шум прибоя в бухте отступил вдаль. Должно быть, шел отлив. Снова зажужжала пчела, приостановив свой полет, чтобы сесть на цветы каштана над нами. «Так я все себе и представляла, — подумала я, — такой, я надеялась, и будет жизнь в Мэндерли».

Мне хотелось сидеть здесь вечно, не разговаривая, не слушая остальных, сохранить навсегда этот драгоценный момент, потому что, погрузившись в полудремоту, мы были умиротворены, мы были согласны с собой и жизнью, как гудящая над нашими головами пчела. Скоро все изменится, наступит завтра, и послезавтра, и следующий год. И мы, возможно, тоже изменимся, и не будем сидеть вот так, вместе. Кто-то из нас уедет, или заболеет, или умрет, будущее терялось во мраке — невидимое, неведомое, совсем не такое, возможно, какое бы мне хотелось, не такое, каким мы задумали его. Но этот момент ничто не может нарушить, ему ничто не грозит. Мы сидим вместе, рука в руке, Максим и я, и ни прошлое, ни будущее сейчас не существуют для нас. Этот смешной осколочек времени, который он никогда не вспомнит, о котором не подумает вновь, под надежной защитой. Да, для Максима в нем не было ничего святого, он говорил с Беатрис о том, что надо разредить подлесок у подъездной аллеи, и Беатрис то соглашалась, то предлагала еще что-то, кидая в то же время в Джайлса пучки травы. Для них это было обычное времяпрепровождение после ленча, четверть четвертого, как любой другой час в любой другой день. Им не хотелось прижать эти минуты к груди, спрятать их в безопасном месте, их не мучил страх, как меня.

— Ну, нам, верно, пора трогаться, — сказала Беатрис, стряхивая с юбки траву. — Я не хочу запаздывать, мы ждем к обеду Кортриджей.

— Как поживает Вера? — спросил Максим.

— О, все по-прежнему, один разговор — о своем здоровье. А он сильно постарел. Они, конечно, будут расспрашивать о вас.

— Передайте им привет, — сказал Максим.

Мы встали. Джайлс зевнул и потянулся. Солнце скрылось. Я поглядела на небо. Оно потемнело, на нем появились небольшие облачка. Они неслись в боевом порядке, ряд за рядом.

— Ветер меняется, — заметил Максим.

— Надеюсь, мы не попадем под дождь, — сказал Джайлс.

— Боюсь, погода портится, — проговорила Беатрис.

Мы медленно направились к подъездной аллее, где стояла машина.

— Вы так и не видели, что мы сделали с восточным крылом, — сказал Максим.

— Поднимемся наверх, — предложила я. — На одну минутку.

Мы вошли в холл и поднялись по парадной лестнице, мужчины следом за Беатрис и мной.

Как странно, что Беатрис прожила здесь столько лет. Сбегала девочкой по этим ступеням рядом с няней. Она родилась здесь, выросла здесь, все здесь ей было знакомо, я никогда не сумею сродниться с Мэндерли так, как она. В ее душе, должно быть, хранится много картин. Интересно, она когда-нибудь думает о прошедших днях, вспоминает тощую девочку с крысиными хвостиками, совсем не похожую на ту женщину, какой она стала к сорока пяти годам, бодрую, энергичную, уравновешенную, — совсем другой человек?..

Мы подошли к нашим комнатам, и Джайлс, наклонив голову под низкой притолокой, сказал:

— Как весело здесь все выглядит. Стало куда лучше, правда, Би?

— Да, старина, ты превзошел самого себя, — сказала Беатрис. — Новые занавеси, новые кровати, все новое. Помнишь, Джайлс, мы жили здесь, когда у тебя болела нога. Здесь все было таким тусклым и серым. И неудивительно, матушка не понимала, что такое комфорт. Вы никогда здесь не помещали гостей, Максим? Только когда дом был набит битком. Запихивали сюда холостяков. Ну, должна сказать, сейчас здесь просто очаровательно. И к тому же окна выходят на розарий, от этого комната выигрывает. Можно, я напудрю нос?

Мужчины двинулись вниз, а Беатрис подошла к зеркалу.

— Это все сделала старуха Дэнверс? — спросила она.

— Да, — сказала я. — По-моему, она устроила все чудесно.

— Не приходится удивляться, при ее-то выучке, — сказала Беатрис. — Интересно, во что все это обошлось? Верно, в хорошую копеечку. Вы не спрашивали?

— Нет, боюсь, что нет.

— Хотя вряд ли расходы беспокоили бы миссис Дэнверс, — сказала Беатрис. — Можно, я возьму вашу гребенку? Какие красивые щетки. Свадебный подарок?

— Мне их купил Максим.

— Хм, они мне нравятся. Мы, конечно, тоже что-нибудь вам подарим. Что вы хотите?

— О, право, не знаю. Пусть это вас не волнует, — сказала я.

— Милочка, не болтайте ерунды. Неужели я пожалею деньги вам на подарок, даже если нас и не позвали на свадьбу.

— Надеюсь, вы не обиделись на нас за это? Максим хотел, чтобы мы поженились за границей.

— Конечно, нет. Очень разумно с вашей стороны. В конце концов, он… — она остановилась на середине фразы и уронила сумочку. — Черт, неужели я сломала замок? Нет, все в порядке. О чем я говорила? Не могу вспомнить. Ах да, о свадебных подарках. Нужно что-то придумать. Как вы относитесь к драгоценностям?

Я не ответила.

— Вы так отличаетесь от обыкновенных молодоженов, — продолжала она. — На днях вышла замуж дочь одних моих друзей, понятно, им надарили что и всегда: белье, кофейные сервизы, кресла для столовой и прочее в этом роде. Я купила им довольно симпатичный торшер. Заплатила за него у Хэррода пять фунтов. Если вы соберетесь в Лондон покупать наряды, рекомендую вам мою портниху, мадам Каро. У нее очень хороший вкус, и она не обсчитывает.

Беатрис встала из-за туалетного столика и оправила юбку.

— Как вы думаете, вы много будете принимать?

— Я не знаю. Максим ничего не говорил.

— Да, с ним никогда ничего не знаешь, чудной он человек. Было время, когда здесь нельзя было найти свободной постели, дом был полон гостей. Мне почему-то трудно представить вас… — она резко остановилась и похлопала меня по руке. — Ладно, — сказала она, — посмотрим. Жаль, что вы не ездите верхом и не охотитесь. Вы так много теряете. Вы случайно не увлекаетесь парусным спортом, нет?

— Нет, — сказала я.

— Спасибо и за это, — сказала Беатрис.

Она подошла к дверям и двинулась по коридору; я за ней.

— Приезжайте погостить, если будет охота, — сказала она. — К нам все ездят без приглашения. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на пригласительные письма.

— Большое спасибо.

Мы подошли к парадной лестнице, спускавшейся в холл. Мужчины уже стояли на крыльце.

— Скорее, Би, — крикнул Джайлс, — на меня упала капля, так что мы подняли верх машины. Максим говорит, что барометр падает.

Беатрис взяла меня за руку и, наклонившись, быстро «клюнула» в щеку.

— До свидания, — сказала она, — простите, если я наговорила тут кучу вещей, которые не следовало говорить, и задавала бестактные вопросы. Максим подтвердит, что я никогда не отличалась особым тактом. И, как я вам уже сказала, вы ни чуточки не похожи на то, что я ждала.

Она поглядела мне прямо в глаза, губы ее сложились для свиста, затем она вынула из сумочки сигарету и щелкнула зажигалкой.

— Понимаете, — сказала она, закрывая сумочку и спускаясь по ступеням, — вы так сильно отличаетесь от Ребекки.

Мы вышли на крыльцо и увидели, что солнце скрылось за грядой облаков, сеется мелкий дождь и по лужайке торопливо идет Роберт, чтобы занести кресла в дом.

Глава X

Мы смотрели им вслед, пока машина не исчезла за поворотом подъездной аллеи, затем Максим взял меня под руку и сказал:

— Слава Богу, это уже позади. Скорее надень пальто и пойдем. Черт с ним, с дождем, мне необходимо пройтись. Я больше не в состоянии сидеть под крышей.

Он выглядел бледным и усталым. Странно, подумала я, почему Беатрис и Джайлс, его родная сестра и зять, так его утомили.

— Погоди, я сбегаю наверх за пальто, — сказала я.

— Тут в комнате под лестницей висит куча макинтошей, бери любой, — нетерпеливо сказал он. — Стоит женщине попасть к себе в спальню, она проторчит там не менее получаса. Роберт, принесите, пожалуйста, миссис де Уинтер макинтош. Там не меньше полдюжины дождевиков, которые забывали у нас разные люди.

Он уже стоял на подъездной аллее и подзывал Джеспера:

— Пошли, пошли, бездельник, мы с тебя жирок спустим.

Джеспер описывал вокруг него круги, истерически лая в предвкушении прогулки.

— Замолчи, дурачок, — сказал Максим. — Куда, ради всего святого, подевался Роберт?

Роберт бегом выбежал из холла с дождевиком в руках, и я поспешно натянула его, запутавшись в рукавах и с трудом выпростав воротник. Плащ был, конечно, слишком длинен и широк, но искать другой было некогда, и мы тронулись по лужайке к лесу. Джеспер — бегом впереди.

— Да, для меня и двух родственников более чем достаточно, — сказал Максим. — Беатрис — одна из лучших людей в мире, но она не может не ляпнуть чего-нибудь невпопад.

Я не была уверена, в чем именно допустила промах Беатрис, и решила, что лучше не спрашивать. Возможно, Максим все еще сердился из-за того разговора о его здоровье, который она подняла перед ленчем.

— Что ты о ней думаешь? — спросил он.

— Она мне очень понравилась, — сказала я. — Она была очень со мной мила.

— О чем она говорила там с тобой после ленча?

— О, не знаю… Говорила больше я. Рассказывала ей о миссис Ван-Хоппер и как мы с тобой познакомились и все такое. Она сказала, что я совсем не похожа на то, что она ожидала.

— А что, черт побери, она ожидала?

— Я думаю, более элегантную и модную женщину, более изысканную и умудренную опытом. Светскую красавицу, сказала она.

Максим ничего не ответил. Он наклонился и, подняв прутик, кинул его Джесперу.

— Иногда Беатрис бывает чертовски глупа, — сказал он.

Мы поднялись по травянистому склону за лужайкой и вошли в лес, густой и темный. Мы ступали по сломанным веткам, по прошлогодней листве, а местами — по свежей зеленой щетинке молодого папоротника и стеблям еще не распустившейся пролески. Джеспер затих, опустил нос к земле. Я взяла Максима за руку.

— Тебе нравятся мои волосы? — спросила я.

Он удивленно уставился на меня.

— Твои волосы? — повторил он. — Почему ты меня об этом спрашиваешь? Конечно, нравятся. Что с ними не так?

— О, ничего, — ответила я. — Я просто хотела знать.

— Смешная ты, — сказал он.

Мы вышли на небольшую полянку; отсюда отходили в противоположные стороны две тропинки. Джеспер, не колеблясь, побежал по правой.

— Ко мне, — позвал его Максим, — иди сюда, скотина.

Пес оглянулся, завилял хвостом, глядя на нас, но не тронулся с места.

— Почему он хочет идти туда? — спросила я.

— Верно, потому, что привык, — коротко ответил Максим. — Та тропинка ведет к бухточке, где мы держали яхту. Пошли, пошли, дружище.

Мы свернули на левую тропинку, ничего больше не сказав, и, когда я вскоре оглянулась, я увидела, что Джеспер бежит следом.

— Эта тропинка идет к той долине, о которой я тебе говорил, — сказал Максим, — где так чудесно пахнут азалии. Не обращай внимания на дождь, запах станет еще слышнее.

Он уже пришел в себя, стал веселым и оживленным, тем Максимом, которого я знала и любила. Он принялся говорить о Фрэнке Кроли, о том, какой он славный малый, какой прекрасный и надежный работник, а как он предан Мэндерли!

«Так-то лучше, — подумала я. — Так было в Италии». И я улыбнулась ему, сжимая его руку, с облегчением видя, что с его лица сошло это странное напряженное выражение, и в то время как я говорила: «Да», и «Правда?», и «Подумать только, милый!» — мои мысли вновь и вновь возвращались к Беатрис; я не понимала, почему ее присутствие так взбудоражило Максима, до такой степени выбило из колеи; что она сделала? Я думала также о том, что она сказала мне о его характере, о том, как бывает страшно, когда изредка — раза два в год — он выходит из себя.

Конечно, она должна хорошо его знать, она его сестра. Но я не могла с ней согласиться, я иначе представляла Максима. Он мог быть хмурым, упрямым, порой раздраженным, но неистовый, необузданный — как говорила Беатрис — нет! Возможно, она преувеличивала, люди часто ошибаются в оценке своих близких.

— Стоп! — внезапно сказал Максим. — Гляди!

Мы стояли на склоне поросшего лесом холма; тропинка, извиваясь вдоль журчащего ручья, убегала вниз, в долину. Здесь не было темных деревьев и густого подлеска, по обе стороны тропинки росли азалии и рододендроны, не кроваво-красные великаны, как у подъездной аллеи, а розовые, белые и золотистые; воплощение изящества и красоты, они склоняли свои прелестные нежные головки под ласковым летним дождем.

Воздух был напоен их запахом, душистым и опьяняющим, мне казалось, будто этот аромат — самое их существо — смешивается с быстрыми водами ручья, пронизывает падающий дождь и влажный густой мох под ногами. Не слышно было ничего, кроме журчания струй и тихого шелеста дождя. Когда Максим заговорил, голос его тоже звучал мягко и тихо, словно он приглушил его, не желая нарушать тишину.

— Мы называем это место Счастливая Долина, — сказал он.

Мы стояли недвижно, безмолвно, глядя в чистые бледные лица ближайших к нам цветов; Максим нагнулся, поднял с земли упавший лепесток и протянул его мне. Он был раздавлен и смят, края уже покоричневели и закрутились внутрь, но когда я растерла его на ладони, до меня донесся запах, душистый и крепкий, такой живой, как куст, с которого упал цветок.

А затем запели птицы. Начал дрозд: его песня, чистая и прохладная, поднялась над журчащим ручьем; через минуту из леса за нами раздался ответ его подруги. Вскоре беззвучный ранее воздух вибрировал от птичьих голосов, они сопровождали нас, пока мы спускались в долину, и аромат белых лепестков сочился нам вслед. Сердце у меня громко билось, мне казалось, я попала в волшебную страну. Я не представляла, что существует такая красота.

Небо, хмурое, затянутое тучами, такое непохожее на послеполуденное, и ровный, не прекращающийся дождь не мешали мирному покою долины; дождь и ручей сливали свои звуки, и мелодичная песня дрозда звучала в сыром воздухе в гармонии с тем и другим. По пути я задевала мокрые головки азалий, так густо они росли по обеим сторонам тропинки. С напоенных водой лепестков падали капли мне на руки. Лепестки лежали и под ногами, коричневые, разбухшие, но все еще пахучие; тянуло и еще каким-то более застарелым пряным запахом, запахом глубокого мха и горькой земли, стеблей папоротника и невидимых нам узловатых корней деревьев. Я держала Максима за руку и молчала. Я была во власти чар Счастливой Долины. Наконец-то я попала в самое сердце Мэндерли, того Мэндерли, который я узнаю и полюблю. Позабыт был путь сюда, черный густой лес, кричащие рододендроны, сладострастные и гордые, позабыт огромный дом, безмолвие холла, где блуждало эхо, тревожная тишина западного крыла, закутанного в чехлы. Там я была самозванкой, вторгающейся в чужие владения, бродящей по комнатам, которые не знают меня, сидящей в кресле за столом, который мне не принадлежит. Здесь все было иначе. Для Счастливой Долины не существует людей, нарушающих право владения. Мы достигли конца тропинки; здесь цветущие ветви образовали арку над головой. Мы наклонились, прошли под ней, и, когда я вновь выпрямилась, смахивая с волос капли дождя, я увидела, что долина осталась позади, позади остались азалии и деревья, и — в точности, как много недель назад в Монте-Карло описывал мне это Максим, — мы стоим у небольшой узкой бухты, под ногами хрустит белая галька, на берег с шумом накатывается прибой.

Максим улыбается мне с высоты своего роста, глядя на мое изумленное лицо.

— Настоящий сюрприз, правда? — сказал он. — Этого никак не ждешь. Контраст так внезапен, что причиняет чуть ли не физическую боль.