Наконец Борис нашел то, что искал — рядом с забором росло дерево, судя по шуршанию жестких листьев — магнолия. Она давно отцвела, сбросила свои белые цветы размером с тарелку и теперь отдыхала, дожидаясь следующего лета. Если бы такое большое дерево росло снаружи, англичане приняли бы меры, но поскольку магнолия росла на территории миссии, никого не беспокоила её близость к забору.

Борис без труда взобрался на дерево, перебрался с него на забор и огляделся. Был виден вход, возле него толпились солдаты, подъехали мотоциклисты. Очевидно, все были заняты отъездом грузинских представителей. Сочтя момент удобным, Борис повис на руках и спрыгнул на мостовую. Никто его не окликнул, и он пошел в сторону порта, выбирая улицы потемнее.

Долго блуждал он по городу. Возбуждение от боя прошло, и теперь Борисом овладела огромная усталость. К тому же смерть Лизы была на его совести. Разумеется, она сама хотела ему помогать, да и неоднократно давала понять, что жизнью своей не дорожит нисколько, но где-то в глубине души Борису было горько: “Не уберег, не уберег…”

Боясь встречи с английскими солдатами, он пробирался к порту окольными путями, и к тому времени, когда дошел до кварталов лавок и складов у самого моря, они все уже были пусты, и никого не было на улицах, чтобы спросить дорогу. В некоторых оконцах, прикрытых ставнями, мерцал слабый свет — в Батуме народу много, а жилья мало, так что многие лавочники живут в своих Лавках. Но никак нельзя было ломиться в лавку в английской военной форме — не откроют, да и под подозрение попадешь.

Борис устал до изнеможения, ноги гудели от ходьбы. Кружа между лавками, он уже потерял ориентацию, слышал только, как внизу шумит море. Он не заметил, как свернул в сторону и оказался вовсе уж в необитаемом пространстве. Его окружали длинные дощатые сараи без окон. Вокруг не было ни души. Он выбрал закуток между строением непонятного вида и сваленными в кучу досками, лег прямо на землю, подложив под голову чурбачок, прикрыл лицо фуражкой и провалился в глубокий и тяжелый сон.

Глава восьмая

Бряцанье шпор ходило горбясь,

Преданье прятало свой рост.

Б. Пастернак. “Высокая болезнь”

Борису снился Петроград, февраль семнадцатого. Он сидел в коридоре университета на подоконнике и зубрил римское право. До экзамена оставалось не больше двух дней, а эта допотопная дрянь совершенно не запоминалась.

За окном раздалось громкое тарахтенье. Борис обрадовался передышке и выглянул в окно. По улице ехал странный грузовик, за ним — ещё один, набитый вооруженными людьми. Люди были самые разные — бок о бок сидели солдаты и студенты, солидные господа и серьезные, добротно одетые путиловские рабочие…

По коридору пробежал знакомый студент, крикнул на бегу, что в городе беспорядки. Потом прозвучало куда более грозное слово “революция”.

Борис отложил учебник с облегчением — надо полагать, экзамена теперь не будет… Этот мелкий повод заставил его обрадоваться революции.

Все высыпали на улицы. Вдалеке раздавались редкие выстрелы, проходили группами и поодиночке расхлябанные солдаты в расстегнутых шинелях, у многих штатских были красные банты на груди.

Вдруг, рядом посыпались и зазвенели стекла. Люди разбежались в стороны, один Борис замешкался, пока не дошло до него, что это ударила пулеметная очередь. Все смотрели на него с уважением, будто это от смелости он стоял под огнем не шелохнувшись, а не от глупости и неопытности.

Борис шел по городу, удивленно оглядываясь по сторонам. В воздухе было странное радостное возбуждение — чувство, будто начались какие-то неожиданные каникулы. Об экзамене можно было забыть надолго.

Он шел и постепенно, сквозь радость и опьянение свободой, начинал чувствовать почти во всех встречных людях злую разнузданность. Принялись бить витрины, грабить магазины, избивать целой толпой кого-нибудь одного, беззащитного, беспомощного. На каждом шагу стояли ораторы и говорили, говорили пламенными лживыми голосами — говорили откровенную льстивую ложь, спекулируя красивыми словами — “народ”, “Россия”, “свобода”…

Народа Борис не видел — на улицах были только разные темные личности, дезертиры, уголовники, пьяные хулиганы.

"И это — та самая революция, о которой так долго мечтали, так много говорили? Неужели революция — это только возможность безнаказанно грабить и избивать тех, кто слабее тебя? И неужели каждый человек остается человеком только до тех пор, пока за ним присматривает государство, пока ему угрожает наказание — а чуть угроза наказания отступает, как в человеке просыпается первозданная ненасытная дикость?”

Борис шел по улице, не разбирая дороги, подгоняемый горячечным возбуждением, и видел всюду одно и то же: напыщенные речи лживых ораторов, бесчинства пьяных толп, грабежи.

Возле большого, ещё недавно красивого магазина он замедлил шаг. Зеркальные витрины были вдребезги разбиты, осколки сверкали под ногами как бриллианты. Из низкого окна, хрустя сапогами по этим бриллиантам, выбрался здоровенный небритый детина, согнувшийся под тяжестью награбленных вещей. Он нес какие-то кофты, платки, материи целыми штуками и радостно, плотоядно улыбался. Борису он подмигнул, как “своему”, и проговорил сиплым баском:

— Что смотришь? Иди, бери тоже. Там много всего, тебе хватит. Что не идешь-то? — он повысил голос, видя, что Борис окаменело стоит перед ним. — Ты что, спишь, что ли?

* * *

Разбудил его чей-то кашель и негромкие голоса. Не открывая глаз, Борис мгновенно вспомнил все, что произошло накануне и, хоть шею, затекшую от неудобного положения (еще бы, деревянная чурка никак не может считаться мягкой подушкой) невыносимо ломило, сдержался и не стал шевелиться.

— И лежит, и лежит, — слышал он хриплый шепот. — Давно я за ним смотрю. Не то спит, не то пьяный сильно, не то по голове ему дали.

— Если бы по голове дали, то и раздели бы, — авторитетно возразил простуженный бас. — А так — все обмундирование цело. А ботинки на ем хорошие, крепкие… Я бы взял ботинки-то.

Голоса стали слышнее, видно, их обладатели понемногу придвигались ближе. Боше приоткрыл один глаз и взглянул из-под фуражки. Рядом с ним сидели двое портовых нищих — из тех, кого жизнь загнала на самое дно. Один прокашлялся и засипел:

— Погоди ты с ботинками-то. Карманы бы обшарить да тикать, пока не очухался. Иди, пошарь, а я посторожу.

— Ишь какой скорый нашелся! А вдруг он очувствуется да драться начнет? Англичане хороши драться-то, они все больше боксой… Третьего дня один солдат ихний троих итальяшек возле веселого дома отделал.

— Может… дать ему доской по голове, для верности-то? — нерешительно предложил сиплый.

— И так хорошо. Вон лежит, не шевелится. Давай, ищи деньги.

Чужая рука неуверенно полезла в карман френча. Борис вдруг сел рывком, схватив чужую руку и встряхнув как следует её обладателя.

— Пусти! — заныл тот, даже и не пытаясь вырваться — силы у него были не те.

— Спокойно, парни, ничего вам плохого не сделаю.

Услышав чистую русскую речь, нищие от удивления успокоились.

— Вот и мне повезло — на соотечественников нарвался, — усмехнулся Борис. — Значит, так сделаем: за то, что вы меня обокрасть хотели, я на вас не обижаюсь. А только денег у меня все равно нету. Ботинки мне самому нужны, а вот если проводите меня к лавке Костаропулуса, то френч отдам, и фуражку.

— На что нам фуражка? — заныл было сиплый, но Борис достал из кармана шелковый шнурок покойного Вэнса и примотал запястье нищего к своей руке.

— Не хочешь фуражку — не бери, — покладисто согласился он, показав как будто случайно широкий немецкий нож.

Это решило дело, — нищие безропотно поковыляли рядом. Идти до лавки Костаропулуса было далеко — ночью Борис все равно не нашел бы её. Наконец дошли. Лавка по раннему времени была ещё закрыта. Борис поверил на слово своим новым знакомцам, развязал шнурок и без слова снял с себя английский френч, вытащив предварительно все из карманов. Взамен сиплый протянул ему свою старую робу.

Борис не хотел появляться в лавке в английской военной форме — неизвестно, как отнесутся контрабандисты к английскому офицеру, вернее, известно как — плохо.

Нищие юркнули в переулок и исчезли. Борис тихонько стукнул в окошко. Выглянул заспанный грек и сделал вид, что не понимает русскую речь. Однако он несомненно отреагировал на имя Спиридон, пролопотал что-то и махнул рукой к морю.

Борис спустился к берегу и сел, глядя на волны. Там, в пяти днях плавания, Феодосия. Ему нужно туда.

— Здравствуй, господин хороший! — кликнул его знакомый голос.

— Спиридон! — Борис вскочил на ноги. — Ты когда отплываешь? Меня возьми собой.

— С отплытием пока неясно, — нахмурился Спиридон. — Команды не хватает, осту позавчера сильно порезали в кабаке, не сможет он скоро в море выйти без матроса никак, двоих на фелюгу ало.

— Возьми меня третьим, — неожиданно для самого себя предложил Борис.

— А сможешь? — серьезно спросил Спиридон. Он окинул Бориса внимательным взглядом, прищурился насмешливо при виде рваной нищенской робы, потом взглянул в глаза и, очевидно, заметил в них что-то новое, потому что, не дожидаясь ответа, сам сказал:

— Сможешь. — И пошел лавке.

Борис двинулся за ним.

* * *

Плавание прошло спокойно. Сперва мальчишка, так похожий на греческого бога Мана, сердился на неумелость Бориса и покрикивал на него по-гречески. Но поскольку Борис по-гречески не понимал, а оттого не обижался, то мальчишке быстро надоело ругаться. Все время дул ровный попутный ветер, и фелюга, распустив парус, летела как на крыльях. Борис с радостью вдавался физической работе, она помогала ему прийти в себя. Ночами он лежал, глядя а звезды. Здесь, наедине с морем, он обрел если не покой, то жизненный стержень. Соленый ветер выдул из души все метания и страхи недоучившегося студента. Давно пора было перестать плыть в мутных волнах революционного хаоса и обрести цель. Поиски сестры до сих пор были его целью. Но что он сделает, когда найдет Варю? Куда он приведет её, на что будет кормить и одевать? Как защитит её от всех — белых, красных, зеленых? Возвращаться в Петроград, в их старую квартиру? Пустят ли туда? Небось заняли уже большевички… Да не в этом же дело! Жить под властью большевиков, ждать все время, что придут или заберут прямо на улице. Не понравится этим харям — пьяным матросам, бородатым дезертирам, — что одет чисто, что бреется каждый день, что носовым платком мама с детства пользоваться научила… Нет, туда он ни за что не вернется. Ладно, об этом у него ещё будет время подумать. Ясно одно: теперь со всеми он будет разговаривать только с позиции силы. Никто не посмеет его бить, издеваться над ним, Борис Ордынцев этого не допустит.

Так прошло четыре дня. В свободное время мальчишка-грек учил Бориса метать нож. Он закрепил на наружной стене крошечной каютки старый бурдюк и метал нож по-разному, но результат был всегда один — нож аккуратно протыкал лохмотья бурдюка и вонзался в дерево. У Бориса долго не получалось, но он тренировался упорно и наконец дождался от мальчишки одобрения. Спиридон, глядя на их занятия, только посмеивался.

* * *

В наступающих сумерках греки высадили его на том же месте феодосийского берега, откуда три нецели назад бежал он в смятении, избитый штабс-капитаном Карновичем и гонимый всеми. Борис вскарабкался вверх по круче, торопясь преодолеть опасное место до наступления полной темноты. Он сам удивился, что нашел верную дорогу в Карантинную слободку, хотя и шел этим путем всего один раз в сопровождении татарчонка Ахметки.

Вот показалась водокачка, смутно различимая на фоне темнеющего неба, а вот и нужный дом.

Борис зашел с подветренной стороны, чтобы собака раньше времени не подняла шум. Ему повезло, он вдруг услышал, как отворилась дверь в доме и голос Саенко пробормотал что-то.

Кобель тявкнул неодобрительно, учуяв Бориса, но Саенко не обратил на это внимания. Он отворил дверь калитки и, крикнув в дом: “Марфа, запри за мной!”, зашагал деловито по улице.

"Ох, эти женщины, — думал Борис, проскальзывая в открытую калитку, — так ведь кого угодно впустят, а потом будут ахать и охать, ограбили, мол…”

Хозяйка показалась на крыльце, привлеченная злобным лаем собаки.

— Кто там?

— Я это, Марфа Ипатьевна, — Борис возник перед ней неожиданно, так что она вздрогнула, — не забыли ещё меня?

— Помню, — медленно ответила женщина. — Как рана твоя, зажила?

— Вам спасибо, здоров. Что же в дом не приглашаете, или боитесь меня? — настойчиво спрашивал Борис.

— Чего мне тебя бояться? — спокойно, но несколько настороженно ответила женщина.

— Верно, ничего я вам плохого не сделаю. Хочу вот только с квартирантом вашим побеседовать по душам. Есть у меня, что ему рассказать, да и его послушать хочется.

— Заходите, — неохотно посторонилась хозяйка, — он скоро придет.

Борис шагнул за ней в кухню, сел на знакомую лавку, оглядываясь по сторонам.

— Где же ваш татарчонок?

— Сбежал верно, — ответила женщина, — не сиделось ему на одном месте. Умыться не хотите ли?

Борис потрогал щеки, на которых скрипела пыль пополам с солью, и согласился. Он вышел в сени к рукомойнику и вдруг увидел в осколочке зеркальца, прислоненного к полочке, отражение Саенко с занесенным над головой здоровым поленом. В ту же секунду Борис уронил мыло и нагнулся за ним ещё быстрее, чем мыло упало на пол. Саенко по инерции сделал шаг вперед, но там, куда он целил поленом, не было ни головы врага, ни вообще никаких частей его тела.

Борис изо всех сил дернул Саенко за ноги, и тот грохнулся на пол, сметая за собой рукомойник и ещё какой-то скарб, стоящий в сенях.

Кряхтя и охая, потирая ушибленные места, Саенко поднялся на ноги, и в лицо ему глянули три дула. Одно действительно было дулом нагана, направленного прямо Саенко в грудь, а два других при ближайшем рассмотрении оказались глазами Бориса.

— На кухню, — сказал Борис, почти не разжимай губ, но Саенко его понял.

Марфа Ипатьевна отнеслась к происшедшему довольно спокойно, не визжала и не пыталась подсчитывать ущерб. Ничуть не обманываясь виновато-растерянным видом Саенко, Борис кивнул ему на лавку, а сам сел напротив.

— Экий ты, сразу драться, — обиженно сопя, завел разговор хитрый Саенко.

— А ты ко мне по-хорошему, с поленом, — прищурился Борис.

— И что будем делать? — спросил Саенко. — Я, между прочим, по делу шел — его высокородие встречать. В темноте-то мало ли что может случиться, а коляска до слободы не довезет…

— Вот и шел бы по своему делу, — подала голос Марфа Ипатьевна, — чего ж вернулся?

— Неспокойно мне что-то показалось, — признался Саенко. — Но ты не думай, что я так сидеть буду, когда господин подполковник сюда придет. Я его в обиду не дам.

— Не “ты”, а “ваше благородие, господин Ордынцев”! — жестко сказал Борис. — А с подполковником мы сами разберемся, без твоей, брат, помощи.

— Да, ну и как же вы, ваше благородие, в Батуме побыли? — Саенко решил сменить тактику. — Что-то недолго погостили.

— А я в Батум не в гости ездил, — буркнул Борис.

— Да, очень Аркадий Петрович за вас переживали…

И, поскольку Борис эту тему не поддержал, Саенко продолжал преувеличенно весело:

— Да и что там, в Батуме-то хорошего? Одни, прости Господи, нехристи… Турки там, или ещё кто. Здесь, в Крыму, все-таки к России ближе. Конечно, татаре тут, но это не то что турки.

— Хорошо у татар здешних хозяйство, — бойко сыпал скороговоркой Саенко, поглядывая на Бориса. — Сразу дом, небольшой, ладненький, с галереечкой такой. Горница в доме невысокая, в стене печь не печь — навроде шкаф такой — это баня ихняя домашняя. По стенам лавки, коврами пестрыми все крытые и с подушками мягкими. На потолке, по веревочкам — вышивки развешаны. Посуда вся медная, как золото, горит. Хорошо так в доме кофеем пахнет. Жена ходит на тихих туфлях, вся в кисею замотана, только глаза черные видать, и думается — что красавица она, — тут Саенко покосился на хозяйку, но та и бровью не повела. — А за домом сразу ручеек журчит, для тени виноградный куст разведен по решеточкам и кисти тяжелые, синие висят, сами в рот просятся. И над всем домом, над всем садом орех стоит — до того велик, до того зелен и развесист — прямо как дуб столетний в России. А выгляни за низенький такой заборчик — и весь тебе белый свет налицо, и море синее без края…

Не случайно хитрый хохол забалтывал Бориса, прислушиваясь к тому, что происходило на улице. Вот едва слышно скрипнула калитка, Саенко вскочил…

— Сидеть! — рявкнул Борис, как выстрелил, и Саенко опустился на лавку, обалдело хлопая глазами.

Калитку оставили не запертой, и Горецкий возник на пороге кухни, удивленно сверкая пенсне.

— Борис Андреевич, голубчик! — неподдельно обрадовался он, окидывая взглядом всю живописную компанию. При виде револьвера, кстати, его собственного, он поднял брови.

— Пройдемте, Аркадий Петрович, в комнату, поговорим. Только учти, Саенко, если опять, как в прошлый раз, вдруг из контрразведки кстати подоспеют, то мне в Батум бежать больше не надо. И в контрразведку я ни за что не попаду. Наган у меня заряжен, устрою тут пальбу, как бы вас ненароком не подстрелить, — Борис перевел наган на Горецкого.

— Так-таки и выстрелите, Борис Андреевич? — Горецкий уселся в комнате на стул и с любопытством приглядывался к Борису.

— Не скажу, что мне это будет приятно, — честно ответил Борис, — но рука у меня не дрогнет. Жизнь, знаете ли, научила.

— М-да, быстро же вы переменились, — пробормотал Горецкий.

— Дело давно к тому шло. Надоело, как зайцу, от каждого шума в кусты прятаться. И не понравилось мне, что вы из меня подопытную мышь сделали. Знаете, как ученые, — засунут мышь в лабиринт, а сами смотрят, куда животное побежит, и потом научные теории разрабатывают. Так и подполковник Горецкий вспомнил годы преподавания в университете и решил посмотреть, куда же его бывший студент господин Ордынцев из Батума побежит. И не врет ли оный Ордынцев насчет того, что совесть его чиста, и что к убийству агента он не имеет никакого отношения, и что ни одного знакомого турка у него нет.

— Верно, — улыбнулся Горецкий. — А вы что же думали, что я вам на слово поверю? И не забыли ли вы, Борис Андреевич, что из контрразведки-то я вас все же вытащил? И кстати, в Батуме должны были вас встретить, конечно, если бы вы и вправду оказались не связанным с турками. Только греки все карты мне спутали, — высадили вас в другом месте.

— Ну-ну, — усмехнулся Борис, — тактика не новая. Контрразведка деникинская всегда так делает. И не пришло вам в голову, что до Батума мы с греками могли просто не доплыть — всякое в пути случается?

— Верно, — согласился Горецкий. — Вот что, Борис Андреевич, давайте-ка мы с вами предположим, что оба мы — порядочные люди, что я, устроив вам побег из контрразведки, действительно хотел этим дать вам шанс. Я же со своей стороны готов поверить, что вы — не турецкий шпион, если вы представите мне в этом доказательство.

— А с чего вы взяли, что у меня есть доказательство?

— А иначе зачем бы вы вернулись? Ну, рассказывайте, я вас внимательно слушаю.

И спрячьте же наконец револьвер, а то Саенко на кухне волнуется.

— Распустили вы Саенко, — буркнул Борис, но револьвер убрал, потому что Горецкий нисколько его не боялся.