Наверное, и совсем бы забыли в округе о чудодействе рогульника, но в начале шестидесятых, когда я уже учился в лесотехникуме, к дяде Лене Христолюбову заехал человек из города по фамилии Чернобай, с товарищами. Был он гостем нешуточным в наших краях, никогда не виданным: несмотря на свои тридцать лет Чернобай имел звание доктора наук. Приехал он неофициально, просто порыбачить на зимнюю удочку. Где-то прослышал о Божьем озере, о том, что окунь берет такой — в лунку не протянешь. Говорят, этому доктору ничего не стоило слетать, например, в другой конец страны на рыбалку, если надежный человек посоветует. Так вот, дядя Леня привел Чернобая с товарищами на Божье, показал, где летом чаще всего окунь держится, а сам назад, домой, потому что хоть и падок был он на новых людей, хоть и любил порассказывать, но терпения высидеть на морозе часов десять кряду не хватало. Зимнюю рыбалку на удочку он и за рыбалку не считал. Развлечение для городских, для ученых, и то каких-то помешанных. Поймают два десятка окуней и рады без памяти, а уж разговоров — на месяц. Доктора-то он не первого на Божье водил.
Чернобай был человеком обходительным, вежливым и тихим каким-то, что сроду не скажешь — и не подумаешь! — доктор. К тому же, заметил дядя Леня, простой он был, свойский какой-то и не брезгливый. Потом, когда он приехал второй, третий раз, дяде Лене случалось с ним из одной посуды и спирту выпить, и ухи одной ложкой похлебать. Другой-то и не доктор, а глядишь — морду воротит от деревенской жизни: там не чисто помыто, там муха сидела, там и вовсе грязь. Хлеб на землю уронит, так пнет его, мол, грязный уже, несъедобный. А разве земля грязная?
Этот же не брезговал, даже как-то тихо и счастливо радовался простоте жизни, простоте отношений, крепкому морозу, сильной грозе, если летом приезжал, хорошему сну на русской печи. А своим товарищам строго-настрого наказывал, пока на рыбалке, о науке ни слова не говорить. Но поскольку сам он да и его товарищи ничего кроме науки не знали и не ведали, то разговор по вечерам не клеился даже и за спиртом-ректификатом, который привозили ученые в самодельной фляжке из нержавейки. Зато у дяди Лени рот не закрывался. Он говорит — они слушают. Посидят так, выпьют и, разморенные теплом после мороза, скорее спать. Еще в первые приезды дядя Леня заметил, что товарищи очень уж заботливо обхаживают доктора: и лунку ему самую добычливую будто невзначай уступят, и место на печи самое теплое И здесь не то, чтобы они его как начальника почитали, может, даже ублажали и подхалимничали, а относились к нему по-человечески бережно и уважительно. Видно, крупный ученый, решил дядя Леня, и думал так, пока не увидел в этом какую-то жалость, даже сострадание к нему товарищей его. Увидеть-то увидел, но подумал, что так у их брата ученого заведено, и успокоился.
Но однажды доктор приехал в феврале, причем один и отчего-то невеселый. Попросил лыжи и ушел на озеро со снастями и фляжкой в рыбацком бауле. На уговоры дяди Лени пойти с утра только рукой махнул и подался, забыв даже воду из радиатора слить. Хорошо, жена дяди Лени, тетка Маруся, заметила и слила. А дядя Леня ждал-ждал доктора до самой ночи, забеспокоился, встал на лыжи и тоже пошел на озеро узнать, в чем дело. В ту пору на Божьем одна только тетя Варя жила, в кордонной избе каждую зиму метлы вязала. Дядя Леня пришел к ней, а доктора нет, и даже погреться не заходил. Совсем тревожно стало, но чтобы тетю Варю лишний раз не волновать, дядя Леня виду не показал и пошел на озеро искать Чернобая. А ночь выдалась темная, да с поземкой, едва только через два часа наткнулся, и то случайно. Доктор сидел над лункой и зуб на зуб не попадал, хотя фляга рядом лежала.
— А что, Алексей Петрович, — спросил Чернобай, — глубоко здесь под нами или нет?
Дядя Леня удивился такому вопросу: ему ли не знать, сколько здесь глубины, если второй год лед на озере сверлит?
— Двое вожжей, — ответил. — Глубоковато… Ты замерз, поди. Айда-ка домой!
Доктор послушался, смотал удочку, и дядя Леня заметил, что на крючке и наживки-то нет, и лунка нечищена. Когда пришли домой, тетя Маруся им огненного борща налила, сала нарезала, квашенной в вилках капусты поставила — все то, что любил Чернобай. Выпили они по стопке, и тут доктора словно прорвало.
— Мне, — говорит, — новую должность дали. Теперь я член-корреспондент. Вот такие дела. А лет мне всего тридцать два.
— Это, брат, радоваться надо! — сказал дядя Леня. — Молодой да ранний!
— Нет радости, — вздохнул Чернобай. — Жизнь проходит, а радости нет.
Дядя Леня почувствовал, что его аж распирает — так много всякого накопилось, наворотилось в душе, но видно, сказать некому. Тем более, и раньше подозрение было, что доктор секретной работой занимается. Но если бы даже и не секретной, то все равно кому расскажешь? Это же надо, чтобы тебя выслушали с пониманием. Ладно, есть бог или нет его — вопрос сложный. Хоть и доказано, что нет, но он все равно должен быть, например, своя собственная совесть. Высший бог. Однако вместе с верой, с религией церковной отняли у человека очень важное в жизни действие и право, которое бы отнимать не следовало, — исповедь. Тысячу лет человека с детства к этому приучали, давно сделали душевной потребностью, жаждой к поверке и очищению совести. Наверняка в генах успело отложиться и передаться по наследству. Однако религии не стало, попов тоже — и пускай! — но куда эту жажду денешь? За десятки лет человеческую природу не перестроишь, следовало бы подумать об этом и замену найти. Вот в людях и накапливается, наслаивается одно на другое, хорошее на плохое, а сам с собой не всякий разобраться сможет, отделить зерна от плевел. И молчит человек, и носит в себе колючие, как орех, мысли. Опять же не каждый может излить душу первому встречному. Вот он и замыкается в себе, судит себя то так, то эдак. Не отсюда ли неврастения — современная болезнь, стрессы, раздраженность такая, что маленькая искра — и человек как порох? И не отсюда ли веет суховей непонимания отцами детей, детьми отцов, поколением поколения?
Одним словом, доктора прорвало перед дядей Леней. И раньше заметно было — присматривался, прислушивался к нему, словно врач через трубку, наконец, поведал свою беду. Чернобай был физиком-ядерщиком, ставил опыты с атомом, по молодости и от увлечения лез куда надо и не надо, ничего, кроме науки, не помнил и облучился. Теперь вот хватился — годы-то приличные! И жизнь кругом есть, другая, с другим счастьем и радостью. Теперь бы самое время жениться, семью завести, ребенка, а нельзя, невозможно. Какая же дура за него пойдет?.. Дядя Леня подрасспросил еще, что к чему, и приуныл — жалко парня! Вон как мается, и все из-за атома проклятого. Потому, видно, и товарищи его жалеют…
Но тут его осенило. Хлопнул он по спине физика, выматерился залихватски и с удовольствием.
— А я тебя вылечу! Вот на спор: к весне бабы за тобой гужом да гужиком побегут!
Чернобай сначала не поверил. Я, говорит, к таким врачам обращался, такими снадобьями лечился — все напрасно, неизлечимая болезнь — радиоактивное облучение. Дескать, спасибо, что выслушал, что понял, что разделил со мной беду. А дядя Леня не унимается, так интересно стало, так ему захотелось вылечить атомщика, что зачесался от нетерпения. Выпили они еще, уперлись лбами за столом, как братья, и рассказал дядя Леня про орех-рогульник и про голодную зиму сорок третьего, и про шалопутное лето, и про стариков Тятиных рассказал. Подробно все, с деталями, и в таких красках, каких и не бывало сроду. Что-что, а байки травить он умел мастерски. Доктора так спирт не брал, как россказни лесника. Человек надеждой жив, особенно больной человек. Глаза у него заблестели, голос возмужал, а дядя Леня, чуя это, во второй раз о людях белой березы поведал. Короче, тут же и условились, что доктор съездит в город, возьмет там отпуск месяца на три-четыре и прикатит лечиться.
Наутро доктор уехал едва рассвело, а дядя Леня места себе не находил. А ну как со спирту-то наврал, натрепался и лечение не поможет? Вот обман будет, вот позор! Такого человека обмануть — лучше уж головой в прорубь. От сомнений своих не выдержал и передал весь ночной разговор тете Марусе. Та как поднялась, как подсыпала соли на рану — вообще терпенья не стало Хоть догоняй доктора, падай на колени и проси прощения. Ведь человека обнадежил в таком щекотливом деле! Да разве выпросишь? Простить-то он простит, человек уважительный, но на душе его что будет?! Привык инвалидную команду на берегу под черемухами развлекать да успокаивать, но фронтовики — народ свой, понимают все и такую войну пережили, столько страданий вытерпели, что хоть заведомо обман придумай — не обманешь. Они-то всему цену знают. А этот кроме своей науки атомной ни черта в жизни не видел и не смыслит. Дитя в тридцать два года! Ему же — не инвалиду, протез из березовой чурки, даже из самой крепкой, не выстрогаешь…
Но что делать? Взял он пешню, веревки с куделей и пошел на Божье. Лед на озере около метра с наледью, надолбился, что руки мозжило, работу свою по лесничеству бросил на неделю. Пока Чернобай ездил в оба конца, дядя Леня четыре мешка ореха наловил, дома перечистил, высушил. Тетя Маруся помогать ему стала, хлопочет и плачет, только не за мужа — за доктора. И совет дала, мол, если в войну-то орех и в самом деле омолаживал организм, то надо не только есть его, а всю жизнь сделать, как в войну была. Может, тогда что получится.
Доктор приехал и заметно было — радости в нем сильно поубавилось. Вроде тоже одумался и сомневаться начал. Дядя Леня взялся за лечение, бодрости на себя напустил. Кормил почти одним орехом и другой еды не давал, хотя Чернобай привез с собой много всяких продуктов. А чтобы не вводить его в смущение перед тетей Марусей, перебрался жить в кордонную избу на Божье. Правда, пришлось оттуда выселять тетю Варю, которая не хотела жить в Великанах, не выполнив плана по метлам, — ходить каждый день далековато. Однако не будешь же гостя на голодном пайке держать, а сам жрать от пуза? На его глазах? Никуда не денешься, и сам сел на скудный паек, на хлеб да картошку. Чернобаю же определил рацион зимы сорок третьего: кусочек черного хлеба, изредка — сала, картошину и вволю ореховой каши. Доктор лишь из-за стола, он ему пригоршню жареных ядер, вместо семечек. И стал всюду за собой таскать, дрючок санный рубить, дрова готовить, метла вязать, короче, вся зимняя работа лесника. С утра двуручную пилу и топоры в руки и — айда в лес до ночи. Снег по горло, мерзлая древесина еще тяжелей кажется, а ее на руках надо вытаскивать. Через две недели доктор так потощал, что городские брюки сваливаться стали, поначалу кожа мешками висела, пока не растянулась и не убралась, как живот у родихи после родов. Но, несмотря ни на что, Чернобай выносил все с терпением, как когда-то свою атомную науку. Бывало, морщился, зеленел, однако пихал и пихал в себя орех-рогульник. И только раз не выдержал, говорит, затмение нашло, сорвался. Проснулся ночью, встал тихонько и полез к чугунку за картошкой. Дядя Леня услышал, отобрал сворованное, настыдил, насовестил и спать отправил.
Иногда на Божье приходила тетя Маруся, приносила свежий хлеб. Глядя на мучения доктора, однажды не выдержала: можно ли так человека мытарить? Да уж лучше жить как есть, чем эдак страдать. Хоть бы надежда была… А у дяди Лени как раз уже появлялась надежда, невидимая, но душой ошутимая. Словно кто на ухо шептал: так и дальше давай, польза будет, однако ум протестовал.
— Молчи! — пригрозил он жене. — А то и тебя на орех посажу. И сам сяду.
Как только снег сошел, работы еще прибавилось: дяде Лене план на заготовку строевого леса дали. К тому же орех надо было впрок готовить, пока он корни на дне не пустил и не пророс. И все успевали — рыбачили еще, березовый сок вволю пили, болонь скоблили и ели. Чернобай сначала неразворотливый в работе был, от голода страдал, от боли в мышцах — знамо дело, городской, к тому же умственный работник — но весной уже вовсю был, с пилой поднаторел, с топором, а характер-то еще в науке сложился, трудолюбивый, упорный. Пока задания не выполнит — не уйдет. И несмотря на худую кормежку, показалось, даже в плечах раздался, спина выпрямилась.
Но вот уж трехмесячный отпуск к концу подходит, а толку не заметно и спросить боязно. Сам же доктор молчит. Так же молчком сходил в Великаны и дал телеграмму на работу, еще на месяц продлил. Видно, на работе начальство ему все разрешало, готовы были хоть год дать, лишь бы вылечился. Еще бы, можно сказать, сгубили парня своим атомом!
А про атом дядя Леня много чего узнал. Как, например, бомбы делают, как уран добывают, как обогащают его. И о ядерной войне наслушался, о том, что если она случится — никто не выживет, на земле зима наступит от пыли, возможно, планета вообще с орбиты уйдет и превратится в ледяной шар. От болезни доктора, от его рассказов у дяди Лени возникла такая ненависть к атому, что на этой почве с Чернобаем даже конфликт вышел.
— За каким же ты хреном его изобретаешь? — в порыве гнева спрашивал он. — Доизобретались, наделали бомб, вашу мать… Что, ученым другой работы нет, как бомбы изобретать? Не дай бог, начнется атомная война — вы, паразиты, виноваты будете!.. Нет, не понимаю! На вид ты — парень хороший, смирный, а внутри, гляди-ка! Нашел себе работу!.. Болезнью-то твоей бог наказал! Сама природа воспротивилась!
— Ты пойми, мы научились управлять ядерной реакцией, — доказывал Чернобай. — Уже атомные электростанции строят. Мирный атом!
— А сначала чего наделали? Мирный… Не-ет, вы человеческую натуру не учли. Человек едва топор изобрел, так не лес стал рубить, а черепа проламывать!.. Пока мы дикие, пока ум у нас не созрел, атом и трогать не надо было. Запрет наложить. А когда бы человеку одна мысль убивать жуткой стала, тогда бы и изучали свой атом.
— Технический прогресс. Кроме бомб стране дешевая энергия нужна, Алексей Петрович…
— Да кому она такая дешевая нужна?! — выходил из себя дядя Леня. — Жили без нее и еще бы прожили… Дешевая была, когда на всех речках станции стояли. А где они теперь? Все смахнули, все укрупнили, а электричество дороже. Слишком дорого обходится ваша дешевизна! Теперь вообще над головой и бомба еще висит! Вот твой прогресс! Все под прицелом живем, на мушке висим!
— Тебя не переспоришь, — доктор внешне оставался спокойным, но в глазах уже таился огонек неприязни. — У тебя своя философия, свои взгляды…
— Мои тебе взгляды — раз плюнуть. Ты вот на берег сходи, под черемуху. Там инвалиды лежат. На ихние взгляды посмотри, да расскажи, что мне рассказал. Они тебе покажут взгляд — на век запомнишь.
Через несколько дней вспыхнул еще один спор об атоме. Дядя Леня уже не просто кричал — матерился и готов был в драку броситься, но доктор почти не сопротивлялся, иногда согласно кивал головой и о чем-то думал. А скоро и вовсе потерял интерес к таким разговорам. И вставать он стал раньше, хотя по-прежнему уставал на работе. Встанет чуть свет и бродит по березовому лесу, птиц слушает, в небо смотрит или сидит, задумавшись. «Вот подумай, поразмысли, — говорил про себя дядя Леня. — Наделали делов сначала, теперь задумываться стали, страх почуяли…»
Как-то утром — в июне дело было — доктор неожиданно засобирался, начал говорить что-то невразумительное, мол, ему срочно нужно съездить в город, будто он долго над каким-то опытом думал и вот сейчас только сообразил, как делать. Дядя Леня, назвавшись лекарем, держал его в строгости.
— Отпуску у тебя еще две недели — лечись. А в городе без тебя обойдутся, никуда твой атом не денется.
И тогда, страшно смущаясь и по-мальчишески краснея, Чернобай сказал, что он — вылечился, и что сидеть ему на Божьем озере совсем невмоготу, и что в городе есть у него невеста, которой он уже пять лет мозги крутит, а не женится.
Потом они вместе долго хохотали. Так хохотали, что с сотку травы животами выкатали. Было смешно, радостно и какая-то жгучая сила бродила в мужиках. Доктор, забыв сказать спасибо, убежал в Великаны, сел в свою машину и уехал в город. Дядя Леня же еще долго сидел на берегу, возле самой воды, крутил в пальцах колючий орех, тряс головой и не мог поверить.
Спустя несколько месяцев, уже осенью, Чернобай приехал к дяде Лене со своей женой, которая находилась в положении, погостил неделю, ореха поел, жену покормил и, поклявшись, что первенца назовет Алексеем, самого же дядю Леню возьмет крестным отцом, вручил подарок — вертикалку двенадцатого калибра и отбыл восвояси. Скоро тот первенец явился на свет и был назван Алешей, о чем доктор сообщил своему куму срочной телеграммой.
С той поры и стал дядя Леня заправским лекарем. Или, как его называли в Великанах, знахарем. Дело это ему так понравилось, так он загорелся больных орехом пользовать, что переселился жить в кордонную избу на озере, оставив тетю Марусю в деревне. Тетя Маруся всячески его отговаривала, умоляла бросить знахарство, потому что какой он лекарь-то? Раз получилось, ну в другой раз отчего то помогло, так уж сразу и верить? А если орех-то и не помогает вовсе? Это какой же позор будет? Дядя Леня и слушать не хотел, какой-то одержимый стал, глаза светились, когда слышал о всяких хворях. Потом тетя Маруся заявила, что бросит его, ненормального, и уедет, чтоб от позора скрыться, но и этим не проняла. Впрочем, позору на людях ей уже хватало, даже если бы дяди Ленино знахарство постигла неудача. Дело в том, что однажды на лечение приехала женщина — первая тогда еще, и дядя Леня пользовал ее на Божьем озере целых два месяца. Он решил испытать на женщинах, страдающих от бесплодия, действует ли орех. Ведь старуха Тятина в Полонянке родила в шестьдесят три года! Опыт удался. Женщина та после курса лечения уехала домой, затем спустя год наведалась в гости вместе с мужем и младенцем Алешей, произвела дядю Леню в крестные и подарила ружье.
Пришло время, когда изба на Божьем озере перестала пустовать круглый год. Один уезжает — другой на очереди. Ехали на своих машинах, на попутках, шли пешком. Снова попадались физики-ядерщики, других профессий люди, частенько высокого ранга, мужчины и женщины, пожилые и молодые. Приезжали всегда тайно, просили никому не говорить, иногда себе фамилии и имена придумывали, чтоб слух не пошел. Причем дядя Леня заметил, что боялись огласки не своей болезни, а того, что у знахаря лечатся. Дядя Леня все понимал: хворь-то особая, щекотливая, тут осторожно надо, поскольку заболевание очень уж на психику давит и на человеческое достоинство. Иные по десять лет страдали и такого себе напридумывали, такого навоображали, что от всей этой шелухи людей сначала очищать приходилось и только потом лечить. Иногда взглядом можно обидеть, не к месту улыбкой, а многие из таких людей шуток совсем не понимали. Одна женщина, молодая еще, красивая, статная, так ведь и не стала лечиться, уехала. А дядя Леня и сказал-то ей всего, мол, не печалься, бабонька, вот уведу тебя на Божье озеро, подержу там пару месяцев и как миленькая родишь. Она же фыркнула, возмутилась — что вы хотите сказать? На что намекаете? Развернулась и дверью хлопнула. Он же говорил лишь то, что говорил, и ничего больше не имел в виду, поскольку в своей жене тете Марусе души не чаял. Некоторые и недели лечения не выдерживали, слишком тяжела оказывалась ореховая диета и работа, приравненная к условиям военного сорок третьего. У нынешних лесников обязанностей стало тьма, и если кто представлял себе жизнь лесника как отдых в кордонной избе и одну сплошную прогулку по лесу, то жестоко ошибался. Все лето вырубки засаживать, молодые леса прореживать, просеки чистить, пожары тушить, а с осени до весны — лес валить, дрова готовить, дрючок для санных полозьев и те же метлы вязать. А еще с браконьерами сражаться, с порубщиками. Работы в лесу хоть отбавляй, и дядя Леня своих больных всюду за собой таскал. Это было одно из главных условий лечения. Сам выкладывался до дрожи в коленях и их заставлял. Каково же им было, болезным, на черном хлебе да орехе сидеть и по две нормы давать, как в войну?
С теми, кто начинал роптать, знахарь долго не разговаривал, несмотря на чины и звания спрашивал, зачем человек приехал — отдохнуть или за здоровьем — и если получал ответ, что за здоровьем, но и отдохнуть, указывал на порог.
— Я тебя выписываю, — спокойно говорил он. — За нарушения лечебного режима.
Но больше попадалось терпеливых, готовых наизнанку вывернуться, только в здоровье было. Дядя Леня в своем лесничестве стал передовиком производства, диплом получил и медаль за доблестный труд. Больные считали его уже полубогом, отчего дяде Лене всегда становилось смешно. Хуже того, он тайно кое-чему у своих же пациентов подучивался. Например, один мужик — со странной профессией начальника футбольной команды — придумал со дна озера ил доставать и мазаться с ног до головы. Говорит, так в лечебницах делают, на юге. Обмажется и ходит как черт, или в яму напустит илу, уляжется и лежит, будто хряк в жару. После этого дядя Леня начал мазать грязью больных, только и намазанных все равно на работу гонял. Другой сообразил отвар из ореховых зерен делать и пить вместо чая — тоже вроде помогает, третий придумал отвар из неочищенного рогульника, четвертый цветы пробовал, но не пошли они, сыпью покрылся. Дядя Леня тогда эту самодеятельность прикрыл и запретил без его советов экспериментировать.
Короче, дела у него пошли хорошо. Приезжали немощные мужчины и женщины, страдающие, как правило, несколькими болезнями, а уезжали здоровыми, жизнерадостными людьми и потом долго писали благодарственные письма, называли сыновей Алексеями, кумились и дарили подарки — в основном ружья, словно по сговору. Многие приезжали по два-три раза, часто парами, иные каждое лето гостить наведывались как к родне и обязательно с подарками, поскольку денег знахарь не брал, но от ружей отказаться не мог. В избе у него был уже арсенал, на любой вкус и выбор: от старинной шомполки в узорах до «бельгийки» штучного изготовления. Иногда по ночам дядя Леня просыпался, вставал и, не зажигая света, подолгу ощупывал стволы, гладил шейки прикладов, осторожно взводил и спускал курки, прицеливался в светлеющие окна и душа его наполнялась тихой радостью. Он вспоминал дарителей, мысленно разговаривал с ними и каждый раз находил, что подарки очень уж походят на тех, кто дарил. Про себя он давно стал называть излеченных по названию ружей. Вот вертикалка двенадцатого калибра — Чернобай, человек в жизни сильный, большого чина, а в быту скромный и тихий. Все равно что атомная бомба: глянешь — ничего особенного, железяка, труба, а внутри такая сила заложена, причем и умом-то ее сразу не постигнуть. И бой у его ружья вроде не резкий, но рон хороший, за семьдесят метров третьим номером дроби глухаря валит. Первый раз стрельнул — глазам не поверил. Атомное ружье. «Зауэр» — ружье красивое, дорогое и новенькое, в руки возьмешь — душа радуется, до чего же ладно сделано. Однако то ли патроны ему только казенные надо, то ли в стволах какой скрытый дефект: на полета шагов рябчика не берет. И бьет ведь звонко, словно из винтовки, но с дичи только перья летят, а убойности нет. Для стены такое ружье, не для охоты. Пятизарядный винчестер — штука удобная, особенно осенью, когда гусь на озеро садится, да ведь патронов на него не напасешься. Где там удержаться, чтоб весь магазин не выпустить? Всегда второпях, в соблазне, только дави на спуск, хоть заряды в белый свет как в копеечку. А вот и одностволка, дешевенькая, простая, но тоже двенадцатого калибра — подарок женщины. Интересная была женщина, должность у нее — директор завода и умом большого калибра, но и руками работать умеет. Конечно, если бы она в ружьях разбиралась, наверняка купила бы дорогое, как «бельгиец» купил, аж через посольство заказывал, через приятеля. Но в охоте она не понимала, и в мужьях тоже. Интересно, как у нее там? Вернулся к ней кто-нибудь из трех?
Конечно же, не раз случалось, что не помогал хворым ни колючей орех, ни работа в лесу, ни птицы и зори в белом лесу. Все вроде как надо делалось, и больные старались, а не получалось чуда, хоть ты плачь! И уезжали они от знахаря еще больше потерянные и угнетенные. Их-то было жальче всего: среди тех, кому не шел в пользу орех, оказывались женщины, мечтающие о детях. Поначалу дядя Леня ворчал на них, мол, бегаете в чулочках, не бережете здоровье, а теперь маетесь. Но с каждым появлением такой пациентки, после откровенного разговора-исповеди, на него обрушивалась лавина чужих страданий и боли, и боль эта усиливалась втрое, если лечение не помогало. Неделями знахарь ходил мрачный, еда в горло не лезла, ружья не радовали, и отходил лишь тогда, когда приезжал новый больной.
И слава о знахаре с Божьего шла разная. Одни готовы были молиться на лесника-чудотворца, изощрялись, придумывая, как отблагодарить, другие же не то, чтобы хаяли дядю Леню и его занятие, но и не одобряли. К тому же ходили разговоры, дескать, ишь, как устроился лесник-то! Люди живут у него, работают по два-три месяца, а денежки-то он получает! И в передовиках потому ходит. А помогает ли его знахарство, еще неизвестно, и наукой такой факт не установлен. Не плохо бы заняться органам, проверить да вывести его на чистую воду. Много их, лекарей без дипломов, развелось. Люди от болезней страдают, а мошенники этим пользуются. Дядя Леня на такие слухи внимания не обращал или попросту не слышал, занятый делом, однако тетя Маруся чуть ли не каждый день просила его остановиться, бросить, пока беды не нажил. Он бы и рад был, но как бросишь, если люди из дальних сторон едут и чуть не на коленях просят. Ладно бы какая другая хворь, тут же все с продолжением рода связано, с будущим.
Первый раз знахарство дяди Лени проверял какой-то человек из облздравотдела. Побеседовал вежливо, взял на пробу ореха, ила озерного, воды и с тем уехал. Дядя Леня ждал, что ему запретят лечить, хуже того, накажут, но почему-то все прошло гладко. Ему прислали копию акта экспертизы, где говорилось, что ни рогульник, ни тем более вода и ил озера Божьего лечебными свойствами не обладают и вреда организму не приносят.
— Да как же не обладают? — удивился знахарь. — Люди-то вон они! Живут, выздоровели! Выходит, я обманывал их?
Официальное заключение экспертизы словно подхлестнуло народ. Стали приезжать уже не к леснику, а прямо на Божье озеро, и на берегах, по березняку, где когда-то жило племя великанов, выстраивались машины, палатки, дымили костры, слышались песни под гитару, музыка, хохот дурачащихся в воде мужчин и женщин — в основном молодых и здоровых с виду людей. Некоторые приезжали с аквалангами, с резиновыми лодками, со специально придуманными сетями. Ловили орех мешками, тут же сушили, ели, увозили с собой про запас. Иные жили на озере по месяцу целыми семьями, с детьми и стариками. И все от грудняков до старцев старательно пользовали себя безвкусным рогульником, мазались илом, купались и чего-то потом ждали.
— Зря вы так, зря, — говорил им дядя Леня, когда приходил на озеро. — Не будет пользы, напрасно, только время убиваете. Вот помяните мое слово!
Иногда от него отмахивались — да пошел ты, мужик! Сами с усами, знаем, как лечиться, знахарь выискался… Иные сами подзывали, выспрашивали рецепты, даже старались подпоить, чтобы вызнать какой-то особый секрет. Но дядя Леня и выпившим не мог его выдать, поскольку секрета не было! А в тот способ лечения, о котором он охотно рассказывал и которым лечил, приезжие просто не верили, мол, знаем, ты, лесник, себе на уме мужик, лапшу нам на уши вешаешь, да не на тех напал.
Однажды осенью, перед ледоставом, на Божье озеро нагрянула целая бригада мужиков на крытом грузовике, с моторными лодками и снастями. Дней пять они неводили ореховые места и поймали мешков тридцать.
— Вы откуда будете? — спросил их дядя Леня, — И куда ореха столько набрали?
— Не твое дело, — сказали мужики. — Запрета на добычу нет, значит, гуляй себе.
— Да я ничего, ловите. Только зачем? Не голод же нынче.
— Лечиться будем, — засмеялись мужики. — Видишь, какие мы хилые? А поедим ореха — как дубы станем!
Через некоторое время дядя Леня услышал, что в городе на рынке рогульник продают по рублю кучка, и, говорят, народ его в драку хватает.
Да неужто нынче столько больных развелось? Неужто из-за проклятого атома народ страдает? Если и дальше так пойдет, где же одному дяде Лене с такой прорвой больных сладить? И ореха на всех не хватит. Мужики полный грузовик увезли, неизвестно, вырастет что на будущий год, нет?
Но, главное, эти паразиты забрались в избу, обшарили все и украли череп человека из племени белой березы. Наверное, и его продали. Говорят же, есть такие люди — коллекционеры. Они что хочешь купят. Дядя Леня на всякий случай взял лопату и сровнял длинные холмики, где великаны схоронены, а на этом месте молодых березок насадил, чтоб не так заметно было.
Однако скоро схлынули те, что приезжали лечиться диким образом. Видно, поняли, что без толку, а отдохнуть можно и в другом месте, поближе, чем Божье озеро. И снова люди стали приезжать к знахарю, просить и кланяться. Некоторых он узнавал: то были «дикари», пытавшиеся одолеть недуг самолечением; они каялись, просили прощения и совали деньги. Но сами-то были какими-то странными больными. Внешне — здоровые молодые люди, никто с атомом не работал, в аварии не попадал, не запивался, не страдал в детстве от голода и сильных болезней. Однако мужчины жаловались на немоготу и слабый интерес к женщинам. Женщины, в свою очередь, на бесплодие и неспособность мужчин. Черт-те что!
Настоящих больных дядя Леня научился распознавать с первых слов, с первого взгляда — они страдали. Они были в отчаянии. Эти же вроде и не страдали особенно, и жили хорошо, но здоровье слабовато и сами они какие-то квелые, полусонные. Иной, выслушав условия, лечиться согласен, а как только знахарь начнет его пользовать орехом по всем правилам — и застонал, работать тяжело, ходить по лесам утомительно и — странно! — их совершенно не волновало, в тайне будет лечение или нет.
Особенно его удивила одна молодая пара, которая, прослышав о чудотворности ореха и знахаря из деревни Великаны, приехала откуда-то с Украины. Супруги объяснили, что совместной жизни никакой не стало; она с южным темпераментом жаловалась на мужа, он с не меньшей горячностью называл ее айсбергом. Одним словом, на глазах у дяди Лени эта парочка жестоко поссорилась и решила немедленно развестись. И когда приняли решение, то у них, как среди уже чужих людей, выяснилось, что он с другими женщинами — племенной бугай, а она — с другими мужиками — королева. Ругались и рассказывали такое, что знахарь от стыда ушел и оставил их одних. Но когда вернулся, пациенты сидели голубками и оба в голос заявили, что согласны лечиться на любых условиях.
— Я таких заболеваний не лечу, — сказал им дядя Леня. — Езжайте, ребята, домой.
Они уехали, и почти следом нагрянула новая проверка — целая комиссия: врач-эксперт, работник облздрава и следователь прокуратуры с милиционером. Да еще журналиста с собой прихватили, чтобы написал потом статью и разнес бы знахарство в пух и прах. Каждый из них раза по три допрашивал: ученый врач — человек пожилой, спокойный, больше о методах лечения пытал, следователь затраты на ружья считал, расходы на содержание больных, а журналист вообще свирепствовал. Дядя Леня от него узнал, что он эксплуатировал чужой труд, попирал честь и достоинство граждан, оскорблял их темным невежеством и шаманством, а также разжигал нездоровый интерес к антинаучным и безнравственным методам лечения, вводил людей в заблуждение и обманывал в корыстных целях.
И удивительное дело: выслушивая все это, дядя Леня соглашался и готов был поверить, что он в самом деле шарлатан, эксплуататор и безнравственный человек. Тем более, новая экспертиза опять подтвердила, что водяной орех —
— Ты погоди, погоди, — остановил его врач-ученый. — Гипноза не было. А люди вылечивались, я сам истории болезни в клиниках поднимал этих людей. Потом обследовал лично — здоровые. Выкладывай секрет, так сказать, на благо нашей медицины.
— Да нету секретов! — разозлился дядя Леня. — Можете у жены моей спросить!
— Нету, — подтвердила тетя Маруся и поднялась на мужа. — Говорила тебе? Говорила — брось, наживешь горе! Так нет, не послушался…
Журналист вдруг забыл про эксплуатацию и антинаучный интерес и тоже давай секрет выпытывать. Дядя Леня взмолился:
— Шарлатан я, шарлатан! У меня у самого детей нету! Я свою жену лечу — вылечить не могу. Я ее этим рогульником закормил! Я ей такие встряски устраивал — другая в ноги протянула! Она у меня пятнадцать лет живет, как в сорок третьем жили!
— Да уж, мучитель ты, — проронила тетя Маруся. — Только верхом не ездил… Мне бы покою дать, и родила бы. Покоем бы тряхнуть.
А дядя Леня не выдержал, хлопнул дверью и ушел на Божье озеро — будь что будет! Как им еще доказывать? Может, орех-то в определенное время только целебный, а потом трава травой. Великаны, люди белой березы, ведь измельчали отчего-то. Может, им рогульник тоже перестал пользу приносить? А то чего бы они мельчали? Не дураки были, черепа-то вон какие, с двухведерный чугун…
Лето было в разгаре. На воде плавали мелкие, невзрачные цветочки — цвел-таки орех, значит, не весь вычерпали, значит, осталось кое-что, приросло ко дну, дало побеги и осенью даст урожай…
4. Басмач
Не знаю, откуда уж взялась у дяди Васи Турова диковинная по тем временам немецкая овчарка? Скорее всего, он взял щенка во взводе охраны, который стоял в Полонянке, когда там работали на лесоповале пленные немцы. Говорят, солдаты иногда продавали щенков, вернее, обменивали на молоко, уже после войны. Овчарка сидела у Туровых на толстой и тяжелой цепи, и, кажется, хозяева сами побаивались ее. По крайней мере, когда Туров выходил кормить, то брал с собой ухват.
— Я ее если что — так ухватом к земле прижму, — говорил он. — Лежит, стерва, и не пикнет. Только глаза кровяные…
Подходил он к овчарке всегда бочком, выставляя протез вперед и пряча за него живую ногу. А потом с удовольствием показывал на своей деревяшке глубокие царапины и вмятины от зубов.
Туров любил, чтоб у него все было особенное, необыкновенное. Он первым в Великанах купил телевизор, хотя лет десять еще ничего, кроме туманных сполохов и треска, чудной аппарат не показывал. Конечно же, нам всем очень хотелось завести себе не дворняг-шалопаев и даже не привычных охотничьих лаек, а непременно овчарку. Матери наши как могли восставали против.
— Да лучше лишнего поросенка держать, чем эдакую зверюгу! Корма сколько надо, и держи ее — бойся, кабы не порвала. Чтоб этого Турова!.. Показал моду!
И все-таки то в одном, то в другом дворе овчарки появлялись. Конечно, уже не чистой породы, поскольку во всей округе кобеля-овчарки не было, однако внешним видом и злостью все походили на мать. К дяде Васе Турову стояла очередь за щенками, особенно когда овчарка брюхатела. Об этом мы узнавали от Турова и готовы были расшибиться, чтоб завоевать его расположение. Ходили к нему полоть в огороде, таскать воду, если зимой — отгребать снег со двора, чистить стайку и давать сено корове. Туров задавал нам урок, а сам глядел, как мы работаем, и если плохо, то даже законная очередь могла отодвинуться до следующего приплода.
Туровская овчарка за один помет приносила до семи щенков, и такого количества года за три с лихвой бы хватило на каждый двор в Великанах. Но вся беда оказывалась в том, что она щенилась и тут же сжирала весь приплод. Загодя Туров дежурил возле нее с ухватом, и когда приходил срок, бывало, ночи не спал. Однако в любом случае овчарка успевала съесть трех-четырех, пока Туров прижимал ее к земле и отнимал щенков. А через сутки он спокойно подкладывал спасенных к матери, и та вылизывала, выкармливала и обласкивала свое потомство. На это время она становилась добродушной — хоть верхом катайся — ее спускали с цепи, и вся деревья знала: если овчарка на воле, значит, ощенилась. Пока она кормила щенков, переставала нуждаться в хозяине и полностью переходила на самообеспечение. Туров рассказывал, что она чуть ли не каждый день приносит зайцев, тетеревов, а то и глухарей, да мы и сами видели несколько раз, как овчарка бежала из лесу с добычей. На худой, неудачный случай она сама где-то наедалась и кормила щенков по-волчьи — отрыжкой.
Исчезла она неожиданно. Убежала на промысел и не пришла. Туров подождал ее сутки, послушал писк голодных двухнедельных щенков и раздал их пацанам. Из этого ее последнего помета мне и достался щенок.
И только спустя полгода весной, выяснились обстоятельства гибели овчарки. Однажды, когда мы играли в чику на проталине под черемухой, Колька Смолянин сказал:
— Хотите, я вам что-то покажу?
Он привел в лес недалеко от деревни и показал вытаявшую из снега овчарку.
— Одним выстрелом на бегу срезал, — похвастался Колька. — Сечкой влепил, в самую голову.
Сечкой у нас называли рубленые гвозди, которыми стреляли из-за нехватки свинца и дроби.
Кто-то из мальчишек проболтался, Туров вызвал участкового милиционера, и Кольку потянули к ответу. Но Колька забожился, что убил овчарку нечаянно, думал, что волк на него бежит, и выстрелил. Милиционер поверил и еще пригрозил Турову штрафом за то, что он спустил с цепи такую зверюгу.
Я принес домой щенка против воли матери, но отец ему обрадовался. Наверное, оттого, что сам был слаб и немощен, любил все большое, удалое и сильное.
— Овчарка — это хорошо, — сказал он. — Вырастет — воду возить на ней будешь. Тебе интересней и матери помощь.
Щенок был вислоухий, лохматенький, но уже крупный, на толстых лапах и лишь мастью не в мать — рыжий. Выбирать не приходилось, то, что дал Туров, то и взял. Пока он ел из блюдца, мы не могли дать ему имени, гадали всей семьей, придумывали и не могли сойтись на одном. Поскольку щенок понравился отцу, то и мать подобрела к нему. Была зима, и щенка держали в избе. Он так и рос на глазах у лежащего отца, и, наверное, поэтому он раньше всех заметил, что овчарки из него не вырастет.
— Да вы поглядите! — убеждал он нас с матерью. — Это разве овчарка? Это же дворняга, каких свет не видывал. И лохматый, как басмач в папахе. Ишь, как глядит…
— Но мать у него — овчарка! — с обидой доказывал я.
— Мало ли что… А отец кто у него? То-то!
— Вырастет — увидим, — мудро сказала мать, но тоже будто бы с обидой. — Нечего раньше времени гадать…
Так и стал звать его отец Басмачом. И мы скоро привыкли к этой кличке. Других щенков овчарки приходилось с полугода сажать на цепь, поскольку в них рано, не по-щенячьи, пробуждалась злоба. А наш хоть и вырастал в теленка, однако характером, видно, удавался в своего неведомого отца. Был он каким-то бесшабашным, дурашливым и задумчивым. Чаще всего играл с котом, с курами, которые игры не принимали и с криком разлетались со двора, или начинал приставать к корове, дергал ее за хвост, за уши, когда она склонялась к яслям. Корова отмахивалась рогом и однажды чуть не зашибла. И видом своим он ничуть не походил на овчарку; мой отец как в воду смотрел. К лету Басмач оброс длинной, мягкой шерстью, так что маялся от жары и больше ходил по теневым сторонам улиц. Жалея, мать остригла его овечьими ножницами и додумалась не выбрасывать шерсть, а спрясть и связать отцу носки. У отца года за два перед смертью всегда мерзли ноги. Наверное, не хватало крови в организме или сердце работало так, что не додавливало кровь в конечности.
Посередине нашего двора стоял когда-то мощный сосновый пень, с которого тесали смолевую щепу на растопку. За долгие годы его стесали на нет, но из земли еще торчали толстые корни. Мать иногда срубала эти корни, чтобы не запинаться, но они, мертвые, снова вырастали из земли. Почему то Басмач выбрал себе это место во дворе и всегда лежал среди корней, даже зимой, в морозы или буран. Иногда он лаял на корни, принюхивался к ним и наполовину поднимал вечно болтающиеся уши. Но бывало, стоя на этом месте, он задумчиво смотрел в одну точку и цепенел. На него можно было садиться верхом, трепать за уши и даже стричь без хлопот, что мать и делала, однако вывести из оцепенения было невозможно. О чем он думал? Что происходило в его кудлатой голове?
Не помню, чтобы он когда-нибудь участвовал в собачьих драках, хотя как только начинался гон, Басмач днями не приходил домой. Его видели в Полонянке, в других ближних деревнях, но возвращался он без единой царапины. При виде собачьей стаи и тем более драки иной пес немедленно кидался в гущу боя, Басмач же только останавливался, равнодушно взирал, будто повидавший все на свете старик, и бежал себе дальше.
Однажды летом он запропал на несколько дней. И не пришел потом, а приполз среди ночи, лег на свое излюбленное место и тихо завыл. Было уже это после смерти отца.
Мать растолкала меня и послала глянуть. Я глянул и испугался. Похоже, стреляли в упор, так что шерсть на голове выгорела. Пулей повредило левый глаз, размозжило висок и порвало ухо. Я просидел рядом с Басмачом до утра, а утром дядя Федор сказал, что надо пристрелить его, чтобы пес не мучился. И мать согласилась, не в силах больше слушать его вой. Ночью я залил ему голову йодом и обвязал тряпкой, но дядя осмотрел рану и определил, что Басмач — не жилец. Я спрятался в стайке, а дядя Федор взял малопульку и подошел к собаке. Басмач потянулся к нему, радостно заскулил, словно просил скорее пристрелить. Я заткнул уши, но глаз закрыть не смог. Дядя выстрелил ему в лоб. Однако в этот миг произошло невероятное. Басмач подпрыгнул, зарычал и со всех ног помчался в огород. Он продрался сквозь ботву, перепрыгнул прясло и скрылся в лесу.
Поделиться книгой: