Ночь, ночь, ночь обволакивала город непроглядной теменью. Где-то лаяли собаки и пахло кошками. Город мирно спал.

Глава 6

ПУТЕВОДНАЯ ЗВЕЗДА

В один из весенних дней 1931 года через Немешаевск, точно по расписанию, проследовал на Москву курьерский поезд. Он приостановился не более, чем минуту и оставил на платформе молодого человека лет тридцати – в морской фуражке с белым верхом.

Когда солнце выглянуло из-за хромово-серых туч и заиграло на золоченых куполах пока еще не снесенных церквей, молодой человек вышел на Центральную площадь и устремил свой взгляд на одинокий ларек с курьезной вывеской "Пиво-водка". Рядом кучковались городские почитатели пива и водки.

Ларек обслуживал не только членов профсоюза, но и всех желающих. Это обстоятельство приятно удивило приезжего, уже приготовившегося предъявить ручной штучной работы билет члена профсоюза старгородского Учкпрофсожа. Немного помедлив, он протянул в окошко несколько монет и, дождавшись долива, получил массивную стеклянную кружку пенистого солодового напитка.

– По всей видимости, наркомат внутренней торговли не жалует это шиковое заведение своими кредитами, – заключил молодой человек, сделав небольшой глоток. – Напиток похож на мое любимое маджарское алиготэ, но только с привкусом сена. Бутлегер Тыра в своем медвежьем углу поил меня гораздо лучшим суррогатом.

Воленс-неволенс, любитель маджарского алиготэ оказался свидетелем весьма любопытного спора. Захмелевшие рабочие-ударники, торговцы антиквариатом, работники немешаевской типографии "Заря социалистической печати", интеллигент в пенсне и прочие городские активисты чесали свои языки по поводу предстоящего сноса в Москве Храма Христа Спасителя.

– Да вранье все это... – без особого жара заявил пройдоха с вытаращенными глазами, косясь на балахон молодого человека.

– Храм Спасителя сносить будут. Это же ясно как день, и понятно, как пень! – прочувственно воскликнул рабочий-ударник с красной мордой. – Это же, товарищи, решенный вопрос.

– Да поймите же вы, наконец, – звонко воскликнул интеллигент в пенсне на вздернутом носу. – Как же может быть вопрос решен, когда Храм Христа имеет пирамидальный силуэт и одинаковостью фасадов роднится с Кремлем, а значит, и с партией. – Интеллигент снял пенсне и начал протирать стекла носовым платком. – То есть снести его никак не можно. Никак не можно.

– А я согласен: снесут, – вмешался добрый толстяк с коммивояжерскими баварскими усиками. – И только эта дурацкая, как ее там... Александровская церковь останется.

– И ее, товарищи, снесут, точно вам говорю, кому она нужна? – довольно грубо простонала красная морда.

– А форма и абрис глав, – не унимался интеллигент. -Это куда? А компактность объема? Это как? Храм контрастен с Кремлем! Это что? Только он доминирует над городом и вместе с Иваном Великим создает главный силуэт столицы республики. Не снесут! Партия не допустит!

– И что это вы, гражданин, вечно выражовываетесь в нашем общесте? Напились – ведите себя прилично, – с военной отчетливостью произнес лупоглазенький гражданин, усики которого выдавали в нем красноармейца.

– Я не выражаюсь, а доказываю вам, малограмотным: будет стоять Спаситель. Будет! Что я могу сделать, если у вас сердца мохом обросли!

– Молчал бы ты в тряпочку, вшивый, а то как дам больно! – пригрозил лупоглазенький. – Товарищи, а может это контра? А?

"Сам ты контра", – подумал интеллигент, напиваясь своим пивом.

– Алкаш-выпивоха, а под интеллигента подстраивается, сказал в унисон гавканью подзаборной собаки узколобый тюфяк. -Недоносок, заткни фонтан!

Эти слова, влетевшие в голову, будто их туда вкрутили отверткой, непременуемо отразились на лице интеллигента: лицо посерело. Интеллигент забеспокоился: начал вертеть во рту палец, грызть ногти.

– Его надо под холодный душ, – залихватски сплюнула красная морда, – чтобы из него дурман вышел и побольше нашатыря, чтоб он в себя пришел.

– Из-за таких вот интеллигешек и говорят, что блестящее будущее Немешаевска осталось позади! – проталдычил идиот без лица, то есть лицо-то у него имелось, но запомнить его было невозможно, даже прожив с этим идиотом год в одной комнате.

– А я слышал, что уже приказано снести, – зевнул и одновременно окнул заскучавший брюнет с ненатуральным лицом. -Прессу читать надо. Чего тут спорить?

– Памятник царю перед храмом снесли, и Спасителя снесут, – самодовольно сообщила красная морда. – Вопрос, товарищи, решенный.

Интеллигент в пенсе молчал.

– А что же на его месте? – с неожиданной суровостью протянули красные глаза. – Что?

– А я вам говорю, что уже и артель "Монолит" создана и проект готов. "Памятник освобожденному труду" называется, отрывисто ответствовала красная морда. – Этот, как его...

– Дворец Советов, – послышалось с соседнего столика.

– Да, правильно, – согласилась красная морда. – Дворец Советов строить будут.

– А помните в том году антипасхальные и антирождественские митинги? А выступления членов Союза Воинствующих Безбожников? Как вы думаете, для чего все это? ничуть не смутившись, хихикнул только что подошедший белобрысый гражданин. – Для чего?

– Точно! – со смехом воскликнула красная морда, протягивая белобрысому лопатообразную ладонь. – Здорово, Силыч!

– Для сноса, – вставил добрый толстяк с баварскими усиками. – Не стоит и сомневаться.

– Значит снесут, – кукарекнул красноармеец. – Да и черт с ним.

– А я думаю, что вся эта антирелигиозная истерия лишь для того затеяна этими эсвэбэвцами, чтобы мы с вами здеся вместо пива сельтерскую с вишневым сиропом глушили, – неожиданно для всех прокомментировал мужчина лет сорока с брюхом хлебного агента. – Вот тогда и посмеемся.

– Это почему? – удивились коммивояжерские усики.

– Откуда я знаю? Думаю так, – пожал плечами хлебный агент.

– А вы как думаете? – прохрюкала красная морда, обращаясь к интеллигенту, собравшемуся уходить.

– Спросите у Антипина, – огрызнулся спрошенный, сверкнув пенсне.

– А что тут говорить? По газетам известно, что идет реконструкция Москвы, – великодушно ответил за очкарика гражданин средних лет с фараонской бородкой, по всей видимости, работавший гардеробщиком в "Немправде". – Сами знаете... Что было сделано из Тверской? Улица Горького. А из Предтеченского переулка? Большевистский. Значит, и из Спасителя Дворец Советов сотворят.

– А где, я вас спрашиваю, Сухарева башня и Красные ворота? – возмутился собутыльник фараонской бородки гражданин в очках с фининспекторским личиком. – Где? В сортире. Там же и церковь Успения и собор Казанский. Снесли, а строить ни черта не хотят. Так же и Спасителя снесут, а на его месте – шиш! А вы все на свой салтык талдычите: снесут, снесут. Снесут – да! А построят – шиш с перцем!

– И я говорю, что дворец не построят, – не унимались вытаращенные глаза.

– Шиш там построят, – закрывая лицо руками, пробубнил фининспектор. – Это на три аршина в землю видно.

– Не шиш, а дворец, – послышалось откуда-то сбоку. -Монумент.

"Какая осведомленность о столице. Для такого захолустья это не просто гениально, а конгениально!" – подумал молодой человек в балахоне, а вслух подзудил:

– Памятник вождю пролетариата на месте Храма поставят!

Эта фраза усилила страсти. Но молодой человек вместо того, чтобы окунуться в бурлящий спор, отошел от захмелевших эрудитов подальше. Он оказался в обществе человека с побитым лицом. Через минуту из его горла вырвалось невольное удивление:

– Вы что, на похоронах были? На вас смотреть тошно!

– Я потерял, гражданин, партийный билет, – проговорила побитая физиономия.

– Тоже мне! Нашли, над чем слезы лить.

Тут молодой человек действительно услышал жалкие всхлипывания.

– Да... положение. Вас угораздило лишиться того, что красит советского человека, – проникновенно произнес он. – Я вас понимаю. – Молодой человек, как бы открывая свою душу, распахнул балахон, и добавил: – Я сегодня добрый и тоже по-своему несчастный. Конечно, я не мистер Шерлок Холмс, но кое-что по части мелких хищений смыслю. Применительно, конечно, к Советской России.

Партиец поднял подбородок и сверкнул глазами.

– Вы сотрудник ОГПУ?

– Я что, по-вашему, похож на чекиста? – вопросом на вопрос ответил приезжий.

– Нет, но я... – замялся побитый, а про себя подумал: "Значит, жулик".

– Я не чекист, товарищ потерпевший.

– Вы, правда, можете мне помочь?

– Слово "помочь" отсутствует в многотомном словаре Остапа Бендера. Вы можете называть меня Остапом Ибрагимовичем. Но я, пожалуй, внесу его в свой словарь: глядя на вас, можно умереть от сострадания.

– Я был бы вам очень признателен. Ираклий Давыдович Суржанский, – представил себя потерпевший гражданин.

– Суржанский? Да вас можно сажать только за вашу фамилию! Об имени и отчестве я вообще молчу... Но это не столь важно. Где вы последний раз его видели?

– Кого?

– Партбилет, конечно. Ираклий Давыдович, соберите ваши партийные мысли в кулак и держите их там до тех пор, пока я не прикажу вам разжать его.

– Да-да! Я все понял, товарищ Бендер. Последний раз партбилет находился у меня в бумажнике.

Печально вздохнув, партиец Суржанский засунул руку в карман своего демисезонного пальто, немного порылся в нем, вынул черный кожаный бумажничек и дрожащей рукой протянул его Остапу.

– Вот в этом...

Остап, бубня себе под нос "пальто с кошельком в кармане и ключ от квартиры, где деньги лежат...", взял бумажник и, бесцеремонно порывшись в нем, вынул две ржавые булавки, пять рублей мелочью и двести рублей купюрами. Спрятав деньги в свой карман, Остап засунул булавки и мелочь назад, искусственно зевнул и вернул бумажник Суржанскому.

Партиец выразил одной половинкой лица исступление, а другой огорчение.

– Вы взяли двести рублей!

– Таковы расценки сыскной конторы "Бендер без К"!

– Но...

– Катастрофически интересно! – быстро меняя тему диалога, сказал Остап голосом городового. – Сразу видно, что здесь замешаны как раз те самые вилы, которыми пишут по воде!

Поэтому вопросов больше не имею.

И тут же спросил:

– Вы что же, всегда носите эту вещь с собой?

– Да, – отозвался Ираклий Давыдович, еще держа в руке отощавший кошелек.

– Так вы работаете в исполкоме? И там тоже бумажник всегда был при вас?

– Да, я его из пальто перекладываю в пиджак.

– Значит не там... Вы кого-нибудь подозреваете в краже? – В краже? – удивился Суржанский.

– В краже, в краже. А в чем же еще?

– Неужели вы думаете, что партбилет могли выкрасть?

– Именно.

– Но для чего? И кто? Кому это надо? С какой целью? Может, враги партии?

– Цели у людей бывают разные. У вас, кроме врагов партии, есть другие враги?

– Как вам сказать...

– Как есть.

– Один враг, если можно так сказать, появился недавно. Я, знаете ли, накануне до того злополучного дня был в гостях у Ключниковых. Они меня сами, сволочи, пригласили. А потом Александра Станиславовна набила мне морду. Фонарь поставила. Представляете? Какие же они гады!

– Ключниковы?

– Они... Этот нэпман пустил по ветру все мое состояние. Я имею в виду двадцать тысяч. Сейчас этот гад собирает барыши. Вот это шинок – собственность его акционерного общества. А я только и имею одно право – выпить здесь кружку пивка.

– Что вы говорите?! – с фальшивой ноткой возмущения в голосе воскликнул Остап. – Так этим ларьком владеет ваш Ключников?

– И не только этим. Под ним практически все питейные заведения Немешаевска.

– Это очень хорошо и как раз то, что мне нужно. Акционерное общество, говорите?

– Да. "Карт-бланш" называется.

– Конгениально. "Карт-бланш" и император-кооператор! Зачем же вы пришли к чете этих "Карт-бланшей"?

– Они меня сами пригласили, товарищ Бендер, я не мог отказаться. Я пришел. А они мне морду...

– То есть, вы получаете удовольствие, делая то, что вам не нравится? Вы что, идиот?

Ираклий Давыдович не смутился. Он всем туловищем подался вперед, придвинулся вплотную к Остапу и, приставив губы к его уху, зашептал:

– Я знаю, как этот тип стал владельцем "Карт-бланша"... Ключников, едят его мухи, весь город к рукам прибрал. Весь город, товарищ Бендер. Это я вам говорю, как Ответ-работник исполкома. Я ему сам во всем помогал.

– Понимаю. Получаете взятки. Тесните честных людей. Награждаете негодяев. – Остап поднял палец. – Статья сто четырнадцатая. До трех лет.

И он изобразил на пальцах небо в клеточку.

– Не шутите так, товарищ Бендер, – не отходя от Остапа, прошептал Суржанский. – Он очень богат. Очень. Весь город, стервец, к рукам своим нэпмановским прибрал...

Внутри у Ираклия Давыдовича кипела тайная злоба, а зависть без жалости терзала его партийное сердце. Остапу даже показалось, что этот партоша вот-вот лопнет от мести.