– А вот в лавке был.

– Что делали?

– Как всегда зашел, постоял в очереди и купил полкило "Краковской".

– Угу. Это очень важно. И что дальше?

Ираклий Давыдович насупился.

– Понимаете, в среду утром, вы помните, тогда еще снег шел...

– Да, я помню. – ...он был. Так?

– Так. А в четверг днем вы были в горкоме. Так?

– Так, – обрадовался Ираклий Давыдович хорошей осведомленности следователя.

Альберт Карлович легко плюнул на кончик указательного пальца и, когда Суржанский открыл рот с целью говорить дальше, окурок с противным шипением погас.

– Я, как вы знаете, работаю в исполкоме, – продолжал Суржанский, обливаясь потом. – Но вот когда я пришел в горком, его уже, мне кажется, не было...

– А вы мне свидетельствовали, что в горкоме он был!

– Нет, это я сам был в горкоме...

– Вы не волнуйтесь, – ласково сказал капитан. – Потом вы ехали в трамвае, зашли в продуктовую лавку, постояли в очереди... полкило "Краковской"... Ну? Тогда был?

– Нет, не был.

– Ну знаете, товарищ Суржанский, – беспокойно произнес Ишаченко голосом одного из членов губревтрибунала. – "Был не был"... Он что, приятель ваш или кто?..

Ираклий Давыдович умоляюще посмотрел на того, кому он вверял свою судьбу.

Альберт Карлович поправил на себе гимнастерку.

– Приказываю: успокоиться, раз, все сначала и помедленнее, два, без повторов, три, изъясняться удовлетворительнее, четыре!

– А как же тогда сначала и без повторов?

– Без глупых вопросов, пять. Итак, я вас очень внимательно слушаю.

– Если говорить честно и откровенно... понимаете, в среду вечером...

– Утром.

Партиец прикусил зубами нижнюю губу и слегка понурился.

– Да, утром, вы пом...

– Да я помню: тогда шел снег. – ...он был.

Ишаченко погладил свои красноармейские усики, почесал затылок и откинулся на высокую спинку кресла. Наступившая минута молчания показалась Ираклию Давыдовичу вечностью. Колючие глаза старшего следователя говорили: "Вам что, морду набить или так сознаетесь?" Резиновые кулаки, покоившиеся на столешнице подтверждали, что глаза не врут и не шутят. Ужасно ненавидел товарищ Суржанский жизненные ситуации, в которых ему били морду. Последний раз это случилось в гостях у Ключниковых. Отметина еще красовалась на его честном партийном лице. Добавки Ираклий Давыдович не хотел. И тогда он невероятным усилием воли запустил в душе некий механизм: пришли в движение мозговые извилины, кровь бешено понеслась по аорте – еще мгновение и... – Я потерял партийный билет.

...В кабинете старшего следователя по особо важным делам прогремел взрыв. Бронзовый бюст Железного Феликса развернулся на своем постаменте и сурово сдвинул брови. Чекистский плакат в кабинете Ишаченко дал крен. Задребезжали мутные оконные стекла. Стояк вешалки подпрыгнул на месте, а за дверью тетя Паша выронила из рук швабру. Только несгораемый шкаф остался невозмутим, а со стороны орехового шкафа в наступившей умопомрачительной тишине слышался шелест падающей бумаги.

Если бы сейчас ответ-работнику исполкома товарищу Суржанскому сообщили, что Земля сошла с орбиты и врезалась в толстый шар Солнца, он сказал бы: "Ну и что? И не такое бывает! А вот я..." Было страшно. Серый в крапинку пол уходил из-под ног. Ужас заморозил сознание первого немешаевского беспартбилетника и вырвал из его партийной души... истерический смех. Смех был сильный, хриплый.

– Ах, ты еще и ржать, контра?! – дошло до помутненного сознания Ираклия Давыдовича.

Смех прекратился так же вдруг, как и начался. Вырвавшийся было ужас возвратился, как джин, вовнутрь.

– Я же сам пришел, сам, понимаете? – проговорил Ираклий Давыдович, дрожа всем телом. – Какая же я контра? Понимаете, в среду утром...

Тут из кармана следователя свободной птахой выпорхнула фига.

– Это я уже слышал! – вспыхнул капитан. – А ну молчать! А может ты не просто контра, – предположил он, – а притаившийся враг народа? Или того хуже – наймит Антанты? А? Вот где надо разобраться... И хорошенько надо разобраться.

– Вы же помните, – захлебываясь в страхе, прошептал Ираклий Давыдович, – тогда еще снег шел. Ведь так? Так.

– А ну – молчать! – крикнул чекист так, что в жилах у наймита Антанты застыла кровь. – Хватит мне тут!..

Из возникшей возле орехового шкафа бумажной кучи он взял листок с надписью: "Протокол допроса".

– Ну, сволота контрреволюционная, начнем. Фамилия?

Альберт Карлович вновь закурил, а Ираклия Давыдовича передернуло. Он попробовал приоткрыть дрожащий рот, но губы были, словно приклеенные и вместо того, чтобы дать волю рашпильному языку, держали его в неволе. Уши заложило и они начали еле заметно вращаться.

– Фамилия, – громко повторил грозный следователь.

– Суржанский я... – губы неожиданно расклеились и так же быстро сомкнулись.

– Созна-аешься! – с уверенностью прошипел следователь. – Не такие кололись. Имя, отчество.

– Ираклий Давыдович, – выдавили побледневшие губы. Партийная совесть поджала хвост и предательски безмолствовала.

– Социальное положение?

Пошла стандартная процедура допроса, общая для всех округов страны с территориально-милицейскими формированиями. Гражданин Суржанский быстро освоился и отвечал на вопросы следователя более уверенно. Простые человеческие чувства вновь соединились с партответственной душой, насквозь пропитанной последними решениями немешаевского партактива.

Дойдя до "Есть ли родственники за границей?", следователь отложил в сторону ручку. "А к чему все эти формальности? подумал он. – Все равно этот тип – участник меньшевистского заговора. Очень кстати..." – Слушай сюда, контра, – сказал он. – Если ты мне сейчас не скажешь, кому, когда, где, при каких обстоятельствах и за сколько продал самое святое, что тебе доверила партия, я из-под твоей вражьей шкуры все повытаскиваю и твоим дружкам, антантским собакам, скормлю. Ты понял, ишак подорванный? Ираклий Давыдович покорно кивнул и изобразил на своем лице полное понимание.

– Кому, оленевод твою мать, партийный билет продал? еще раз спросил следователь и, достав из кобуры револьвер системы Смит и Вессон, почесал им затылок.

– Клянусь честью, я не продавал! Я не продавал, гражданин следователь, слово коммуниста... Понимаете, в среду утром, вы помните, тогда еще снег шел, такой большой снег, мокрый, билет у меня был. Я помню, был. Ведь так? Так.

– Ты что мне тут горбатого к стенке лепишь?

– Я не леплю, товарищ следователь.

– Как же не лепишь, когда лепишь?

– Понимаете, в среду утром...

– Нет, этот оленевод меня запарил! – ...вы помните, тогда еще снег шел, такой большой снег, мокрый...

– Видимо ты, волчина контрреволюционная, так ничего и не понял. Ну что ж, придется чистить харю!

С этими словами и прыгающей ядовитой усмешкой на лице Альберт Карлович буквально вылетел из-за стола и приземлился рядом с телом контрреволюционной волчины. Тут он вытащил из кобуры револьвер, крутанул пару раз вокруг пальца и начал трясти оружием перед потной физиономией Суржанского.

"Будет бить!" – сообразил Ираклий Давыдович и зажмурил глаза.

Но обстоятельства сложились так, что в тот самый момент, когда резиновый кулак капитана Ишаченко размахнулся для стимулирующего удара, дверь кабинета отворилась и на пороге, с папиросой в зубах, картинно появился выбритый начальник немешаевского ОГПУ товарищ Свистопляскин. Несмотря на то, что фамилия у начальника была дворницкая, его очки с серебрянными оглоблями, сидели на весьма интеллигентных ушах. Весь его вид как бы говорил: "Я ни разу в жизни не бил человека. А те, кого бил, ну разве это были люди?" – Ты подготовил докладную записку? – спросил начальник управления.

Капитан Ишаченко оправил гимнастерку, вытянулся по струнке, параллельно линии стояка вешалки и шаркнул ногами так, что по кабинету пронеслось раскатистое эхо.

– Никак нет, Роман Брониславович, я...

– Пора бы уже заканчивать, Альберт. – Начальник управления затянулся папироской. – Сам понимаешь, с этими кооперативщиками пора кончать. А чего тянуть? Дело ясное... Что тут у тебя? Товарищ Суржанский, вы к нам?

– Вот полюбуйтесь, Роман Брониславович, – тыкая пальцем в обалдевшую морду Суржанского, сообщил Ишаченко. – Вражина. Продал Антанте билет партийный.

– Так, так, – сдвигая на лоб очки, удивленно пробормотал Роман Брониславович и, сделав небольшую паузу, добавил с радостным вздохом: – Эхва! Очередную, значит, контрреволюционную сволочь поймали. И когда ж вы, гады, успокоитесь? А? Ведь бесполезно же. Бесполезно. Сколько вас в СЛОН, на Вишеру поотправляли... Ан нет, все равно лезут, вредят.

– Так точно, товарищ начальник, вредят, – вздохнув, сказал капитан. – Факт на лицо!

– Очень мило! Нормальный ход! – скрипуче тявкнул начальник. – Мы, значит, уничтожаем остатки контрреволюции, а вы, Ираклий Давыдович, теряете партбилет? Очень мило! Нормальный ход!

Ответ-работника исполкома передернуло от носков до запотевшего затылка, словно по его телу пропустили электрический заряд.

– Товарищи, я же ведь сам пришел, сам, – взмолился партиец, – вы поймите, что в среду ут...

Но окриком "Засохни, плесень!" Альберт Карлович не дал ему договорить. Повернувшись к начальнику управления, капитан подробно изложил результаты проведенного им дознания.

Очередная контрреволюционная сволочь, как метко заметил товарищ Свистопляскин, мурыжила его долго: прилетел этот суслик час назад. Но кое-что выяснить удалось. Да, пришел этот тип сам, еще бы ему не прийти. Органы все равно бы вычислили. И не таких вычисляли. Да, работает, точнее, работал в исполкоме. Да, потерял партбилет между продуктовой лавкой и трамваем, или наоборот. Точных сведений он не дает. В горкоме партии билет был. И в среду утром, когда шел снег, был. И вообще, этот Суржанский – подозрительная личность, так как толком ничего сказать не может. Контра, она и в Африке контра. И вот уже битый час он капает на мозги органам. Признаваться не желает. Показания дает путанные. Объясняет сумбурно. А сам пришел тоже неплохо. И итог ясен: этот оленевод, его мать, ни в какие ворота не лезет...

– Постой, постой. – Свистопляскин самодовольно улыбнулся. – Тут с кондачка решать не стоит... Правильно говоришь, что контра, она и в Африке контра. Тут попахивает контрреволюционной гарью. Не иначе. – Роман Брониславович спокойно подошел к беспартбилетнику и жадно вдохнул воздух. -Точно, – убедился он, – несет контрой. В общем так, Альберт, бросай насосолопаточный мусор к чертям собачьим и занимайся только этим вот субчиком. Тут пахнет контрой, точно тебе говорю.

– Есть! – отрапортовал Ишаченко с мужественным видом пролетарского пожарника, поливающего из брандспойта полыхающее пламя контрреволюции.

Начальник управления направился к выходу и, не оборачиваясь, голосом судьи, выносящего смертный приговор, заключил:

– Точно! от этого эхинококка контрой прет! с кондачка решать не стоит! так, что действуй. Действуй, но помни: что сила следователя – в его спокойствии, то есть руки распускай, но в меру. Понимать надо!

Следователь Ишаченко спокойно подошел к столу, включил штепсельную лампу и направил ее свет прямо в контрреволюционную морду Ираклия Давыдовича. От потока жгучих лучей Ираклий Давыдович зажмурился, порылся в своем кармане, достал из него носовой платок, высморкался, во всю силу напряг блестящий от пота лоб, с коровьей преданностью взглянул в темноту, где, как ему казалось, смутно виднелись добрые глаза следователя. Но владелец этих глаз не оценил коровьей преданности и, подойдя к контре, нанес свой коронный справедливый удар.

На средневековой итальянской гравюре появились новые подробности. Ираклий Давыдович взвыл, и коровья преданность быстро сменилась собачьим страхом.

Второй удар был похож на первый, но коронным не был.

– Ноги с корнем вырву, контра! – пообещал следователь. – Кому продал святыню нашей партии? Я же все знаю, факт налицо!

– Я...

– А ну-ка, стаканила, высовывай свое жало! Где билет?

– Я...

– Билет, спрашиваю, где?

– Я...

– Базар фильтруй, контрик! Кому продал святыню?

Контра хрипела, как загнанный конь.

– Товарищ следователь, я не виноват, понимаете, в среду утром...

– Когда шел снег... – ехидничал Ишаченко, поигрывая пальцами. – Ты мне тут горбатого не лепи. Где билет?

Убитая горем контра продолжала яростно хрипеть. Губы дрожали, как у мальчика-гимназиста перед отдиранием розгами.

– Ты хоть понимаешь, эфиоп твою мать, во что ты ввязался? Страна доверила тебе ответственный пост. А ты предал и страну, и пост, и народ и партию едино!...

– Я...

– И это в то время, когда недремлющее око империализма старается задушить своим игом советскую республику. Но страна отвечает социалистическим наступлением по всем фронтам: на острие культурной революции и индустриализации вступают в строй Кузнецкий и Магнитогорский металлургические комбинаты, челябинский завод ферросплавов. Как можно потерять партийный билет в такое время? А? Я вас спрашиваю?

– Я...

– Партийный билет – это не какая-нибудь ерунда. Партбилет – это лицо партийца, это честь партийца, и я бы добавил, это совесть партийца. А вы? Заладили: "Между трамваем и лавкой, между лавкой и трамваем!" Вы потеряли не просто книжку, гражданин Суржанский. Потеря партбилета – это потеря партийной чести! Это плевок в рабоче-крестьянские завоевания. Партия этого не прощает. И не ждите пощады. Вы плюнули на рабочий класс. А как можно плевать на рабочий класс, когда благодаря этому самому рабочему классу от Москвы до Чукотки и от Остеко-Вогульска до Москвы звучат позывные Коминтерна. Пролетарский голос звучит по всему миру. А тут и мировая революция на подходе... Потерять партийный билет! Да как же это возможно? А? В гражданской войне трудящиеся PСФСP разгромили войска белогвардейцев и интервентов, а вы спустя десятилетие заявляете партии, что потеряли партийный билет. Это как же понимать, товарищ... тьфу, какой вы нам теперь товарищ? здесь лекторский запал у Альберта Карловича подошел к концу. -На! – капитан выставил подследственному довольно ядреный кукиш. – Контра ты – и все тут! Слухай сюды, фраер занюханный! – капитан поманил пальцем. – Сюды, сказал! Ты что тут варежку разинул? Ты у меня тут под двадцать восьмым номером! Понял? Кому, контрик, партийный билет загнал?

Контрик сидел, как вкопанный. Лица на нем давно не было. – Я вас спрашиваю, гражданин, – повторил свой вопрос Ишаченко. – Вы кому билет загнали партийный? Вам что, опять морду бить?

– Нет, нет. Да, я виноват. Но товарищ... гражданин... Нельзя же так. Ведь нельзя же ведь так... Вы же помните: тогда еще снег шел. Ведь так? Так.

– Ну, пес смердячий, ты меня вывел...

Так и не мог ничего толком сказать Ответ-работник исполкома Ираклий Давыдович Суржанский. Из его кровоточащих губ, правда, иногда вырывался привычный для него рефрен, впоследствии ставший знаменитым: "Ведь так? Так". Но и его жалкое хлюпанье ровно в час ночи полностью разбилось о придирчивую натуру капитана Ишаченко. Бил капитан контру долго и больно, вкладывая в свои удары вековую ненависть пролетария к паразитирующему классу.

В ту зловещую и туманную ночь, когда начальник немешаевского ОГПУ, стоя на коленях и простирая вперед руки, давал очередной обет верности своей супруге Глафире Афиногеновне, подследственный Суржанский был с миром отпущен домой. Перед этим, капитан Ишаченко, рассудивший, что с кондачка решать не надо, а на ловца и зверь бежит, держал контру за плечи и, прежде чем вытолкнуть из кабинета, взял с нее клятву: найти где угодно заветную красную книжку и вернуться в управление через неделю.

И было так: в три часа ночи раскачивающееся тело Ираклия Давыдовича тяжело двигалось, временами надолго прилипая к обветшалым постройкам проспекта Диктатуры пролетариата. В скором времени оно скрылось в тупике Социалистической мечты и через полчаса вынырнуло из темноты подворотни на Центральную площадь. Уткнувшись в постамент памятника основоположнику научного коммунизма, Ираклий Давыдович, наконец, очнулся от нежнейшего тет-а-тет со следователем Ишаченко, возвел на бронзового Маркса глаза, полные слез, и пробубнил: "Нелюди!" Через час партиец доковылял до Студенческого переулка. Горели окна студенческого общежития немешаевского техникума. Слышался гитарный перезвон. Студенты асфальтно-топтального факультета резвились вовсю. Они щипали гитарные струны и медными голосами затягивали "Песню о ветре" из репертуара самодеятельного рабочего коллектива "Синяя блуза":

По-чешски чешет, по-польски плачет, Казачьим свистом по степи скачет И строем бьет из московских дверей От самой тайги до британских морей...

Справа от кровоточащей ссадины, поставленной капитаном Ишаченко красовался бревенчатый домик с покосившимся фундаментом и неуклюжими наружными ставнями. Это было жилище Суржанского. Ираклий Давыдович, помедлив секунду у ворот, нырнул во двор. Через пять минут он уже спал тяжелым сном несчастного человека, которому ужасно не повезло в жизни.

Тем временем сквозь сверхмощное студенческое "У-p-p-а!" и декларативное "Так пусть же Красная сжимает властно..." иногда было слышно, как стучали плоские кровли, колыхались латаные крыши домов, раскачивались ветхие заборы. Ветер бился о тротуар Студенческого переулка, яростно сражался с остроносыми сосульками, и они, побежденные, с сухим треском падали на землю.