Но самое главное — основа будущего благосостояния — сияющие заводские корпуса на холмах за городом (вот уже и город обрисовался, и холмы возросли). И на новом основании (бетонную надолбу советских времён с названием села — снесём!) строгие, исполненные достоинства буквы: АОЗТ «Одуванчик»! Хотя нет, одуванчик — это несерьёзно, сегодня он цветёт, а завтра дунул — и нет его. АОЗТ «Солнечный цветок» — тоже не годится, невежды будут думать, что здесь подсолнечное масло производят... «Солнцедар» — совсем бы хорошо, но, кажется, что-то подобное уже было. Ну же, смелее! смелее! АОЗТ «Глоток солнца» — вот оно!

В заводских корпусах одуванчиковый сок перерабатывается в благороднейший напиток — как там у американца?.. — «пойманное и закупоренное в бутылки лето, мягко мерцающее, словно раскрывающиеся на заре цветы». В отделе сбыта толпятся экспортёры, размахивают заявками, вперебой выдвигают самые выгодные предложения. В очередь, господа, в очередь! И помните, что прежде всего мы патриоты — не менее двадцати процентов продукции пойдёт на внутренний рынок.

На валютных вливаниях возрастёт благосостояние сельчан, улучшится быт, расцветёт культура и наступит всеобщее благорастворение воздухов. А у истоков грядущего счастья будет стоять он, Пётр Петрович Иванов, — неприметный человек с простым именем и фамилией — спаситель Отечества!

О заслугах писателя Рэя Бредбери и механизатора Серёги Куликова забывалось как бы само собой.

Впрочем, мечты мечтами; если они правильные, то мечтать у нас никому не возбраняется, но настоящий руководитель отличается от обычного человека тем, что правильные мечты правильно воплощает в жизнь.

Было собрано внеочередное собрание акционеров, которое заслушало доклад Петра Иванова. К собранию Иванов готовился серьёзно и начал прямиком с цитаты: «Ведь простой цветок, можно сказать, сорная трава, никто её и не замечает, а мы уважаем, считаем: одуванчик — благородное растение».

Сельчане выслушали речь молча, как сотни лет подряд выслушивали тысячи речей. Хочет барин новые порядки вводить — пусть его, лишь бы всё оставалось по-старому. Кто поактивнее — освоили «бредберёвку» самостоятельно, а остальным было до фени. Предложения Иванова утвердили и разошлись по домам.

На последние оставшиеся на счетах деньги были куплены бродильные чаны и старый винный пресс. Потом всё это заменится хромированным импортным оборудованием, а пока начинать нужно с малого.

Пробная партия вина, названного «Глоток солнца», была вручную разлита по пивным бутылкам. Этикетки, отпечатанные на цветном принтере, Иванов заказал за свой счёт, поскольку акционерное общество стояло на грани финансового краха, а если быть честным, то и за гранью.

С образцами продукции Пётр Петрович отправился на переговоры с представителями торговли. Тут-то и оказалось, что вино — это не нитратная морковь, на производство винной продукции требуются специальные разрешения и существуют особые ТУ и ГОСТы. Видали мы эти ГОСТы! — что ни бутылка, то палёная ацетоновка. О прочей продукции можно и вовсе не говорить: в каждом ларьке выставлена говяжья тушёнка из гороха и крабовые палочки, при изготовлении которых не пострадал ни один краб. А тут настоящий экологически чистый продукт с занитрованных совхозных полей! Бюрократы, начётчики!.. Им бы радоваться, что появился отечественный производитель, а они толкуют об экспертизе и прочей ерунде!

Пётр Петрович кинулся к экспертам, но и здесь потерпел полное фиаско.

— Вы полагаете, я стану пробовать эту вашу... продукцию? — брезгливо поджав губы, спросил известный дегустатор. — От неё за версту несёт пивными дрожжами.

— Народ хвалит, — настаивал Иванов.

— Наш народ издавна приучен хвалить всякое дерьмо, — отрезал спец.

И это называется свобода предпринимательства, торжество демократии, поддержка частной инициативы! А дегустатор — тоже хорош! — отфутболил, да ещё так издевательски... За эти бы слова да в былые времена укатали бы его в такие места, куда марочных вин и по календарным праздникам не завозят! Тоже мне, аристократ духа... хамьё, быдло!

В таком раздрае чувств Пётр Петрович вернулся в родное АОЗТ.

Впрочем, сдаваться он не собирался. У погибающего института был задёшево приобретён перегонный куб, в котором учёная братия дистиллировала воду, и не нашедший сбыта «Глоток солнца» был перегнан на «бредберёвку».

Тут уж всякий понимал, что с таким изделием на рынке в открытую появляться не следует. Если уж невинное винишко встретило столь грубый отпор, то что говорить о шестидесятипроцентной «бредберёвке»? От неё и впрямь по жилам начинало бежать жаркое лето, она благоухала цветами ушедшего июня, сивухой и свежескошенной травой. Есть ли для русского нюха более притягательные ароматы? Во всяком случае, для «бредберёвки» потребитель нашёлся немедленно.

Приезжали днём и ночью, на легковушках, грузовиках и тракторах; брали по десять бутылок и по двести ящиков. Оптовым покупателям была скидка, и все оставались довольны. Деньги пошли рекой, как в те времена, когда на мясокомбинат сбрасывалось совхозное стадо. Вот только корм оказался не в коня. Почему-то не строились коттеджи, не разбивались вишнёвые сады и не воздвигались на отсутствующих холмах блещущие стеклом и нержавейкой корпуса завода. Вся работа производилась на изношенном винном прессе и стареньком перегонном кубе. Лица сельчан серели с каждым годом, и никто не заводил речей о памятнике человеку, заложившему основу деревенского благополучия. Одни лишь одуванчики цвели, как и прежде.

Сам Пётр Петрович понимал, что развёрнутый бизнес не вполне одобряем и, случись что, отвечать ему, и на этот раз не удастся отделаться переводом на сельское хозяйство. Поэтому, скопив достаточное количество зелёных, как одуванчиковая ботва, баксов, Иванов бросил налаженное дело и навсегда уехал на историческую родину, в солнечный город с многозначительным названием Винница.

Когда полгода спустя ОМОН разорял АОЗТ «Глоток солнца», Петра Петровича никто даже особо не искал. Мало ли в Бразилии донов Педров? — пропал, ну и чёрт с ним.

А вот деревня осталась на прежнем месте, хотя и в ухудшившемся варианте. Местный промысел омоновцы потрепали, но совсем изничтожить не смогли. Сломали прохудившийся перегонный куб, вылили в навозную яму запас недобродившего сока, составили дюжину актов и уехали, не тронув даже пресс, который сочли слесарным оборудованием. Были бы наши края винодельческими, никто бы подобной ошибки не допустил.

Захилевший бизнес взял в нетвёрдые руки Серёга Куликов. Как и прежде, механизаторы с первых июньских дней косили одуванчики, старый пресс, пыхтя и пачкая продукцию машинным маслом, выдавливал сок, который немедля разбирался по домам. Добытчики не забыли, как двадцать тонн недобродившего полуфабриката было вылито в навоз. Поэтому теперь сок дохаживал в подсобных хозяйствах и перегонялся на подручном оборудовании, так что «бредберёвка» оказывалась всевозможных сортов и самого разного качества. Большая часть продукта потреблялась на месте, но и на сторону уходили сотни декалитров.

В деле благоустройства родного селения Серёга Куликов преуспел не слишком сильно, лишь однажды по пьяни вспомнив былую профессию сварщика, вырезал из прохудившегося бродильного бака железные буквы и переименовал село в Бредберёво. Название прижилось, и теперь даже старожилы не вдруг вспомнят, а как же называлась центральная усадьба совхоза-миллионера.

Впрочем, поцарствовал Серёга недолго, всё по той же пьяни вздумал как-то показать удаль: перепрыгнуть, сиганув из чердачного окна полуразрушенного коровника, через навозную яму, ту самую, от которой до сих пор, говорят, тянет вылитой брагой. Прыжок новоявленного Буслаева оказался неудачным, и Серёга утонул в навозной жиже.

Теперь в селе не осталось никого из тех, кто стоял у истоков бредбериводства, и наступил период полной анархии. Одна только сауна, на которую наложила хозяйственную лапу бывшая телятница Антонина, продолжала функционировать, и знатоки на иномарках заезжали к телятнице попотеть с молоденькими придорожными тёлками.

Могут сказать, что история села Бредберёво нетипична для нашей действительности. В целом по стране — да, нетипична. Но для сёл, лежащих в опасной близости от мегаполисов, увы, это их общая судьба. Цивилизация развращает тех, кто находится неподалёку, но сам вкушал её плоды только по телевизору.

Вот в это село и въехали на своём катке любопытствующие путешественники. Первым делом подкатили к магазину. Всякий странствующий и путешествующий знает, что именно в сельмаге проще всего узнать новости. К тому же достаточно удалиться от большой дороги хоть на полкилометра, как цены в магазине становятся божескими, а очереди пропадают. Однако здесь их встретила волнующаяся толпа. Люди стояли плечом к плечу, нипочём не желая упустить своей очереди. Голоса звучали резко и требовательно:

— Куда прёшь? Тебя тут не стояло!

— Больше двух в одни руки не давайте!

Пахнуло родным и застойным. Советский человек настолько привык стоять в очередях, что уже не мыслит себя без них и страдает, видя изобилие продуктов при отсутствии толпы. Случается, пенсионерка, явившись в Сбербанк к окошечку для коммунальных платежей и обнаружив, что очереди почему-то нет, поворачивается и уходит:

— Что?! И постоять негде? И с людьми не поговорить? Да я и платить тогда не стану!

Богородица, как и следует человеку не от мира сего, застыл в дверях, а Юра немедля ввинтился в толпу с извечным вопросом:

— Что дают?

— Дрожжи привезли, хлебопекарные, — ответили ему. — По килограмму расфасованы.

— А!.. — сразу потеряв интерес, протянул Юра. — Манёк, пошли отсюда.

Есть в русском человеке странная и необъяснимая стеснительность. Кажется, что проще подойти к первому попавшемуся человеку и спросить: почему у вас косят в неурочное время? Так ведь нет, непременно нужно изобрести обходной манёвр, словно ты не человек, а законспирированный Штирлиц. Должно быть, играет роль изначальная виноватость всех и каждого перед всесильной властью. На прямо поставленный вопрос, поди, и ответа прямого не получишь. Нужно совсем потерять представление о самосохранении, чтобы на прямой вопрос прямо и отвечать. Углядев выскочившую из магазина девчонку, Юра и Богородица направились к ней. Девчонка тащила батон и две килограммовые пачки дрожжей.

Ясно, что для себя такое не покупается, наверняка родители послали. Хлебопекарные дрожжи, — значит, хлеб печь собираются. А батон велели купить в качестве образца. — Папа твой где? — спросил Юра. Предполагалось, что девчонка ответит, что папа в поле косит, и тогда будет удобно спросить, а чего это сенокос у вас раньше общепринятого начался. Девчонка, однако, доказала, что родительские комплексы чужды ей напрочь. Она махнула пластиковым мешком в сторону дома и произнесла как само собой разумеющееся: — Вон за домом, трактором самогонку гонит. Гнать трактором самогон — термин незнакомый и многовариантный. Теперь путешественников было бы и за волосы не оттащить от жгучей тайны. — Пошли, зайдём, — сказал Юра,и Богородица, позабыв на время о всеведении, тоже пошёл полюбопытствовать.

Прежде всего, за домом действительно обнаружился трактор. Обычная дэтэшка, давно отъездившая свой ресурс и замызганная до неузнаваемости. Очевидно, когда растаскивали совхоз, бывший механизатор явочным порядком прихватизировал общественное имущество, а прочие забыли или не захотели остановить самовольщика. Трактор стоял вплотную у стены и тарахтел на холостых оборотах. Владелец лежал на расстеленной телогрейке и созерцал по-июньски синее небо.

— Здравствуйте, — сказал Юра.

— Приветик! — как старому знакомому обрадовался тракторист. — Вы по обмену опытом или покупатели?

— Можно сказать, что по обмену, — обмениваться опытом Юра был готов всегда.

— Смотрите, — кивнул хозяин на трактор. Встать он поленился, видимо, полагая, что опыта приехавшие могут набраться и сами.

Смотреть было особенно нечего. Трактор как трактор, кран слива воды на радиаторе открыт, и в подставленную бутылку капает прозрачная жидкость. — Что-то я не врубаюсь, — сказал Юра. — Чего врубаться-то? Ты же не мумбо-юмбо, гляди и смекай. В систему охлаждения вливаем бражку, только немного, четверть обычного. Врубаем дизель-мизель. Он, понятное дело, перегреваться начинает, потому как воды в системе нет. Но я без форсажа, на холостых, так что ни хрена ему не будет. Бражка от двигателя греется и закипает. Радиатор у нас заместо змеевичка — и всё тип-топ, вон какая слеза капает!

— А зачем? — спросил непонятливый Юра.

— Как зачем? — тракторист даже привстал со своей телогрейки. — Да ты смотри, сейчас фокус-покус покажу! — он встал окончательно, быстро сменил почти полную бутылку, отлил немного в стакан, макнул туда палец и чиркнул зажигалкой. Синий огонёк побежал по влажному пальцу.

Фокусник плавно повёл рукой, загасив пламя прежде, чем оно успело обжечь его. — Видал-миндал? Ишь, как горит! «Бредберёвка», не хухры-мухры.

— Ага, — сказал Юра. — Понял. Здорово придумано. А почему «бредберёвка»?

— Стакан на грудь примешь, такой бред забирает — круть! Потому и «бредберёвка», — сообщил тракторист, показав тем самым, что у истоков движения он не стоял, американской книжки не читывал и разделяет заблуждения народной этимологии, всегда остроумной, но, как правило, неверной.

— А где бражку берёте? — продолжал уточнять Юра.

— Да это же сок одуванчиковый, винцо-дрянцо! Видал небось, народ на полях косит? Одуваны заготавливают, ядрён-батон. А того не думают, где сок будут жать. Говорят, Митька с Тимкой пресс пропили. Но меня ихний шахер-махер не колышет. Моя Ритка в столовой совхозной работала, так мы электромясорубку прибрали, когда пайщики свои доли расхватывали. Я там со шнеком помудрил — и во какая соковыжималка получилась! Двадцать литров в час отжимает.

— А где Митьку с Тимкой найти можно?

— На хрена они тебе? У них же нету ни фига. Ты у меня покупай — двадцать рублей бутылка. Качество сам видал — горит, зараза!

— Нет, двадцать рублей дорого.

— Ну, как знаешь. Ко мне люди в очередь стоят. А Митьку с Тимкой найти нетрудно. За деревней у силосных ям сарай шиферный стоит, там прежде цех комбикормов был, а потом винный пресс стоял. Там они небось и толкутся, чудаки на букву «м». Хотите, езжайте, пока их механизаторы бить не начали.

— Спасибо за помощь, — поблагодарил Юра.

— «Спасибо» не булькает, — отозвался тракторист больше для порядка. Понимал, что ничего ему тут не булькнет.

К шиферному сараю путешественники прибыли в самый разгар разборок.

— Что я?.. что я?!. — кричал то ли Митька, то ли Тимка, ударяя себя в грудь. — Ты, что ли, не пил?

— А кто говорил, что ни хрена не будет? — орал второй, наскакивая на Митько-Тимку.

— Ну и говорил! А что, неправда? Как сказал, так и стало: нет ни хрена!

— Ты ещё шутки шутить? — зашёлся Тим-ко-Митька.

— Какие шутки? Он всё равно весь прохудился, масло в стороны брызжет. Золотники запасные кто налево загнал, я, что ли?

— Па-адумаешь, золотники!.. — Тимко-Митька плюнул в сердцах. — Пятнадцать лет он маслом брызгал, и ни хрена не было! Подлатали бы как-нибудь.

— Портки себе подлатай! Не мог он больше работать, и всё тут!

— А о чём ты всю зиму думал, шпенёк недоделанный? Тебе что, новый пресс вместе с одуванчиками вырастет?..

— А ты о чём думал? — отпарировал Митько-Тимка.

— С меня спроса нет — я в запое был.

— И я в запое... 

Митька и Тимка замолчали и озадаченно посмотрели друг на друга.

— Чего делать-то? — произнесли они в один голос.

— Мужики, о чём шум? — спросил Юра, подходя ближе.

— Да вот, машина обчественная сломалась, не фурычит, — ответил Митько-Тимка.

— Совсем сломалась? — Ага. А мы — ответственные. Сейчас одуванчик повезут, а в сарае, кроме баков пустых, ничего нет, от пресса один кожух остался — ни мотора, ни прокладок... одним словом — как есть ничего. Раньше, в советское время, как дело к страде, всё само собой появлялось, знай список составляй, в чём некомплект. А эти дерьмократы, во до чего народ довели!

— Да уж... — согласился Юра. Он почесал в затылке и спросил Богородицу: — Помочь им, что ли?

— Помогать, оно хорошо, — с сомнением произнёс Богородица, — а что они сами делать будут?

— А они будут страдать, — жёстко произнёс Юрий, — потому что помогать я буду не бесплатно, а исполу.

— Ну, тогда другое дело, — согласился Богородица.

— Слышь, мужик, — осторожно спросил Митько-Тимка. — У тебя что, пресс есть?

— Есть, да не про твою честь. Сейчас я с товарищем переговорю, а потом уже и с вами, архаровцами, разбираться буду. Он быстро дал указания Богородице, отсчитал деньги и, когда Богородица ушёл, вернулся к ожидающим механикам.

— Значит, так, — начал он начальническим голосом. — Сколько одуванчика вам привозят в день?

— Тонн двадцать... Можно бы и больше, а кто его перерабатывать станет? Пресс-то на ладан дышит, вернее, уже отдышал.

— Соку с двадцати тонн сколько выходит?

— А хрен его знает... Тонн пять-семь.

— Что так мало?

— Так ведь пресс-то на ладан дышит.

— Отдышал, — закончил Юра. — А теперь слушай сам и остальным передай: я работаю сегодня один день. Не больше и не меньше. Работаю дотемна, а потом уезжаю. Так что завтра уже выкручивайтесь как знаете. И второе: половина отжатого сока — моя.

— А ключ от квартиры, где деньги лежат, тебе не нужен? — хищно процитировал Тимко-Митька виденную в детстве киношку.

— Не хочешь — не надо, — Юра пожал плечами. — Так и скажи, я дальше поеду. Только учти, одуванчик у всех растёт, а пресс только у меня есть.

— Ну ты кровопивец!

— А ты — пропойца. Нечего было основные производственные фонды пропивать. Ну так согласны?

— За горло ты нас взял! — истово выкрикнул Тимко-Митька.

На площадку выехал трактор, волокущий телегу, полную свежескошенной зелени. Золотые точки одуванчиков расцвечивали воз.

— Эй, прессовщики! — крикнул водитель. — Одуван принимаете? Куда сгружать?

— Сгружать погоди, — предупредил Юра. — Мы тут ешё не договорились с вашими. Может, и вовсе сегодня работы не будет.

— Согласны... — простонал Митько-Тимка.

— Это другое дело. А теперь за лопаты и чтобы в пять минут вычистить мне силосную яму.

— Да ну, пусть на землю валит, не всё ли равно, откуда в пресс грузить, — попытался отбояриться Митько-Тимка.

— Разговорчики! — прикрикнул Юра. — Принцип единоначалия — основа армейской дисциплины. Я сказал — ты сделал! И пошевеливайтесь, не видите, трактор стоит!