— А хоть бы и врос он тут... — огрызнулся Тимко-Митька, но за инструментом пошёл. Вернулся он с двумя парами вил, и бывшие механики нехотя принялись вычищать бетонный желоб силосной ямы от остатков давно сопревшего силоса.
Юра сбегал к катку за совковой лопатой, которой ещё недавно раскидывали горячий асфальт, и тоже впрягся в работу. Пусть не в пять минут, но яма была вычищена. К тому времени возле сарая ожидали уже все три колёсных трактора, имевшихся в деревне.
— Сгружайте! — разрешил Юра, указав на яму.
Удивительным образом все три телеги разгрузились автоматически, и вскоре на площадке вновь остался Юра наедине со своими нанимателями, которые, сразу успокоившись, заново принялись торговаться.
Радуясь, что рядом нет Богородицы, которому такое дело явно не понравилось бы, Юра поднёс чугунный кулак к носу Тимко-Митьки.
— Я тебя предупреждал, чтобы разговоры в строю отставить. Я человек простой, дам раза — будешь лететь и думать — скорей бы стенка начиналась. Яму будешь рыть, чтобы бак встал. И чтобы как следует, а то я сам тебя в этой яме закопаю. Понял, трупешник?
Закапывать никого не хотелось, но Юра понимал, что иначе Митьку с Тимкой работать не заставишь, и старательно изображал зверя-начальника, акцентируя речь на рычащих и шипящих звуках и проглатывая букву «н»: «По'ял, тр-ру-пешшник?»
Перекуров Юра, сам так недавно бросивший курить, не дозволил: «Одуван преет, тут не сок будет, а ссык!» — и за полчаса яма была готова и двухсотлитровый бак установлен под лотком.
— А теперь — глядите, как надо работать! Юра ушёл за угол сарая, там взревел дизель, и шестнадцатитонная махина катка въехала в бетонированное ущелье. Громадные вальцы мягко навалились на гекатомбу скошенных одуванчиков, подмяли её под себя... В первое мгновение сока не было видно, он пропитывал ещё не попавшие под гнёт кучи цветов, потом по бетонной плите побежал пенистый ручеёк, всё щедрее, обильнее!.. Мутный поток нёс смытые стебли, пыль, недочищенные вилами остатки силоса — всё, чему теперь предстоит попасть в брагу и быть выпитым тонкими ценителями «бредберёвки».
«Бредберёвка» — слово это точно горчичник на языке, полная ложка жгучего хрена, порция огненного яда. В трезвую утреннюю минуту произнеси вслух «бредберёвка» и почувствуешь, как обмотанная тряпьём дубина хряпает по затылку, сокрушая разум, и нет уже мыслей, остался один всепоглощающий бред, он берёт тебя и уносит, укачивая на своих ядовито-зелёных волнах. Это тебе не детский напиток американского поэта, способный справиться разве что с насморком. «Бредберёвка» бьёт всех, кто пьёт! Только мы, с нашей любовью к крайностям, всякую вещь умеем довести до абсурда и обратить в свою противоположность, недаром же, поднимая стакан с отравой, русский человек говорит: «Будем здоровы!»
— Оттаскивай! — крикнул Юра, видя, что бак полон больше чем наполовину.
— Как? — спросил Тимко-Митька. — Он, сволочь, тяжёлый!
— Поднатужишься! — беспечно отвечал Юра. — Второй бак — мне!
— Слушай, ты не круто заворачиваешь? — вновь взъярился Тимко-Митька. — Этак и я согласен работать — разок прокатился — и сто литров сока в кармане.
— Кто тебе мешает? Работай!
— Ты мешаешь! Каток давай!
— А ты заслужил, чтобы его тебе давать? То-то! Пошевеливайся, лентяй, время уходит! Хрипя от натуги, подсобники оттащили в сторону бак с первой сотней литров будущего зелья. Юра выбрал новый бак, почище, и самолично установил его в приямке.
— Это мне.
— Ну куда тебе столько, мил человек?.. — простонал Митько-Тимка.
— Туда же, куда и вам, — соврал Юра, сам не сознавая собственной лжи.
— Да не увезёшь ты столько!
— Увезёт! — мрачно запророчествоваи Тимко-Митька. — У него всё продумано, он сейчас цистерну подгонит квасную. Буржуй!
— Квасная цистерна — это же тонна сока! — ужаснулся Митько-Тимка.
— Подумаешь — тонна! — с презрением отозвался Юра. — Я так прикинул, что мне шесть тонн нужно. А цистерны у меня нет, возьму только то, что в катке увезу.
— Хватит издеваться! — закричал Тимко-Митька. — Где ты там шесть тонн вольёшь?
— А ты подумай, — отвечал Юра, отвинчивая пробку на крыше катка. — Вот для начала — ёмкость для смачивающей жидкости. Штатный объём — двести пятьдесят литров. Я пока её заполнять буду, а ты сообрази, куда тут ещё пять тонн закачать можно. Да не ленись вилами махать — жмых убирай, сейчас новую порцию одувана привезут...
— Эксплуататор! — в голос рыдал Тимко-Митька, глядя, как Юра споро таскает вёдра с драгоценной влагой. — Мало мы вас в семнадцатом били!.. Разжирели на наших кровях...
Юра не отвечал. Он успел прикинуть, что шесть тонн — это больше пятисот вёдер, и работал зло и сосредоточенно.
Подсобники отволакивали третью порцию сока, когда возле ямы появился Богородица.
— Купил! — крикнул он, размахивая авоськой. — Две буханки чёрного, палку копчёного сыра, две банки снетков...
— Дрожжи купил? — перебил Юра.
— Два килограмма. Больше в одни руки не давали.
— Молодец. Ты этим рукосуям помоги яму от жмыха вычистить, а я покуда затор сделаю. И откуда только известны непьющему Юрию Неумалихину терминология и технология самогоноварения?
Перочинным ножом Юра отрезал от блока грамм сто дрожжей, тщательно, чтобы ни единого комочка не было, растёр их с небольшим количеством сока, вылил густой затор в будущую брагу, перемешал. Сок в ёмкость для смачивающей жидкости был налит не под завязку, а чтобы оставалось место ходить забродившей жидкости. А то пойдёт пена верхом — хлопот не оберёшься. Жадность фраера сгубила, это правило Юра помнил хорошо.
Бригада под чутким руководством Богородицы к тому времени вычистила бетонный лоток и приготовила новые баки. При виде Богородицы Митька и Тимка разом угомонились и работали как заведённые. Вроде бы невидный мужичонка Богородица и о высоком своём предназначении помалкивает, а есть в русском человека чутьё на таких людей. Одни их называют блаженными, другие — психами, но все чувствуют инакость, исходящую от этих людей, и относятся к ним с боязливым почтением.
Приехали трактора, выгрузили одуван; работа пошла ровно. Даже такая работа, себе во вред, и то облагораживает человека. Спрашивается, почему тогда так редко можно увидеть человека работающего? Вот, скажем, бригада дорожников: один стучит ломом или долбит отбойным молотком, а остальные столпились вокруг и смотрят. Каждый, кто ходил по улицам, видел эту поучительную картину.
К вечеру было отжато десять тонн сока, и ровно половину непреклонный Юра забрал себе. Как и обещал, обошёлся без цистерны, заполнив почти доверху все имеющиеся на катке ёмкости.
На причитания, которые снова начались, Юра отвечал однообразно: «Нечего было пропивать основные производственные мощности».
— Манёк, вот ты когда-нибудь пропивал основные производственные мощности?
— Нет вроде, — отвечал Богородица совершенно серьёзно. — Не доводилось.
— А вот эти двое пропили. Нехорошо... Вот у меня знакомый есть, так у него прапрадед, ещё сто лет назад, кабак пропил. Представляешь?
— Силён мужик! — похвалил Тимко-Митька.
— Да и вы не слабже. Разницы никакой. Только у того кабатчика сто лет никто в роду не пил, а после вас, боюсь, и рода-племени не останется. Вы женаты или как?
— А на ком тут жениться? Одни в город уехали, другие уже замужем, а которые остались, те на трассе передком промышляют. Вот и думай. кто мне достанется?
— Да за тебя даже шлюха дорожная не пойдёт, — сказал Митько-Тимка.
— А за тебя?
— И за меня не пойдёт. Сдохну, — плакать некому будет, а земля чище станет. Вот и хорошо.
Богородица вздохнул, слушая исполненные притворного смирения слова, а Юра жестоко усмехнулся. Среди дорожных рабочих, которые мало чем отличались от Митьки и Тимки, подобные разговоры повторялись всякий раз, когда кто-то пытался уговорить товарища бросить пьянку. Так что не было в Юриной душе никакой жалости к своим случайным подсобникам. И дело тут даже не в том, что Юра твёрдо верил, будто в жизни не брал в рот хмельного, а просто слишком хорошо он знал цену таким разговорам. Недаром говорится: пей, да дело разумей! А таких самобичевателей Юра презирал и прежде, когда ещё... тоже не брал в рот и капли хмельного.
Вечером Митька и Тимка уже не называли Юру мироедом, а уговаривали остаться хотя бы на денёк на тех же условиях, что половина сока достанется ему, но Юра соблазн отверг и, отжав последнюю копну одуванчиков, развернулся и поехал прочь.
— Эх, — сказал, на прощание Митько-Тимка, — глупая ты голова. Счастья своего не понимаешь.
На ночёвку Юра с Богородицей расположились неподалёку от сараев. К дороге выезжать не — нечего привлекать ненужное внимание младшего лейтенанта Синюхова. Поужинали всухомятку хлебом и снетками в томатном соусе. Издавна привычная и потому здоровая еда. Ближе к югу чаще едят кильку в томате, а у нас — снеток или ряпушку. Разницы большой нет, во всяком случае, Юра её не замечал. Возле силосных ям Митька с Тимкой праздновали окончание рабочего дня. Изумительно перевирая мотив, они тянули в два голоса:
Говорят, прежде люди пели от полноты души, а теперь вздумай кто запеть, не только что на улице, но и дома в насквозь прослушиваемой городской квартире, соседи сразу скажут: «Надрался с утра пораньше!» Даже караоке не приживается среди народа, переставшего петь.
С утра отъехали подальше от нескромных глаз и занялись утилизацией сока. Хлебопекарные дрожжи поработали хорошо, и хотя браге из одуванчиков следовало бы побродить ещё несколько дней, пробную порцию уже можно было гнать.
Бражку залили в систему охлаждения и, не щадя остатков солярки, поставили дизель на холостые обороты. Вскоре в подставленное ведро зазвенели капли первача. Капель становилась всё чаще, звонче, в воздухе плыли ароматы цветов и ещё чего-то незнакомого, притягательного и отвратительного одновременно.
У Юры с собой была кружка, а Богородица купил кружку вчера, когда отоваривался в сельмаге. Попутчики зачерпнули по полной кружке зеленоватой, мутно опалесцирующей, пахучей влаги, осторожно понюхали.
— Ну, — традиционно сказал Юра, — будем здоровы!
Странно устроена русская душа. Всё в ней вкривь и вкось да наперекосяк. Потому и не могут её понять возросшие на Декартовой логике европейцы. Уже спрашивалось, как может человек, пьющий отраву, говорить: «Будем здоровы»? Тут не о здоровье речь, а концы бы не отдать, не помереть в корчах. А для русского менталитета есть в этой фразе глубинный, почти сакральный смысл.
— Будем здоровы! — подхватил Богородица.
Оба разом выдохнули и опрокинули кружки в пересохшую глотку бензобака.
На шоссе М-10 они выбрались лишь после полудня. Бензобак, ещё недавно почти пустой, теперь был почти полон. Пьянящие ароматы неслись из выхлопной трубы. С непривычки каток плохо слушался руля, двигался зигзагами и вроде бы даже покачивался на ходу. Зато и скорость на новом топливе — ого, где былые три километра? — теперь клади все шесть, а то и восемь! На такой машине и до Москвы не доехать? Да весь шар земной вдоль и поперёк! Недаром вальцами управляют планетарные устройства, позволяющие широкому цилиндру не пробуксовывать на крутых виражах. С планетарным устройством всю планету можно укатать.
Радостно было на душе, хотелось петь, но не как вчерашние алкоголики, а по-настоящему, широко и раздольно. — Эх, Манёк, — сказал Юра. — Хороший ты человек. Сдвинутый малость, так ведь и я тоже сдвинутый. Я тебе так скажу: не будь сдвинутых людей, Земля давно бы двигаться перестала. Простой человек жрёт да срёт, спит да бдит. А жить ему когда? Только такие, как мы, и живут на этом свете. А что тараканы у нас в головах, то ведь мои тараканы с твоими вроде бы не дерутся. Я бы сказал, мирно сосуществуют на принципах плюрализма. Так что, поехали вместе хоть до самой Москвы!
— Спасибо, — растроганно произнёс Богородица.
— А что, Манёк, петь ты умеешь?
— Вроде бы умею. В армии запевалой был, старшина не жаловался.
— Тогда запевай! Русскую народную! На страх встречным и попутным.
Голос у Богородицы оказался неожиданно чистый, непропитый.
Каток, покачиваясь, скользил по трассе, и хотя машины по-прежнему обгоняли его, но казалось, что он летит на крыльях. И плевать путешественникам, услышали их или нет люди, наглухо запертые в салонах комфортных автомобилей. И плевать, что кто-то, услыхав краем уха слова «простор голубой», начнёт скабрезно лыбиться и гнусно подмигивать. По себе судит, изврашенец, в меру своей испорченности. Тысячу раз «тьфу» на него! Настоящая жизнь всегда чиста.
ГЛАВА 4
ЗЕМЛЯ НОВГОРОДСКАЯ
Туда окольного пути четыре километра,
А по прямому по пути
туда и вовсе не дойти.
Как большой праздник встретили путешественники стелу, знаменующую, что Ленинградская область осталась позади и они въехали в Новгородские края. И к Москве ближе, и, главное, дальше от неугомонного младшего лейтенанта Синюхова, пусть ему служится вплоть до звания генерал-полковника, и век бы его не видать, кроме как по телевизору.
Смежный с Ленобластью Чудовский район знаменит был некогда спичечной фабрикой «Пролетарское знамя». Филуменисты со стажем отлично помнят его пятидесятикопеечные наборы «Башни Кремля», «Танцы народов СССР» и другие, которые покупались вместе со спичками и хранились прямо в виде коробок, полных спичек с красными и зелёными головками, редкостными в те времена. Иные собиратели отклеивали этикетки, подолгу отмачивая в холодной солёной воде, чтобы не помутнел лак. Интересно, много ли осталось коллекций с замечательными чудовскими этикетками? Пройдёт ещё лет двадцать, и будут они на вес золота, искусствоведы станут изучать бывшие мальчишеские сокровища, спорить о художественной манере рыболовных карикатур или общественно-политическом значении серии «В конце семилетки за одну минуту будет выпускаться...».
А простой народ помнит чудовскую спичку благодаря тому, что была она толще и прочнее всех остальных. Костёр разжигать такой спичкой — одно удовольствие, а в ушах ковырять — лучше спички не найдёшь. Жители безлесной, чернозёмной полосы выменивали эти спички на три коробка своих и берегли специально для ковыряния в ушах. А вы думали, почему в известном фильме именно спички в такой цене у инопланетян? Ку?..
Теперь фабрика называется АО «Солнце», и спички у неё такие же дрянные, как и везде.
Сам город Чудово предусмотрительно на трассу не вылез, оставшись в стороне, так что лишь окраинные дома выглядывают на дорогу верхушками крыш. Автобусы дальнего следования останавливаются не в самом Чудово, а возле деревни Успенское. Пассажиры торопливо курят, толпой бегут в общественный и совершенно бесплатный туалет типа «сортир сельский», топчутся, разминая ноги и не могут понять, где же тут город?
В Чудово Юра с Богородицей заезжать не стали, и без того на заправку были потеряны почти сутки. Двинулись прямиком и угадали прямиком в ловушку.
Почти сразу за Успенским возле обочины стоит предупредительный знак: «Весовой контроль». Легковушки проезжают здесь, почти не снижая скорости; не на них насторожена западня, на более крупную добычу: ТIRовские фургоны, контейнеровозы, большегрузы всех мастей. Эти сворачивают, медленно проезжают по установленным весам, надеясь, что в стеклянной будке никто не следит за приборами. Случается, нарушителя ставят к обочине и начинаются разбирательства, которые не всегда кончаются к обоюдному удовольствию.
Юра хотел проехать прямо, но милиционер полосатым жезлом завернул его в сторону податливой металлической колеи. Пришлось сворачивать. Как положено, въехал на весы, остановился, потом тронулся дальше. И вновь движение полосатой палки заставило тормозить. Юра подъехал к обочине, остановился окончательно. Из стеклянной будки вышел милицейский офицер, шагнул к мотористу, козыряя на ходу:
— Старший лейтенант Синюхов! Товарищ водитель, вам известно, какой вес у вашей машины?
— Да уж как-нибудь... — оторопело пробормотал Юра.
— Двадцать две тонны! — мелодраматически воскликнул старлей. — По правилам, допустимая нагрузка на ось — не более пяти тонн! А у вас, — он пригнулся, пересчитывая вальцы, — больше семи!
— Это для машин норма, — возразил Юра.
— У вас, значит, не машина? В таком случае, что вы делаете на дороге?
— Для машин, в смысле — для автомобилей. Они колесами дорогу корёжат, а я её уплотняю, чиню, можно сказать.
— Сказать можно что угодно, а в правилах чётко написано: не более пяти тонн на ось.
— Если на то пошло, — не сдавался Юра, — то у меня ни колёс, ни осей вообще нету. Вальцы у меня с кулачковой вибрацией.
— Значит, хотите спорить... — Синюхов покивал головой. — Хорошо. Сейчас поедем на штрафную стоянку и там будем спорить.
Довод был сокрушительный.
— Не хочу я спорить, — сдался Юра и полез за бумажником.
— Триста рублей, — твёрдо произнёс Синюхов при виде протянутой сотни.
— Но, товарищ лейтенант!..
— Старший лейтенант, — со значением поправил Синюхов. — Триста рублей.
— Тогда квитанцию давайте, — потребовал Юрий, твёрдо решив, что если мент заартачится, то он поедет на штрафную и там будет скандалить до упора: до кутузки, блоховника и министра внутренних дел.
Однако Синюхов артачиться не стал.
— Разумеется, квитанцию я вам выдам. Порядок есть порядок.
— Товарищ старший лейтенант, — спросил Юра, глядя, как исчезают разом три сотенных билета, а в обмен появляется корешок штрафной квитанции, — вы же в Ленобласти работаете... как вас сюда занесло?
— Укрепляем провинциальные кадры, — снизошёл до ответа старлей. — Написал рапорт — и переведён. Как видите, с повышением.
Поделиться книгой: