Синица[23]

Синица нá море пустилась:Она хвалилась,Что хочет море сжечь.Расславилась тотчас о том по свету речь.Страх обнял жителей Нептуновой столицы[24]:Летят стадами птицы,А звери из лесов сбегаются смотреть,Как будет Океан и жарко ли гореть.И даже, говорят, на слух молвы крылатой,Охотники таскаться по пирамИз первых с ложками явились к берегам,Чтоб похлебать ухи такой богатой,Какой-де откупщик и самый тороватый[25]Не давывал секретарям.Толпятся: чуду всяк заранее дивится,Молчит и, на море глаза уставя, ждет;Лишь изредка иной шепнет:«Вот закипит, вот тотчас загорится!»Не тут-то: море не горит.Кипит ли хоть? – и не кипит.И чем же кончились затеи величавы?Синица со стыдом всвояси уплыла;Наделала Синица славы,А море не зажгла.Примолвить к речи здесь годится,Но ничьего не трогая лица:Что делом, не сведя конца,Не надобно хвалиться.

Осел

Когда вселенную Юпитер[26] населялИ заводил различных тварей племя,То и Осел тогда на свет попал.Но с умыслу ль, или имея дел беремя,В такое хлопотливо времяТучегонитель[27] оплошал:А вылился Осел почти как белка мал.Осла никто почти не примечал,Хоть в спеси никому Осел не уступал.Ослу хотелось бы повеличаться:Но чем? Имея рост такой,И в свете стыдно показаться.Пристал к Юпитеру Осел спесивый мойИ росту стал просить большого.«Помилуй, – говорит, – как можно это снесть?Львам, барсам и слонам везде такая честь;Притом, с великого и до меньшого,Все речь о них лишь да о них;За что ж к Ослам ты столько лих,Что им честей нет никакихИ об Ослах никто ни слова?А если б ростом я с теленка только был,То спеси бы со львов и с барсов я посбил,И весь бы свет о мне заговорил».Что день, то сноваОсел мой то ж Зевесу пел;И до того он надоел,Что наконец моления ОсловаПослушался Зевес:И стал Осел скотиной превеликой,А сверх того ему такой дан голос дикой,Что мой ушастый Геркулес[28]Пораспугал было весь лес.«Чтó то за зверь? какого роду?Чай, он зубаст? рогов, чай, нет числа?»Ну только и речей пошло, что про Осла.Но чем все кончилось? Не минуло и году,Как все узнали, кто Осел:Осел мой глупостью в пословицу вошел,И на Осле уж возят воду.В породе и в чинах высокость хороша;Да чтó в ней прибыли, когда низка душа?

Мартышка и очки[29]

Мартышка к старости слаба глазами стала;А у людей она слыхала,Что это зло еще не так большой руки:Лишь стоит завести Очки.Очков с полдюжины себе она достала;Вертит Очками так и сяк:То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет,То их понюхает, то их полижет;Очки не действуют никак.«Тьфу, пропасть! – говорит она. – И тот дурак,Кто слушает людских всех врак:Всё про Очки лишь мне налгали;А проку нá волос нет в них».Мартышка тут с досады и с печалиО камень так хватила их,Что только брызги засверкали.К несчастью, то ж бывает у людей:Как ни полезна вещь, – цены не зная ей,Невежда про нее свой толк все к худу клонит;А ежели невежда познатней,Так он ее еще и гонит.

Червонец

Полезно ль просвещенье?Полезно, слова нет о том.Но просвещением зовемМы часто роскоши прельщеньеИ даже нравов развращенье:Так надобно гораздо разбирать,Как станешь грубости кору с людей сдирать,Чтоб с ней и добрых свойств у них не растерять,Чтоб не ослабить дух их, не испортить нравы,Не разлучить их с простотойИ, давши только блеск пустой,Бесславья не навлечь им вместо славы.Об этой истине святойПреважных бы речей на целу книгу стало;Да важно говорить не всякому пристало:Так с шуткой пополамЯ басней доказать ее намерен вам.Мужик, простак, каких везде немало,Нашел Червонец на земли.Червонец был запачкан и в пыли;Однако ж пятаков пригóршни троиЧервонца на обмен крестьянину дают.«Постой же, – думает мужик, – дадут мне вдвое:Придумал кой-что я такое,Что у меня его с руками оторвут».Тут, взяв песку, дресвы и мелуИ натолокши кирпича,Мужик мой приступает к делу.И со всего плечаЧервонец о кирпич он точит,Дресвой дерет,Песком и мелом трет;Ну, словом, так, как жар, его поставить хочет.И подлинно как жар Червонец заиграл,Да только сталоВ нем весу мало,И цену прежнюю Червонец потерял.

Из «Книги второй»

Лягушки, просящие царя[30]

Лягушкам стало не угодноПравление народно,И показалось им совсем не благородноБез службы и на воле жить.Чтоб горю пособить,То стали у богов Царя они просить.Хоть слушать всякий вздор богам бы и не сродно,На сей, однако ж, раз послушал их Зевес:Дал им Царя. Летит к ним с шумом Царь с небес,И плотно так он треснулся на царство,Что хóденем пошло трясинно государство:Со всех Лягушки ногВ испуге пометались,Кто как успел, куда кто мог,И шепотом Царю по кельям дивовались.И подлинно, что Царь на диво был им дан:Не суетлив, не вертопрашен,Степенен, молчалив и важен;Дородством, ростом великан,Ну, посмотреть, так это чудо!Одно в Царе лишь было худо:Царь этот был осиновый чурбан.Сначала, чтя его особу превысоку,Не смеет подступить из подданных никто:Со страхом на него глядят они, и тоУкрадкой, издали, сквозь аир и осоку;Но так как в свете чуда нет,К которому б не пригляделся свет,То и они сперва от страху отдохнули,Потом к Царю подползть с предáнностью дерзнули:Сперва перед Царем ничком;А там, кто посмелей, дай сесть к нему бочком,Дай попытаться сесть с ним рядом;А там, которые еще поудалей,К Царю садятся уж и задом.Царь терпит все по милости своей.Немного погодя, посмотришь, кто захочет,Тот на него и вскочит.В три дня наскучило с таким Царем житье.Лягушки новое челобитьё,Чтоб им Юпитер в их болотную державуДал подлинно Царя на славу!Молитвам теплым их внемля,Послал Юпитер к ним на царство Журавля.Царь этот не чурбан, совсем иного нрава:Не любит баловать народа своего;Он виноватых ест, а на суде егоНет правых никого;Зато уж у него,Чтó завтрак, чтó обед, чтó ужин, то расправа.На жителей болотПриходит черный год.В Лягушках каждый день великий недочет.С утра до вечера их Царь по царству ходитИ всякого, кого ни встретит он,Тотчас засудит и – проглотит.Вот пуще прежнего и кваканье, и стон,Чтоб им Юпитер сноваПожаловал Царя инова;Что нынешний их Царь глотает их, как мух;Что даже им нельзя (как это ни ужасно!)Ни носа выставить, ни квакнуть безопасно;Что, наконец, их Царь тошнее им засýх.«Почтó ж вы прежде жить счастли́во не умели?Не мне ль, безумные, – вещал им с неба глас, —Покоя не было от вас?Не вы ли о Царе мне уши прошумели?Вам дан был Царь? – так тот был слишком тих:Вы взбунтовались в вашей луже;Другой вам дан – так этот очень лих;Живите ж с ним, чтоб не было вам хуже!»

Лев и барс[31]

Когда-то, в старину,Лев с Барсом вел предолгую войнуЗа спорные леса, за дебри, за вертепы.Судиться по правам – не тот у них был нрав;Да сильные ж в правах бывают часто слепы,У них на это свой устав:Кто одолеет, тот и прав.Однако, наконец, не вечно ж драться —И когти притупятся;Герои по правам решились разобраться;Намерились дела военны прекратить,Окончить все раздоры,Потом, как водится, мир вечный заключитьДо первой ссоры.«Назначим же скорейМы от себя секретарей, —Льву предлагает Барс, – и как их ум рассудит,Пусть так и будет.Я, например, к тому определю кота:Зверек хоть неказист, да совесть в нем чиста,А ты осла назначь: он знатного же чина,И, к слову молвить здесь,Куда он у тебя завидная скотина!Поверь, как другу, мне: совет и двор твой весьЕго копытца вряд ли стоят.Положимся ж на том,На чемС моим котишком он устроит».И Лев мысль Барса утвердилБез спору;Но только не осла, лисицу нарядилОн от себя для этого разбору,Примолвя про себя (как видно, знал он свет):«Кого нам хвалит враг, в том верно проку нет».

Мор зверей[32]

Лютейший бич небес, природы ужас – морСвирепствует в лесах. Уныли звери;В ад распахнулись настежь двери:Смерть рыщет по полям, по рвам, по высям гор;Везде разметаны ее свирепства жертвы, —Неумолимая, как сено, косит их,А те, которые в живых,Смерть видя на носу, чуть бродят полумертвы:Перевернул совсем их страх.Те ж звери, да не те в великих столь бедах:Не давит волк овец и смирен, как монах;Мир курам дав, лиса постится в подземелье:Им и еда на ум нейдет.С голубкой голубь врознь живет,Любви в помине больше нет:А без любви какое уж веселье?В сем горе на совет зверей сзывает Лев.Тащатся шаг за шаг, чуть держатся в них души.Сбрелись и в тишине, царя вокруг обсев,Уставили глаза и приложили уши.«О други! – начал Лев. – По множеству греховПодпали мы под сильный гнев богов,Так тот из нас, кто всех виновен боле,Пускай по доброй волеОтдаст себя на жертву им!Быть может, что богам мы этим угодим,И теплое усердье нашей верыСмягчит жестокость гнева их.Кому не ведомо из вас, друзей моих,Что добровольных жертв такихБывали многие в истории примеры?Итак, смиря свой дух,Пусть исповедует здесь всякий вслух,В чем погрешил когда он вольно иль невольно.Покаемся, мои друзья!Ох, признаюсь – хоть это мне и больно —Не прав и я!Овечек бедненьких – за что? – совсем безвинноДирал бесчинно;А иногда – кто без греха? —Случалось, драл и пастуха:И в жертву предаюсь охотно.Но лучше б нам сперва всем вместе перечестьСвои грехи: на ком их боле есть,Того бы в жертву и принесть, —И было бы богам то более угодно».«О царь наш, добрый царь! От лишней доброты, —Лисица говорит, – в грех это ставишь ты.Коль робкой совести во всем мы станем слушать,То прийдет с голоду пропасть нам наконец;Притом же, наш отец,Поверь, что это честь большая для овец,Когда ты их изволишь кушать.А что до пастухов, мы все здесь бьем челом:Их чаще так учить – им это поделом.Бесхвостый этот род лишь глупой спесью дышитИ нашими себя везде царями пишет».Окончила Лиса; за ней, на тот же лад,Льстецы Льву то же говорят,И всякий доказать спешит наперехват,Что даже не в чем Льву просить и отпущенья.За Львом Медведь, и Тигр, и Волки в свой чередВо весь народПоведали свои смиренно погрешенья;Но их безбожных самых делНикто и шевелить не смел.И все, кто были тут богатыИль когтем, иль зубком, те вышли вонСо всех сторонНе только правы, чуть не святы.В свой ряд смиренный Вол им так мычит: «И мыГрешны. Тому лет пять, когда зимой кормыНам были худы,На грех меня лукавый натолкнул:Ни от кого себе найти не могши ссуды,Из стога у попа я клок сенца стянул».При сих словах поднялся шум и толки;Кричат Медведи, Тигры, Волки:«Смотри, злодей какой!Чужое сено есть! Ну, диво ли, что богиЗа беззаконие его к нам столько строги?Его, бесчинника с рогатой головой,Его принесть богам за все его проказы,Чтоб и тела нам спасть и нравы от заразы!Так, по его грехам, у нас и мор такой!»Приговорили —И на костер Вола взвалили.И в людях так же говорят:Кто посмирней, так тот и виноват.

Собачья дружба[33]

У кухни под окномНа солнышке Полкан с Барбосом, лежа, грелись,Хоть у ворот перед дворомПристойнее б стеречь им было дом;Но как они уж понаелись —И вежливые ж псы притомНи на кого не лают днем, —Так рассуждать они пустилися вдвоемО всякой всячине: о их собачьей службе,О худе, о добре и, наконец, о дружбе.«Что может, – говорит Полкан, – приятней быть,Как с другом сердце к сердцу жить;Во всем оказывать взаимную услугу;Не спить без друга и не съесть,Стоять горой за дружню шерстьИ, наконец, в глаза глядеть друг другу,Чтоб только улучить счастливый час,Нельзя ли друга чем потешить, позабавитьИ в дружнем счастье все свое блаженство ставить!Вот если б, например, с тобой у насТакая дружба завелась:Скажу я смело,Мы б и не видели, как время бы летело».«А что же? это дело! —Барбос ответствует ему. —Давно, Полканушка, мне больно самому,Что, бывши одного двора с тобой собаки,Мы дня не проживем без драки;И из чего? Спасибо господам:Ни голодно, ни тесно нам!Притом же, право, стыдно:Пес дружества слывет примером с давних дней,А дружбы между псов, как будто меж людей,Почти совсем не видно».«Явим же в ней пример мы в наши времена! —Вскричал Полкан. – Дай лапу!» – «Вот она!»И новые друзья ну обниматься,Ну целоваться;Не знают с радости, к кому и приравняться:«Орест мой!» – «Мой Пилад[34]!» Прочь свары, зависть, злость!Тут повар, на беду, из кухни кинул кость.Вот новые друзья к ней взапуски несутся:Где делся и совет и лад?С Пиладом мой Орест грызутся, —Лишь только клочья вверх летят: Насилу наконец их рóзлили водою.Свет полон дружбою такою.Про нынешних друзей льзя[35] молвить, не греша,Что в дружбе все они едва ль не одинаки:Послушать, кажется, одна у них душа, —А только кинь им кость, так что твои собаки!

Волк на псарне[36]

Волк ночью, думая залезть в овчарню,Попал на псарню.Поднялся вдруг весь псарный двор.Почуя серого так близко забияку,Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку;Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!» —И вмиг ворота на запор;В минуту псарня стала адом.Бегут: иной с дубьем,Иной с ружьем.«Огня! – кричат. – Огня!» Пришли с огнем.Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом,Зубами щелкая и ощетиня шерсть,Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть;Но, видя то, что тут не перед стадомИ что приходит наконецЕму расчесться за овец, —Пустился мой хитрецВ переговорыИ начал так: «Друзья, к чему весь этот шум?Я, ваш старинный сват и кум,Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры:Забудем прошлое, уставим общий лад!А я не только впредь не трону здешних стад,Но сам за них с другими грызться радИ волчьей клятвой утверждаю,Что я…» – «Послушай-ка, сосед, —Тут ловчий перервал в ответ, —Ты сер, а я, приятель, сед,И волчью вашу я давно натуру знаю;А потому обычай мой:С волками и́наче не делать мировой,Как снявши шкуру с них долой».И тут же выпустил на Волка гончих стаю.

Бочка[37]

Приятель своего приятеля просил,Чтоб Бочкою его дни на три он ссудил.Услуга в дружбе – вещь святая!Вот если б дело шло о дéньгах, речь иная:Тут дружба в сторону, и можно б отказать, —А Бочки для чего не дать?Как возвратилася она, тогда опятьВозить в ней стали воду.И все бы хорошо, да худо только в том:Та Бочка для вина брана откупщиком,И настоялась так в два дни она вином,Что винный дух пошел от ней во всем:Квас, пиво ли сварят, ну даже и в съестном.Хозяин бился с ней близ году:То выпарит, то ей проветриться дает;Но чем ту Бочку ни нальет,А винный дух все вон нейдет,И с Бочкой наконец он принужден расстаться.Старайтесь не забыть, отцы, вы басни сей:Ученьем вредным с юных днейНам стоит раз лишь напитаться,А там во всех твоих поступках и делах,Каков ни будь ты на словах,А все им будешь отзываться.

Ручей[38]

Пастух у Ручейка пел жалобно, в тоске,Свою беду и свой урон невозвратимый:Ягненок у него любимыйНедавно утонул в реке.Услыша пастуха, Ручей журчит сердито:«Река несытая! что, если б дно твоеТак было, как мое,Для всех и ясно, и открыто,И всякий видел бы на тинистом сем днеВсе жертвы, кои ты столь алчно поглотила?Я чай бы, со стыда ты землю сквозь прорылаИ в темных пропастях себя сокрыла.Мне кажется, когда бы мнеДала судьба обильные столь воды,Я, украшеньем став природы,Не сделал курице бы зла:Как осторожно бы вода моя теклаИ мимо хижинки, и каждого кусточка!Благословляли бы меня лишь берега,И я бы освежал долины и луга,Но с них бы не унес листочка.Ну, словом, делая путем моим добро,Не приключа нигде ни бед, ни горя,Вода моя до самого бы моряТак докатилася чиста, как серебро».Так говорил Ручей, так думал в самом деле.И что ж? Не минуло недели,Как туча ливная над ближнею горойРасселась:Богатством вод Ручей сравнялся вдруг с рекой;Но, ах! куда в Ручье смиренность делась?Ручей из берегов бьет мутною водой,Кипит, ревет, крутит нечисту пену в клубы,Столетние валяет дубы,Лишь трески слышны вдалеке;И самый тот пастух, за коего рекеПенял недавно он таким кудрявым складом,Погиб со всем своим в нем стадом,А хижины его пропали и следы.Как много ручейков текут так смирно, гладкоИ так журчат для сердца сладко,Лишь только оттого, что мало в них воды!

Лисица и сурок

«Куда так, кумушка, бежишь ты без оглядки?» —Лисицу спрашивал Сурок.«Ох, мой голубчик куманек!Терплю напраслину и выслана за взятки.Ты знаешь, я была в курятнике судьей,Утратила в делах здоровье и покой,В трудах куска недоедала,Ночей недосыпала:И я ж за то под гнев подпала;А все по клеветам. Ну, сам подумай ты:Кто ж будет в мире прав, коль слушать клеветы?Мне взятки брать? да разве я взбешуся!Ну, видывал ли ты, я на тебя пошлюся,Чтоб этому была причастна я греху?Подумай, вспомни хорошенько».«Нет, кумушка; а видывал частенько,Что рыльце у тебя в пуху».Иной при месте так вздыхает,Как будто рубль последний доживает:И подлинно, весь город знает,Что у него ни за собой,Ни за женой, —А смотришь, помаленькуТо домик выстроит, то купит деревеньку.Теперь, как у него приход с расходом свесть,Хоть по суду и не докажешь,Но как не согрешишь, не скажешь,Что у него пушок на рыльце есть.

Стрекоза и муравей[39]

Попрыгунья СтрекозаЛето красное пропела;Оглянуться не успела,Как зима катит в глаза.Помертвело чисто поле;Нет уж дней тех светлых боле,Как под каждым ей листкомБыл готов и стол, и дом.Все прошло: с зимой холоднойНужда, голод настает;Стрекоза уж не поет:И кому же в ум пойдетНа желудок петь голодный!Злой тоской удручена,К Муравью ползет она:«Не оставь меня, кум милой!Дай ты мне собраться с силойИ до вешних только днейПрокорми и обогрей!»«Кумушка, мне странно это:Да работала ль ты в лето?» —Говорит ей Муравей.«До того ль, голубчик, было?В мягких муравах у насПесни, резвость всякий час,Так, что голову вскружило».«А, так ты…» – «Я без душиЛето целое все пела».«Ты все пела? это дело:Так поди же попляши!»

Лжец[40]

Из дальних странствий возвратясь,Какой-то дворянин (а может быть, и князь),С приятелем своим пешком гуляя в поле,Расхвастался о том, где он бывал,И к былям небылиц без счету прилагал.«Нет, – говорит, – что я видал,Того уж не увижу боле.Что здесь у вас за край?То холодно, то очень жарко,То солнце спрячется, то светит слишком ярко.Вот там-то прямо рай!И вспомнишь, так душе отрада!Ни шуб, ни свеч совсем не надо:Не знаешь век, чтó есть ночная тень,И круглый Божий год все видишь майский день.Никто там ни сади́т, ни сеет:А если б посмотрел, чтó там растет и зреет!Вот в Риме, например, я видел огурец:Ах, мой Творец!И по сию не вспомнюсь пору!Поверишь ли? ну, право, был он с гору».«Что за диковина! – приятель отвечал. —На свете чудеса рассеяны повсюду;Да не везде их всякий примечал.Мы сами вот теперь подходим к чуду,Какого ты нигде, конечно, не встречал,И я в том спорить буду.Вон видишь ли через реку тот мост,Куда нам путь лежит? Он с виду хоть и прост,А свойство чýдное имеет:Лжец ни один у нас по нем пройти не смеет;До половины не дойдет —Провалится и в воду упадет;Но кто не лжет,Ступай по нем, пожалуй, хоть в карете».«А какова у вас река?»«Да не мелка.Так видишь ли, мой друг, чего-то нет на свете!Хоть римский огурец велик, нет спору в том,Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нем?»«Гора хоть не гора, но, право, будет с дом».«Поверить трудно!Однако ж как ни чýдно,А всё чудён и мост, по коем мы пойдем,Что он Лжеца никак не подымает;И нынешней еще веснойС него обрушились (весь город это знает)Два журналиста да портной.Бесспорно, огурец и с дом величинойДиковинка, коль это справедливо».«Ну, не такое еще диво;Ведь надо знать, как вещи есть:Не думай, что везде по-нашему хоромы;Что там за дóмы:В один двоим за нýжду влезть,И то ни стать ни сесть!»«Пусть так, но все признаться должно,Что огурец не грех за диво счесть,В котором двум усесться можно.Однако ж мост-ат наш каков,Что лгун не сделает на нем пяти шагов,Как тотчас в воду!Хоть римский твой и чуден огурец…»«Послушай-ка, – тут перервал мой Лжец, —Чем на мост нам идти, поищем лучше броду».

Щука и кот[41]

Беда, коль пироги начнет печи сапожник,А сапоги тачать пирожник,И дело не пойдет на лад.Да и примечено стократ,Что кто за ремесло чужое браться любит,Тот завсегда других упрямей и вздорней:Он лучше дело все погубитИ рад скорейПосмешищем стать света,Чем у честны́х и знающих людейСпросить иль выслушать разумного совета.Зубастой Щуке в мысль пришлоЗа кошачье приняться ремесло.Не знаю: завистью ль ее лукавый мучилИль, может быть, ей рыбный стол наскучил?Но только вздумала Кота она просить,Чтоб взял ее с собой он на охоту,Мышей в амбаре половить.«Да, полно, знаешь ли ты эту, свет, работу? —Стал Щуке Васька говорить. —Смотри, кума, чтобы не осрамиться:Недаром говорится,Что дело мастера боится».«И, полно, куманек! Вот невидаль: мышей!Мы лавливали и ершей».«Так в добрый час, пойдем!» Пошли, засели.Натешился, наелся Кот,И кумушку проведать он идет;А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, —И крысы хвост у ней отъели[42].Тут, видя, что куме совсем не в силу труд,Кум замертво стащил ее обратно в пруд.И дельно! Это, Щука,Тебе наука:Вперед умнее бытьИ за мышами не ходить.

Крестьянин и работник

Когда у нас беда над головой,То рады мы тому молиться,Кто вздумает за нас вступиться;Но только с плеч беда долой,То избавителю от нас же часто худо:Все взапуски его ценя́т[43],И если он у нас не виноват,Так это чудо!Старик Крестьянин с БатракомШел пóд вечер лескомДомой, в деревню, с сенокосу,И повстречали вдруг медведя носом к носу.Крестьянин ахнуть не успел,Как на него медведь насел.Подмял Крестьянина, ворочает, ломает,И где б его почать, лишь место выбирает:Конец приходит старику.«Степанушка, родной, не выдай, милой!» —Из-под медведя он взмолился Батраку.Вот новый Геркулес, со всей собравшись силой,Что только было в нем,Отнес полчерепа медведю топоромИ брюхо проколол ему железной вилой.Медведь взревел и замертво упал:Медведь мой издыхает.Прошла беда; Крестьянин встал,И он же Батрака ругает.Опешил бедный мой Степан.«Помилуй, – говорит, – за что?» – «За что, болван!Чему обрадовался сдуру?Знай колет: всю испортил шкуру!»

Петух и жемчужное зерно[44]

Навозну кучу разрывая,Петух нашел Жемчужное зерноИ говорит: «Куда оно?Какая вещь пустая!Не глупо ль, что его высóко так ценя́т?А я бы, право, был гораздо боле радЗерну ячменному: оно не столь хоть видно,Да сытно».Невежи судят точно так:В чем толку не поймут, то все у них пустяк.

Обоз[45]

С горшками шел Обоз,И надобно с крутой горы спускаться.Вот, на горе других оставя дожидаться,Хозяин стал сводить легонько первый воз.Конь добрый на крестце почти его понес,Катиться возу не давая;А лошадь сверху, молодая,Ругает бедного коня за каждый шаг:«Ай, конь хваленый, то-то диво!Смотрите: лепится, как рак;Вот чуть не зацепил за камень; косо! криво!Смелее! Вот толчок опять.А тут бы влево лишь принять.Какой осел! Добро бы было в горуИли в ночную пору, —А то и под гору, и днем!Смотреть, так выйдешь из терпенья!Уж воду бы таскал, коль нет в тебе уменья!Гляди-тко нас, как мы махнем!Не бойсь, минуты не потратим,И возик свой мы не свезем, а скатим!»Тут, выгнувши хребет и понатужа грудь,Тронýлася лошадка с возом в путь;Но только под гору она перевалилась,Воз начал напирать, телега раскатилась;Коня толкает взад, коня кидает вбок;Пустился конь со всех четырех ногНа славуПо камням, рытвинам; пошли толчки,Скачки,Левей, левей, и с возом – бух в канаву!Прощай, хозяйские горшки!Как в людях многие имеют слабость ту же:Все кажется в другом ошибкой нам;А примешься за дело сам,Так напроказишь вдвое хуже[46].

Вороненок[47]

ОрелИз-под небес на стадо налетелИ выхватил ягненка,А Ворон молодой вблизи на то смотрел.Взманило это Вороненка,Да только думает он так: «Уж брать так брать,А то и когти что марать!Бывают и орлы, как видно, плоховаты.Ну, только ль в стаде что ягняты?Вот я как захочуДа налечу,Так царский подлинно кусочек подхвачу!»Тут Ворон поднялся над стадом,Окинул стадо жадным взглядом:Из множества ягнят, баранов и овецВысматривал, сличал и выбрал наконецБарана, да какого!Прежирного, прематерóго,Который доброму б и волку был в подъем.Изладясь, на него спустилсяИ в шерсть ему что силы есть вцепился.Тогда-то он узнал, что добычь не по нем.Что хуже и всего, так на баране томТулуп такой был прекосматый,Густой, всклокоченный, хохлатый,Что из него когтей не вытеребил вонЗатейник наш крылатыйИ кончил подвиг тем, что сам попал в полон.С барана пастухи его чинненько сняли;А чтобы он не мог летать,Ему все крылья окорналиИ детям отдали играть.Нередко у людей то ж самое бывает,Коль мелкий плутБольшому плуту подражает:Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют.[48]

Слон на воеводстве[49]

Кто знатен и силен,Да не умен,Так худо, ежели и с добрым сердцем он.На воеводство был в лесу посажен Слон.Хоть, кажется, слонов и умная порода,Однако же в семье не без урода:Наш ВоеводаВ родню был толст,Да не в родню был прост;А с умыслу он мухи не обидит.Вот добрый Воевода видит:Вступило от овец прошение в Приказ:«Что волки-де совсем сдирают кожу с нас».«О плуты! – Слон кричит. – Какое преступленье!Кто грабить дал вам позволенье?»А волки говорят: «Помилуй, наш отец!Не ты ль нам к зи́ме на тулупыПозволил легонький оброк собрать с овец?А что они кричат, так овцы глупы:Всего-то при́дет с них с сестры по шкурке снять[50];Да и того им жаль отдать».«Ну то-то ж, – говорит им Слон, – смотрите!Неправды я не потерплю ни в ком:По шкурке, так и быть, возьмите;А больше их не троньте волоском».

Осел и соловей[51]

Осел увидел СоловьяИ говорит ему: «Послушай-ка, дружище!Ты, сказывают, петь великий мастерище.Хотел бы очень яСам посудить, твое услышав пенье,Велико ль подлинно твое уменье?»Тут Соловей являть свое искусство стал[52]:Защелкал, засвисталНа тысячу ладов, тянул, переливался;То нежно он ослабевалИ томной вдалеке свирелью отдавался,То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.Внимало все тогдаЛюбимцу и певцу Авроры[53]:Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,И прилегли стада.Чуть-чуть дыша, пастух им любовалсяИ только иногда,Внимая Соловью, пастушке улыбался.Скончал певец. Осел, уставясь в землю лбом:«Изрядно, – говорит, – сказать неложно,Тебя без скуки слушать можно;А жаль, что незнакомТы с нашим петухом;Еще б ты боле навострился,Когда бы у него немножко поучился».Услыша суд такой, мой бедный СоловейВспорхнул и – полетел за тридевять полей.Избави бог и нас от этаких судей.

Из «Книги третьей»

Откупщик и сапожник[54]

Богатый Откупщик в хоромах пышных жил,Ел сладко, вкусно пил;По всякий день давал пиры, банкеты;Сокровищ у него нет сметы.В дому сластей и вин, чего ни пожелай:Всего с избытком через край.И, словом, кажется, в его хоромах рай.Одним лишь Откупщик страдает,Что он недосыпает.Уж Божьего ль боится он судаИль просто трусит разориться:Да только все ему не крепко как-то спится.А сверх того, хоть иногдаОн вздремлет на заре, так новая беда:Бог дал ему певца соседа.С ним из окна в окно жил в хижине беднякСапожник, но такой певун и весельчак,Что с утренней зари и до обеда,С обеда до ночи без умолку поетИ богачу заснуть никак он не дает.Как быть и как с соседом сладить,Чтоб от пенья́ его отвадить?Велеть молчать: так власти нет;Просил: так просьба не берет.Придумал наконец и за соседом шлет.Пришел сосед.«Приятель дорогой, здорóво!»«Челом вам бьем за ласковое слово».«Ну, что, брат, каково делишки, Клим, идут?»(В ком нýжда, уж того мы знаем, как зовут.)«Делишки, барин? Да не худо!»«Так оттого-то ты так весел, так поешь?Ты, стало, счастливо живешь?»«На Бога грех роптать, и что ж за чудо?Работою завален я всегда;Хозяйка у меня добра и молода:А с доброю женой, кто этого не знает,Живется как-то веселей».«И деньги есть?» – «Ну нет, хоть лишних не бывает,Зато нет лишних и затей».«Итак, мой друг, ты быть богаче не желаешь?»«Я этого не говорю,Хоть Бога и за то, что есть, благодарю;Но сам ты, барин, знаешь,Что человек, пока живет,Все хочет более: таков уж здешний свет.Я чай, ведь и тебе твоих сокровищ мало,И мне бы быть богатей не мешало».«Ты дело говоришь, дружок:Хоть при богатстве нам есть также неприятства,Хоть говорят, что бедность не порок,Но все уж коль терпеть, так лучше от богатства.Возьми же: вот тебе рублевиков мешок:Ты мне за правду полюбился.Поди: дай Бог, чтоб ты с моей руки разжился.Смотри, лишь промотать сих денег не могиИ к нýжде их ты береги!Пять сот рублей тут верным счетом,Прощай!» Сапожник мой,Схватя мешок, скорей домойНе бегом – лётом;Примчал гостинец под полой;И той же ночи в подземельеЗарыл мешок – и с ним свое веселье!Не только песен нет, куда девался сон(Узнал бессонницу и он!);Все подозрительно, и все его тревожит:Чуть ночью кошка заскребет,Ему уж кажется, что вор к нему идет:Похолодеет весь, и ухо он приложит.Ну, словом, жизнь пошла, хоть кинуться в рекý.Сапожник бился, билсяИ наконец за ум хватился:Бежит с мешком к ОткупщикуИ говорит: «Спасибо на приятстве,Вот твой мешок, возьми его назад:Я до него не знал, как худо спят.Живи ты при своем богатстве;А мне, за песни и за сон,Не надобен и миллион».

Волк и волчонок[55]

Волчонка Волк, начав помалу приучатьОтцовским промыслом питаться,Послал его опушкой прогуляться;А между тем велел прилежней примечать,Нельзя ль где счастья им отведать:Хоть, захватя греха,На счет бы пастухаПозавтракать иль пообедать!Приходит ученик домойИ говорит: «Пойдем скорей со мной!Обед готов; ничто не может быть вернее:Там под горойПасут овец, одна другой жирнее;Любую стоит лишь унестьИ съесть;А стадо таково, что трудно перечесть».«Постой-ка, – Волк сказал, – сперва мне ведать надо,Каков пастух у стада?»«Хоть говорят, что онНе плох, заботлив и умен,Однако стадо я обшел со всех сторонИ высмотрел собак: они совсем не жирны,И плохи, кажется, и смирны».«Меня так этот слух, —Волк старый говорит, – не очень к стаду манит;Коль подлинно не плох пастух,Так он плохих собак держать не станет.Тут тотчас попадешь в беду!Пойдем-ка, я тебя на стадо наведу,Где сбережем верней мы наши шкуры:Хотя при стаде том и множество собак,Да сам пастух дурак;А где пастух дурак, там и собаки дуры».

Слон и моська[56]

По улицам Слона водили,Как видно, напоказ —Известно, что Слоны в диковинку у нас, —Так за Слоном толпы́ зевак ходили.Отколе ни возьмись, навстречу Моська им.Увидевши Слона, ну на него метаться,И лаять, и визжать, и рваться,Ну, так и лезет в драку с ним.«Соседка, перестань срамиться, —Ей шавка говорит, – тебе ль с Слоном возиться?Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идетВпередИ лаю твоего совсем не примечает».«Эх, эх! – ей Моська отвечает. —Вот то-то мне и духу придает,Что я, совсем без драки,Могу попасть в большие забияки.Пускай же говорят собаки:„Ай, Моська! Знать, она сильна,Что лает на Слона!“»

Обезьяна[57]

Как хочешь ты трудись;Но приобресть не льстисьНи благодарности, ни славы,Коль нет в твоих трудах ни пользы, ни забавы.Крестьянин на заре с сохойНад полосой своей трудился;Трудился так крестьянин мой,Что градом пот с него катился:Мужик работник был прямой.Зато, кто мимо ни проходит,От всех ему: спасибо, исполать[58]!Мартышку это в зависть вводит.Хвалы приманчивы, – как их не пожелать!Мартышка вздумала трудиться:Нашла чурбан и ну над ним возиться!ХлопотМартышке полон рот:Чурбан она то понесет,То так, то сяк его обхватит,То поволóчет, то покатит;Рекой с бедняжки льется пот;И наконец она, пыхтя, насилу дышит:А все ни от кого похвал себе не слышит.И не диковинка, мой свет!Трудишься много ты, да пользы в этом нет.

Кот и повар[59]

Какой-то Повар, грамотей,С поварни побежал своейВ кабак (он набожных был правилИ в этот день по кýме тризну правил[60]),А дома стеречи́ съестное от мышейКота оставил.Но что же, возвратясь, он видит? На полуОбъедки пирога; а Васька-Кот в углу,Припав за уксусным бочонком,Мурлыча и ворча, трудится над курчонком.«Ах ты, обжора! ах, злодей! —Тут Ваську Повар укоряет. —Не стыдно ль стен тебе, не только что людей?(А Васька все-таки курчонка убирает.)Как! быв честны́м Котом до этих пор,Бывало, за пример тебя смиренства кажут, —А ты… ахти, какой позор!Теперя все соседи скажут:„Кот Васька плут! Кот Васька вор!И Ваську-де не только что в поварню,Пускать не надо и на двор,Как волка жадного в овчарню:Он порча, он чума, он язва здешних мест!“»(А Васька слушает, да ест.)Тут ритор мой, дав волю слов теченью,Не находил конца нравоученью.Но что ж? Пока его он пел,Кот Васька все жаркое съел.А я бы повару иномуВелел на стенке зарубить:Чтоб там речей не тратить по-пустому,Где нужно власть употребить.

Лев и комар[61]

Бессильному не смейсяИ слабого обидеть не моги!Мстят сильно иногда бессильные враги:Так слишком на свою ты силу не надейся!Послушай басню здесь о том,Как больно Лев за спесь наказан Комаром.Вот что о том я слышал стороною:Сухое к Комару явил презренье Лев;Зло взяло Комара: обиды не стерпев,Собрался, поднялся Комар на Льва войною.Сам ратник, сам трубач, пищит во всю гортаньИ вызывает Льва на смертоносну брань.Льву смех, но наш Комар не шутит:То с тылу, то в глаза, то в уши Льву он трубит!И, место высмотрев и время улуча,Орлом на Льва спустилсяИ Льву в крестец всем жалом впился.Лев дрогнул и взмахнул хвостом на трубача.Увертлив наш Комар, да он же и не трусит!Льву сел на самый лоб и Львину кровь сосет.Лев голову крути́т, Лев гривою трясет;Но наш герой свое несет:То в нос забьется Льву, то в ухо Льва укусит.Вздурился Лев,Престрашный поднял рев,Скрежещет в ярости зубами,И землю он дерет когтями.От рыка грозного окружный лес дрожит.Страх обнял всех зверей; все кроется, бежит:Отколь у всех взялися ноги,Как будто бы пришел потоп или пожар!И кто ж? КомарНаделал столько всем тревоги!Рвался́, метался Лев и, выбившись из сил,О землю грянулся и миру запросил.Насытил злость Комар; Льва жалует он миром:Из Ахиллеса вдруг становится Омиром[62]И самЛетит трубить свою победу по лесам.

Огородник и философ[63]

Весной в своих грядах так рылся Огородник,Как будто бы хотел он вырыть клад:Мужик ретивый был работник,И дюж, и свеж на взгляд;Под огурцы одни он взрыл с полсотни гряд.Двор обо двор с ним жил охотникДо огородов и садов,Великий краснобай, названый друг природы,Недоученный Филосóф,Который лишь из книг болтал про огороды.Однако ж за своим он вздумал сам ходитьИ тоже огурцы садить,А между тем смеялся так соседу:«Сосед, как хочешь ты потей,А я с работою моейДалёко от тебя уеду,И огород твой при моемКазаться будет пустырем.Да, правду говорить, я и тому дивился,Что огородишко твой кое-как идет.Как ты еще не разорился?Ты, чай, ведь никаким наукам не учился?»«И некогда, – соседа был ответ. —Прилежность, навык, руки:Вот все мои тут и науки;Мне Бог и с ними хлеб дает».«Невежа! восставать против наук ты смеешь?»«Нет, барин, не толкуй моих так криво слов:Коль ты что путное затеешь,Я перенять всегда готов».«А вот, увидишь ты, лишь лета б нам дождаться…»«Но, барин, не пора ль за дело приниматься?Уж я кой-что посеял, посадил;А ты и гряд еще не взрыл».«Да, я не взрыл, за недосугом:Я все читалИ вычитал,Чем лучше: заступом их взрыть, сохой иль плугом.Но время еще не уйдет».«Как вас, а нас оно не очень ждет», —Последний отвечал и тут же с ним расстался,Взяв заступ свой;А Филосóф пошел домой:Читал, выписывал, справлялсяИ в книгах рылся и в грядах, —С утра до вечера в трудах.Едва с одной работой сладит,Чуть на грядах лишь что взойдет,В журналах новость он найдет —Все перероет, пересадитНа новый лад и образец.Какой же вылился конец?У Огородника взошло все и поспело:Он с прибылью, и в шляпе дело;А Филосóф —Без огурцов.

Крестьянин и лисица[64]

«Скажи мне, кумушка, что у тебя за страстьКур красть? —Крестьянин говорил Лисице, встретясь с нею. —Я, право, о тебе жалею!Послушай, мы теперь вдвоем,Я правду всю скажу: ведь в ремесле твоемНи нá волос добра не видно.Не говоря уже, что красть и грех и стыдноИ что бранит тебя весь свет,Да дня такого нет,Чтоб не боялась ты за ужин иль обедВ курятнике оставить шкуры!Ну, стоят ли того все куры?»«Кому такая жизнь сносна? —Лисица отвечает. —Меня так все в ней столько огорчает,Что даже мне и пища не вкусна.Когда б ты знал, как я в душе честна!Да что же делать? Нýжда, дети;Притом же иногда, голубчик кум,И то приходит в ум,Что я ли воровством одна живу на свете?Хоть этот промысел мне точно острый нож».«Ну что ж? —Крестьянин говорит. – Коль вправду ты не лжешь,Я от греха тебя избавлюИ честный хлеб тебе доставлю;Наймись курятник мой от лис ты охранять:Кому, как не Лисе, все лисьи плутни знать?Зато ни в чем не будешь ты нуждатьсяИ станешь у меня как в масле сыр кататься».Торг слажен; и с того ж часаВступила в караул Лиса.Пошло у мужика житье Лисе привольно;Мужик богат, всего Лисе довольно;Лисица стала и сытей,Лисица стала и жирней,Но все не сделалась честней:Некраденый кусок приелся скоро ей;И кумушка тем службу повершила,Что, выбрав ночку потемней,У куманька всех кур передушила.В ком есть и совесть и закон,Тот не укрáдет, не обманет,В какой бы нýжде ни был он;А вору дай хоть миллион —Он воровать не перестанет.

Воспитание льва[65]

Льву, Кесарю[66] лесов, Бог сына даровал.Звериную вы знаете природу:У них не как у нас – у нас ребенок году,Хотя б он царский был, и глуп, и слаб, и мал;А годовалый ЛьвенокДавно уж вышел из пеленок.Так к году Лев-отец не шуткой думать стал,Чтобы сынка невеждой не оставить,В нем царску честь не уронитьИ чтоб, когда сынку придется царством править,Не стал бы за сынка народ отца бранить.Кого ж бы попросить, нанять или заставитьЦаревича царем на выучку поставить?Отдать его Лисе – Лиса умна:Да лгать великая охотница она;А со лжецом во всяком деле мука:Так это, думал Царь, не царская наука.Отдать Кроту: о нем молва была,Что он во всем большой порядок любит:Без ощупи шагá не ступитИ всякое зерно для своего столаОн сам и чистит, сам и лупит;И, словом, слава шла,Что Крот великий зверь на малые дела:Беда лишь, пóд носом глаза Кротовы зорки,Да вдаль не видят ничего;Порядок же Кротов хорош, да для него;А царство Львиное гораздо больше норки.Не взять ли Барса? Барс отважен и силен,А сверх того, великий тактик он;Да Барс политики не знает:Гражданских прав совсем не понимает,Какие ж царствовать уроки он подаст!Царь должен быть судья, министр и воин;А Барс лишь резаться горазд:Так и детей учить он царских недостоин.Короче: звери все, и даже самый Слон,Который был в лесах почтен,Как в Греции Платон[67],Льву все еще казался не уменИ не учен.По счастью или нет (увидим это вскоре),Услышав про Царево горе,Такой же царь, пернатых царь, Орел,Который велСо Львом приязнь и дружбу,Для друга сослужить большую взялся службуИ вызвался сам Львенка воспитать.У Льва как гору с плеч свалило.И подлинно: чего, казалось, лучше былоЦаревичу царя в учители сыскать?Вот Львенка снарядилиИ отпустилиУчиться царствовать к Орлу.Проходит год и два; меж тем, кого ни спросят,О Львенке ото всех лишь слышат похвалу:Все птицы чудеса о нем в лесах разносят.И наконец приходит срочный год,Царь Лев за сыном шлет.Явился сын; тут Царь сбирает весь народ,И малых и больших сзывает;Сынка целует, обнимает,И говорит ему он так: «Любезный сын,По мне наследник ты один;Я в гроб уже гляжу, а ты лишь в свет вступаешь:Так я тебе охотно царство сдам.Скажи теперь при всех лишь нам,Чему учен ты, что ты знаешьИ как ты свой народ счастливым сделать чаешь?»«Папа, – ответствовал сынок, – я знаю то,Чего не знает здесь никто:И от Орла до Перепелки,Какой где птице боле вод,Какая чем из них живет,Какие яица несет,И птичьи нужды все сочту вам до иголки.Вот от учи́телей тебе мой аттестат:У птиц недаром говорят,Что я хватаю с неба звезды;Когда ж намерен ты правленье мне вручить,То я тотчáс начну зверей учитьВить гнезды[68]».Тут ахнул Царь и весь звериный свет;Повесил головы Совет,А Лев-старик поздненько спохватился,Что Львенок пустякам училсяИ не добро он говорит;Что пользы нет большой тому знать птичий быт,Кого зверьми владеть поставила природа,И что важнейшая наука для царей:Знать свойство своего народаИ выгоды земли своей.

Гуси[69]

Предлинной хворостинойМужик Гусей гнал в город продавать;И, правду истинну сказать,Не очень вежливо честил свой гурт гусиной:На барыши спешил к базарному он дню(А где до прибыли коснется,Не только там гусям, и людям достается).Я мужика и не виню;Но Гуси и́наче об этом толковалиИ, встретяся с прохожим на пути,Вот как на мужика пеняли:«Где можно нас, Гусей, несчастнее найти?Мужик так нами помыкаетИ нас, как будто бы простых Гусей, гоняет;А этого не смыслит неуч сей,Что он обязан нам почтеньем;Что мы свой знатный род ведем от тех Гусей,Которым некогда был должен Рим спасеньем:Там даже праздники им в честь учреждены!»«А вы́ хотите быть за что отличены?»Спросил прохожий их. – «Да наши предки…» – «ЗнаюИ все читал; но ведать я желаю,Вы́ сколько пользы принесли?»«Да наши предки Рим спасли!»«Все так, да вы что сделали такое?»«Мы? Ничего!» – «Так что ж и доброго в вас есть?Оставьте предков вы в покое:Им поделом была и честь;А вы, друзья, лишь годны на жаркое».Баснь эту можно бы и боле пояснить —Да чтоб гусей не раздразнить.

Свинья[70]

Свинья на барский двор когда-то затесалась;Вокруг конюшен там и кухонь наслонялась;В сору, в навозе извалялась;В помоях по уши досы́та накупаласьИ из гостей домойПришла свинья свиньей.«Ну, что ж, Хавронья, там ты видела такого? —Свинью спросил пастух. —Ведь и́дет слух,Что всё у богачей лишь бисер да жемчýг;А в доме так одно богатее другого?»Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют вздор.Я не приметила богатства никакого:Все только лишь навоз да сор;А, кажется, уж, не жалея рыла,Я там изрылаВесь задний двор».Не дай бог никого сравненьем мне обидеть!Но как же критика Хавроньей не назвать,Который, что ни станет разбирать,Имеет дар одно худое видеть?

Муха и дорожные[71]

В июле, в самый зной, в полуденную пору,Сыпучими песками, в гору,С поклажей и с семьей дворян,Четверкою рыдванТащился.Кони измучились, и кучер как ни бился,Пришло хоть стать. Слезает с козел онИ, лошадей мучитель,С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон:А легче нет. Ползут из колымаги вонБоярин, барыня, их девка, сын, учитель.Но, знать, рыдван был плотно нагружен,Что лошади, хотя его тронýли,Но в гору по песку едва-едва тянули.Случись тут Мухе быть. Как горю не помочь?Вступилась: ну жужжать во всю мушину мочь;Вокруг повозки суетится:То нáд носом юлит у коренной,То лоб укусит пристяжной,То вместо кучера на козлы вдруг садитсяИли, оставя лошадей,И вдоль и поперек шныряет меж людей;Ну, словно откупщик на ярмарке, хлопочетИ только плачется на то,Что ей ни в чем никтоНикак помочь не хочет.Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком;Учитель с барыней шушукают тишком;Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен,Ушел с служанкой в бор искать грибов на ужин;И Муха всем жужжит, что только лишь онаО всем заботится одна.Меж тем лошадушки, шаг зá шаг, понемногуВтащилися на ровную дорогу.«Ну, – Муха говорит, – теперя слава богу!Садитесь по местам, и добрый всем вам путь;А мне уж дайте отдохнуть:Меня насилу крылья носят».Куда людей на свете много есть,Которые везде хотят себя приплестьИ любят хлопотать, где их совсем не просят.

Из «Книги четвертой»

Квартет[72]

Проказница Мартышка,Осел,КозелДа косолапый МишкаЗатеяли сыграть Квартет.Достали нот, басá, альтá, две скрипкиИ сели на лужок под липки, —Пленять своим искусством свет.Ударили в смычки, дерут, а толку нет.«Стой, братцы, стой! – кричит Мартышка. – Погодите!Как музыке идти? Ведь вы не так сидите.Ты с басом, Мишенька, садись против альта,Я, прима, сяду против вторы;Тогда пойдет уж музыка не та:У нас запляшут лес и горы!»Расселись, начали Квартет;Он все-таки на лад нейдет.«Постойте ж, я сыскал секрет! —Кричит Осел. – Мы, верно, уж поладим,Коль рядом сядем».Послушались Осла: уселись чинно в ряд;А все-таки Квартет нейдет на лад.Вот пуще прежнего пошли у них разборыИ споры,Кому и как сидеть.Случилось Соловью на шум их прилететь.Тут с просьбой все к нему, чтоб их решить сомненье.«Пожалуй, – говорят, – возьми на час терпенье,Чтобы Квартет в порядок наш привесть:И ноты есть у нас, и инструменты есть;Скажи лишь, как нам сесть!»«Чтоб музыкантом быть, так надобно уменьеИ уши ваших понежней, —Им отвечает Соловей. —А вы, друзья, как ни садитесь,Всё в музыканты не годитесь».

Лебедь, щука и рак[73]

Когда в товарищах согласья нет,На лад их дело не пойдет,И выйдет из него не дело, только мýка.Однажды Лебедь, Рак да ЩукаВезти с поклажей воз взялись,И вместе трое все в него впряглись;Из кожи лезут вон, а возу все нет ходу!Поклажа бы для них казалась и легка:Да Лебедь рвется в облака,Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.Кто виноват из них, кто прав, – судить не нам;Да только воз и ныне там.

Листы и корни[74]

В прекрасный летний день,Бросая по долине тень,Листы на дереве с зефирами шептали,Хвалились густотой, зеленостью своейИ вот как о себе зефирам толковали:«Не правда ли, что мы краса долины всей?Что нами дерево так пышно и кудряво,Раскидисто и величаво?Что б было в нем без нас? Ну, право,Хвалить себя мы можем без греха!Не мы ль от зноя пастухаИ странника в тени прохладной укрываем?Не мы ль красивостью своейПлясать сюда пастушек привлекаем?У нас же раннею и позднею зарейНасвистывает соловей.Да вы, зефиры, самиПочти не расстаетесь с нами».«Примолвить можно бы спасибо тут и нам», —Им голос отвечал из-под земли смиренно.«Кто смеет говорить столь нагло и надменно?Вы кто такие там,Что дерзко так считаться с нами стали?» —Листы, по дереву шумя, залепетали.«Мы те, —Им снизу отвечали, —Которые, здесь роясь в темноте,Питаем вас. Ужель не узнаете?Мы корни дерева, на коем вы цветете.Красуйтесь в добрый час!Да только помните ту разницу меж нас:Что с новою весной лист новый народится,А если корень иссушится, —Не станет дерева, ни вас».

Скворец

У всякого талант есть свой.Но часто, на успех прельщаяся чужой,Хватается за то иной,В чем он совсем не годен.А мой совет такой:Берись за то, к чему ты сроден,Коль хочешь, чтоб в делах успешный был конец.Какой-то смолоду СкворецТак петь щегленком научился,Как будто бы щегленком сам родился.Игривым голоском весь лес он веселил,И всякий Скворушку хвалил.Иной бы был такой доволен честью;Но Скворушка услышь, что хвалят соловья, —А Скворушка завистлив был, к несчастью, —И думает: «Постойте же, друзья,Спою не хуже яИ соловьиным ладом».И подлинно запел,Да только лишь совсем особым складом:То он пищал, то он хрипел,То верещал козленком,То непутёмМяукал он котенком;И, словом, разогнал всех птиц своим пеньём.Мой милый Скворушка, ну что за прибыль в том?Пой лучше хорошо щегленком,Чем дурно соловьем.

Пруд и река[75]

«Что это? – говорил Реке соседний Пруд. —Как на тебя ни взглянешь,А воды всё твои текут!Неужли-таки ты, сестрица, не устанешь?Притом же, вижу я почти всегда,То с грузом тяжкие суда,То долговязые плоты ты носишь,Уж я не говорю про лодки, челноки:Им счету нет! Когда такую жизнь ты бросишь?Я, право, высох бы с тоски.В сравнении с твоим как жребий мой приятен!Конечно, я не знатен,По карте не тянусь я через целый лист,Мне не бренчит похвал какой-нибудь гуслист.Да это, право, все пустое!Зато я в илистых и мягких берегах,Как барыня в пуховиках,Лежу и в неге, и в покое;Не только что судовИли плотовМне здесь не для чего страшиться:Не знаю даже я, каков тяжел челнок;И много, ежели случится,Что по воде моей чуть зыблется листок,Когда его ко мне забросит ветерок.Что беззаботную заменит жизнь такую?За ветрами со всех сторон,Не движась, я смотрю на суету мирскуюИ философствую сквозь сон».«А, философствуя, ты помнишь ли закон, —Река на это отвечает, —Что свежесть лишь вода движеньем сохраняет?И если стала я великою рекой,Так это оттого, что, кинувши покой,Последую сему уставу.Зато по всякий годОбилием и чистотою водИ пользу приношу, и в честь вхожу и в славу,И буду, может быть, еще я веки течь,Когда уже тебя не будет и в поминеИ о тебе совсем исчезнет речь».Слова ее сбылись: она течет поныне;А бедный Пруд год от году все глох,Заволочён весь тиною глубокой,Зацвел, зарос осокойИ наконец совсем иссох.Так дарование без пользы свету вянет,Слабея всякий день,Когда им овладеет леньИ оживлять его дея́тельность не станет.

Тришкин кафтан[76]

У Тришки на локтях кафтан продрался.Что долго думать тут? Он за иглу принялся:По четверти обрезал рукавов —И локти заплатил. Кафтан опять готов;Лишь нá четверть голее руки стали.Да что до этого печали?Однако же смеется Тришке всяк,А Тришка говорит: «Так я же не дуракИ ту беду поправлю:Длиннее прежнего я рукава наставлю».О, Тришка малый не простой!Обрезал фалды он и пóлы,Наставил рукава, и весел Тришка мой,Хоть носит он кафтан такой,Которого длиннее и камзолы.Таким же образом, видал я, иногдаИные господа,Запутавши дела, их поправляют;Посмотришь: в Тришкином кафтане щеголяют.

Механик

Какой-то молодец купил огромный дом,Дом, правда, дедовский, но строенный на славу:И прочность, и уют – все было в доме том,И дом бы всем пришел ему по нраву,Да только-то беды —Немножко далеко стоял он от воды.«Ну, что ж, – он думает, – в своем добре я властен:Так дом мой, как он есть,Велю машинами к реке я перевезть(Как видно, молодец механикой был страстен!),Лишь сани под него подвесть,Подрывшись наперед ему под основанье,А там уже, изладя на катках,Я вóротом, куда хочу, все зданьеПоставлю, будто на руках.И что еще, чего не видано на свете:Когда перевозить туда мой будут дом,Тогда под музыкой с приятелями в нем,Пируя за большим столом,На новоселье я поеду, как в карете».Пленяся глупостью такой,И к делу приступил тотчас Механик мой.Рабочих подрядил, под домом рылся, рылся,Ни денег, ни забот нимало не берег;Однако ж дома он перетащить не могИ только до того добился,Что дом его свалился.Как много у людейЗатей,Которые еще опасней и глупей!

Пустынник и медведь[77]

Хотя услуга нам при нýжде дорогá,Но за нее не всяк умеет взяться:Не дай бог с дураком связаться!Услужливый дурак опаснее врага.Жил некто человек безродный, одинакой,Вдали от города, в глуши.Про жизнь пустынную как сладко ни пиши,А в одиночестве способен жить не всякой:Утешно нам и грусть и радость разделить.Мне скажут: «А лужок, а темная дуброва,Пригорки, ручейки и мурава шелкова?»«Прекрасны, что и говорить!А все прискучится, как не с кем молвить слова».Так и Пустыннику томуСоскучилось быть вечно одному.Идет он в лес толкнуться у соседей,Чтоб с кем-нибудь знакомство свесть.В лесу кого набресть,Кроме волков или медведей?И точно, встретился с большим Медведем он,Но делать нечего: снимает шляпуИ милому соседушке поклон.Сосед ему протягивает лапу,И, слово за слово, знакомятся они,Потом дружáтся,Потом не могут уж расстатьсяИ целые проводят вместе дни.О чем у них и что бывало разговору,Иль присказок, иль шуточек какихИ как беседа шла у них,Я по сию не знаю пору.Пустынник был неговорлив;Мишук с природы молчалив:Так из избы не вынесено сору.Но как бы ни было, Пустынник очень рад,Что дал ему Бог в друге клад.Везде за Мишей он, без Мишеньки тошнитсяИ Мишенькой не может нахвалиться.Однажды вздумалось друзьямВ день жаркий побродить по рощам, по лугам,И по долам, и по горам;А так как человек медведя послабее,То и Пустынник наш скорее,Чем Мишенька, усталИ отставать от друга стал.То видя, говорит, как путный, Мишка другу:«Приляг-ка, брат, и отдохни,Да коли хочешь, так сосни;А я постерегу тебя здесь у досугу».Пустынник был сговорчив: лег, зевнулДа тотчас и заснул.А Мишка на часах – да он и не без дела:У друга на нос муха села.Он друга обмахнул,Взглянул,А муха на щеке; согнал, а муха сноваУ друга на носу,И неотвязчивей час óт часу.Вот Мишенька, не говоря ни слова,Увесистый булыжник в лапы сгреб,Присел на корточки, не переводит духу,Сам думает: «Молчи ж, уж я тебя, воструху!» —И, ý друга на лбу подкарауля муху,Что силы есть – хвать друга камнем в лоб!Удар так ловок был, что череп врознь раздался,И Мишин друг лежать надолго там остался!

Любопытный[78]