— Он тебя спрашивал? — поинтересовался у Гэррети скрипучий голос. С выражением невыносимой скуки Гэррети посмотрел на Барковича.

— Кто меня спрашивал о чем?

— Репортер, балда. Он тебя спрашивал, как ты себя чувствуешь?

— Нет, он до меня не добрался. — Ему хотелось, чтобы Баркович сгинул. Ему хотелось, чтобы пульсирующая боль в ступнях сгинула вместе с ним.

— А меня спрашивал, — сказал Баркович. — Знаешь, что я ответил?

— Не-а.

— Я сказал, что чувствую себя отлично, — с вызовом сказал Баркович. Шляпа все так же торчала у него из заднего кармана. — Я сказал, что чувствую себя по-настоящему сильным. Сказал, что готов идти вечно. А знаешь, что еще я ему сказал?

— Да заткнись ты, — сказал Пирсон.

— А тебя кто спрашивал, долговязый кретин? — сказал Баркович.

— Поди прочь, — сказал МакФриз. — У меня от тебя голова болит.

Оскорбленный Баркович переместился чуть вперед и пристал к Колли Паркеру:

— А тебя он спрашивал...

— Отвали отсюда, а то я оторву тебе нос и заставлю сожрать, — прорычал Колли Паркер. Баркович шустро ретировался. О Колли Паркере говорили, что он тот еще сукин сын.

— Этот парень меня уже заколебал, — сказал Пирсон.

— Он был бы рад это слышать, — сказал МакФриз. — Ему это нравится. Тому репортеру он сказал, что планирует станцевать на многих могилах. И он правда так думает. Это его жизненный стимул.

— В следующий раз когда он появится здесь, мне кажется, я уроню его, — сказал Олсон, и голос его звучал глухо и истощенно.

— Ага, как же, — сказал МакФриз. — Правило номер 8: Идущим мешать нельзя.

— Знаешь куда ты можешь его засунуть, это правило номер 8? — сказал Олсон с мертвенно-бледной улыбкой.

— Осторожно, — ухмыльнулся МакФриз. — ты что-то опять начал оживать.

К 7 вечера средняя скорость Идущих, которая до сих пор едва ли превышала минимум, стала немного расти. Было прохладно, а от движения можно было согреться. Группа прошла под путепроводом, и несколько человек, пожирающих пончики в магазинчике со стеклянными стенами, который располагался у самого съезда, замахали им, не прекращая жевать.

— Мы ведь где-то вливаемся в шоссе, нет? — спросил Бейкер.

— В Олдтауне, — сказал Гэррети. — Примерно 120 миль.

Харкнесс присвистнул.

Вскоре после этого они дошли до окраины Карибу. Со старта было пройдено 44 мили.

Глава четвертая

Совершенной игрой станет та, в которой проигравшего убивают.

- Чак Баррис, создатель игр, ведущий "Гонг шоу"[12]

Карибу разочаровал всех.

Он был точно таким же как и Лаймстоун.

Толпы были больше, но в остальном это был такой же промышленно-перерабатывающий городок с магазинами и бензозаправками, торговым центром, где, если верить расклеенным повсюду транспарантам, проходила НАША ЕЖЕГОДНАЯ РАСПРОДАЖА, и монументом героям войны в парке. Убогий маленький школьный оркестр грянул сначала Национальный Гимн, затем попурри из маршей Сузы, и наконец продемонстрировал всем свой ужасающе дурной вкус, заиграв Марш в Преторию.

Снова объявилась та женщина, которая наделала много шуму несколько миль назад. Она по-прежнему искала своего Перси. На этот раз ей удалось прорваться за полицейское ограждение и выбежать на дорогу. Она ворвалась в толпу Идущих, случайно толкнула одного из них так, что тот упал. Она призывала Перси, немедленно идти домой. Солдаты уже было потянулись к винтовкам, и на какую-то долю секунды все поверили, что сейчас мама Перси получит билет, но тут ее догнал полицейский, заломил руку за спину и уволок с дороги. Маленький мальчик жевал хот-дог, сидя на мусорном баке с надписью СДЕЛАЕМ МЭН ЧИСТЫМ, и смотрел как ее заталкивают в полицейский автомобиль. Мама Перси оказалась самым ярким впечатлением от Карибу.

— Рей, что там после Олдтауна? — спросил МакФриз.

— Я тебе не карта вообще-то, — раздраженно сказал Гэррети. — Бангор наверное. Потом Огаста. Потом Киттери и граница штата, примерно 330 миль отсюда. Может чуть больше. Доволен? Ты все из меня вытянул.

Кто-то присвистнул:

— 330 миль.

— Невероятно, — сказал Харкнесс подавленно.

— Тут все невероятно, — сказал МакФриз. — Интересно, а где Мейджор?

— Трахается с кем-то в Огасте, — сказал Олсон.

Все заухмылялись, и Гэррети подумал, как это все-таки странно, что Мейджор превратился из Бога в маммону за такое короткое время.

Осталось девяносто пять. Но хуже было другое. Гораздо хуже было представлять, как билет получает МакФриз, или Бейкер, или Харкнесс со своей идиотской книгой. Воображение Гэррети старательно увиливало от этих образов.

После Карибу дороги были пустынны. Идущие проходили перекрестки, на которых не было ничего, кроме одинокого столба, ярко освещавшего несколько метров пространства вокруг себя, делая тени Идущих особенно резкими, когда те проходили под ним. Где-то далеко поезд подал свисток. Луна заливала клубящийся у земли туман неверным светом, отчего заполняющая низины дымка казалась жемчужно-опаловой.

Гэррети глотнул воды.

— Предупреждение! Предупреждение 12-му! 12-й, это ваше последнее предупреждение!

12-м был парень по имени Фентер, который носил сувенирную футболку с надписью Я КАТАЛСЯ НА ФУНИКУЛЕРЕ НА ГОРЕ ВАШИНГТОН. Фентер облизывал губы. Говорили, что у него одеревенела нога. Когда его застрелили десятью минутами позже, Гэррети ничего не почувствовал. Он слишком устал. Он прошел мимо Фентера. Что-то блеснуло в руке мертвеца. Медальон святого Кристофера.

— Если я выберусь отсюда, — неожиданно сказал МакФриз, — знаете, что я сделаю?

— Что? — спросил Бейкер.

— Буду прелюбодействовать пока хер не посинеет. Никогда в жизни я не был похотливее, чем сейчас, вот в эту самую минуту, первого мая в четверть восьмого вечера.

— Ты серьезно? — спросил Гэррети.

— Еще как, — уверил его МакФриз. — У меня бы и на тебя встал, Рей, если б тебе не надо было бриться.

Гэррети рассмеялся.

— Прекрасный принц, вот он я, — сказал МакФриз. Его рука потянулась к шраму на щеке. — Осталось найти себе Спящую Красавицу. Я разбужу ее влажным, дерзким поцелуем, засунув язык ей в рот, и мы вдвоем укатим в закат. Или, по крайней мере, до ближайшей гостиницы.

— Уйдем, — вяло сказал Олсон.

— А?

— Уйдем в закат.

— Ладно, уйдем в закат, — сказал МакФриз. — В любом случае, это истинная любовь. А ты веришь в истинную любовь, Хэнк, дорогуша?

— Я верю в хороший трах, — сказал Олсон, и Арт Бейкер расхохотался.

— Я верю в истинную любовь, — сказал Гэррети и тут же пожалел об этом. Уж слишком наивно это прозвучало.

— Хотите знать, почему я не верю? — сказал Олсон. Он посмотрел на Гэррети и улыбнулся пугающе хитрой улыбкой. — Спроси у Фентера. Спроси у Зака. Они знают.

— Ничего себе позиция, — сказал Пирсон. Он вышел откуда-то из темноты и теперь снова шел рядом с ними. Пирсон прихрамывал — не слишком сильно, но заметно.

— Да нет, нормальная, — сказал МакФриз и, подумав, добавил непонятно: — Никому не нравятся мертвяки.

— Эдгару Аллану По нравились, — сказал Бейкер. — Я писал реферат по нему в школе, и там говорилось, что у него были склонности к неректо...

— Некрофилии, — сказал Гэррети.

— Да, точно.

— Это что еще такое? — спросил Пирсон.

— Это значит, что тебе хочется переспать с мертвой женщиной, — сказал Бейкер. — или мертвым мужчиной, если ты женщина.

— Или если ты фрукт, — вставил МакФриз.

— Какого черта мы об этом говорим? — хрипло сказал Олсон. — Почему вы вообще стали разговаривать о том, как трахать мертвецов? Это же мерзко.

— А почему нет? - раздался низкий, мрачный голос. Это был Абрахам, номер 2. Он был высок и выглядел каким-то разболтанным — при ходьбе он постоянно шаркал. — Думаю, всем нам стоит остановиться и подумать пару-тройку секунд о том, какого рода половая жизнь ожидает нас за гранью.

— Чур мне Мэрилин Монро, — сказал МакФриз. — А ты можешь насладиться Элеонорой Рузвельт, Эйб, чувак.

Абрахам показал ему средний палец. Где-то впереди один из солдат вынес кому-то предупреждение.

— Ну-ка секундочку. Помолчите одну сраную секунду, — сказал Олсон так медленно, словно с огромным трудом подбирал слова. — Вы все не о том говорите. Все.

— Трансцендентная Ценность Любви, лекция известного философа и эфиопского специалиста по тюремным побегам Генри Олсона, — сказал МакФриз. — Автора книги "Без впадинки персик - не персик" и других работ...

— Стой! — крикнул Олсон. Его голос звучал как железом по стеклу. — Погоди ты одну долбаную секунду! Любовь — это ложь! Это ничто! Большой жирный нуль! Понял?

Никто не ответил. Гэррети посмотрел вдаль, туда, где пустая угольная чернота холмов встречалась с усыпанной звездами чернотой неба. Он подумал, не первые ли это признаки судорог почувствовал он только что в своей левой ноге? Я хочу сесть, подумал он раздраженно. Мать вашу ети, я хочу сесть.

— Любовь это обман! — орал Олсон. — В мире есть только три великие истины — это хорошо пожрать, хорошо потрахаться и хорошо посрать, и все! А когда ты становишься как Фентер или Зак...

— Заткнись, — произнес чей-то скучающий голос, и Гэррети сразу понял, что это Стеббинс. Впрочем, когда он обернулся, Стеббинс все так же шел в одиночестве вдоль обочины, глядя на дорогу перед собой.

Реактивный самолет громко пролетел где-то впереди, перечеркнув ночное небо воздушной белой линией. Летел он достаточно низко, чтобы все могли увидеть его ходовые огни, пульсирующие желтым и зеленым. Бейкер снова начал насвистывать. Гэррети позволил векам опуститься почти до конца. Ноги шли сами по себе.

Наполовину погруженное в сон сознание начало ускользать от него. Случайные мысли лениво гонялись друг за другом на этом просторном поле. Он вспомнил как мама пела ему ирландскую колыбельную когда он был очень маленьким... что-то про моллюски и мидии, живехоньки-живы. И ее лицо, такое огромное и прекрасное, как лицо актрисы на киноэкране. Ему хотелось целовать ее и любить ее всегда. А когда вырастет, он возьмет ее в жены.

Потом его сменило добродушное лицо полячки Джен, чьи темные волосы спускались чуть ли не до талии. На ней был пляжный халат поверх купальника, потому что они направлялись на пляж Рейд. На Гэррети были потрепанные джинсовые шорты и шлепанцы.

Джен пропала. Ее лицо превратилось в лицо Джимми Оуэнса, мальчика из соседнего дома. Гэррети было пять, и Джимми было пять, когда мать Джимми застала их играющих в доктора в песочнице рядом с домом Джимми. У них обоих стоял. Так это называется — стоял. Мать Джимми позвонила его матери, и его мама пришла и забрала его, усадила в спальне и спросила, понравится ли ему, если она заставит его выйти наружу и пройтись по улице совсем без одежды? Его засыпающее тело содрогнулось в спазме унизительного, глубокого стыда. Он плакал и умолял не заставлять его ходить по улице без одежды... и не говорить отцу.

Вот им уже семь. Они с Джимми Оуэнсом пялятся сквозь грязное стекло офиса Строительной Компании Бёрра на календарь с голыми дамами, зная на что они смотрят, но зная не до конца, испытывая томительное, вязкое, стыдливое возбуждение. Там была одна светловолосая дама, вокруг ее бедер был повязан кусок голубого шелка, и они смотрели на него долго, очень-очень долго. Они спорили о том, что может быть под этим шелком. Джимми говорил, что видел свою маму голой. Джимми говорил, что знает. Джимми говорил, что там волосы и щель. Ему не хотелось в это верить, ведь то, что говорил Джимми было отвратительно.

Впрочем, он был согласен, что женщины должны сильно отличаться от мужчин в этой части, и они провели долгий летний вечер, наполненный сиреневым закатом, обсуждая этот вопрос, хлопая комаров и глядя запись бейсбольной игры на участке фирмы по перевозке мебели через дорогу от офиса Бёрра. Он чувствовал, по-настоящему чувствовал в полудреме жесткий бордюр под своей задницей.

В следующем году он ударил Джимми Оуэнса в рот стволом своей новехонькой пневматической винтовки когда они играли в войну, и тому пришлось наложить четыре шва на верхнюю губу. Годом позже они уехали. Он не хотел бить Джимми по рту, это вышло случайно. В этом он был уверен, хотя тогда он уже знал, что Джимми был прав, потому что тоже видел свою маму голой (он не хотел подсматривать — это вышло случайно). Там были волосы. Волосы и щель.

Шшш, это не волк, любовь моя, всего лишь твоя игрушка, видишь?... Моллюски и мидии, живехоньки, живы... Мама любит своего сыночка.... Шшшш... засыпай...

— Предупреждение! Предупреждение 47-му!

Чей-то локоть грубо заехал ему по ребрам.

— Это тебя, парень. Проснись и пой, — ухмылялся МакФриз.

— Сколько времени? — хрипло спросил Гэррети.

— 8:35.

— Но прошло как будто...

— ...несколько часов, — сказал МакФриз. — Мне знакомо это чувство.

— Такое четкое ощущение...

— Это все твой мозг, — сказал МакФриз, — нашел старый аварийный выход. Вот круто было бы, если ноги так могли!

— Я пользуюсь мылом Дайал, — вставил Пирсон, скорчив идиотскую рожу. — Вот круто было бы, если бы все так делали!

Гэррети подумал, что воспоминания похожи на линию, нарисованную в грязи. Чем дальше идешь, тем более расплывчатой она становится, тем тяжелее ее разглядеть. Пока наконец не остается один только ровный песок и черная дыра в пустоту, откуда ты пришел. Воспоминания похожи на дорогу. Здесь, сейчас они реальны, осязаемы, вещественны. Но дорога несколько часов назад, дорога 9-ти часов утра отошла слишком далеко в прошлое, чтобы иметь смысл.

Они прошли уже почти 50 миль. Прошел слух, что на 50-й миле их будет ждать Мейджор со своим джипом, чтобы подбить промежуточные итоги и произнести короткую речь. Гэррети решил, что скорей всего это полная херь.

Начался длинный и крутой подъем, и Гэррети снова захотелось снять куртку. Но он не стал. Впрочем, он расстегнул ее, и с минуту шел спиной вперед. Огни Карибу мерцали на горизонте, и он подумал о жене Лота, которая обернулась и была обращена в соляной столп.

— Предупреждение! Предупреждение 47-му! 47-й, это второе предупреждение!

Гэррети потребовалась секунда, прежде чем он понял, что это относится к нему. Второе предупреждение за десять минут. Страх вернулся снова. Он вспомнил безымянного мальчика, который умер просто потому, что сбрасывал скорость слишком часто. Неужели то же самое происходит с ним?

Он огляделся вокруг. МакФриз, Харкнесс, Бейкер и Олсон — все смотрели на него. У Олсона был особенно довольный вид. Даже в темноте Гэррети легко читал выражение на его лице. Олсон пережил шестерых. Он хотел, чтобы Гэррети стал счастливым 7-м номером. Он хотел, чтобы Гэррети умер.

— Что, лоха увидел? — резко спросил Гэррети.