— Гэррети, мы все умрем.

— Надеюсь не сегодня, - сказал Гэррети. Он постарался сказать это бодрым голосом, но его вдруг пронзила боль. Неясно было, заметил это Бейкер или нет. Почки Гэррети напомнили о себе. Он развернулся спиной вперед и расстегнул ширинку.

— А что ты думаешь о Награде? — спросил Бейкер.

— Не вижу смысла о ней думать, — сказал Гэррети и пустил струю. Закончив, он застегнул ширинку и развернулся лицом вперед, ужасно довольный тем, что ему удалось провернуться всю операцию, не получив предупреждения.

— А я думаю, — мечтательно сказал Бейкер. — Не столько о самой Награде, сколько о деньгах. Обо всех этих деньгах.

— Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие, — сказал Гэррети. Он смотрел на свои ноги, единственную вещь, которая не давала ему прямо сейчас проверить существует ли на самом деле пресловутое Царство.

— Аллилуйя, — сказал Олсон. — После собрания можно будет освежиться.

— Ты верующий? — спросил Бейкер у Гэррети.

— Да нет, не особо. Но я и до денег не жадный.

— А был бы, если бы как я вырос на картофельном супе и капустных листьях, — сказал Бейкер. — И солонина, когда папа мог позволить себе купить патроны.

— Да, наверное, — сказал Гэррети и замолчал, думая что бы еще такое сказать. — Но все равно, это не самая важная вещь на свете.

Бейкер посмотрел на него непонимающе и немного насмешливо.

— А дальше надо сказать: и в могилу с собой их не заберешь, — сказал МакФриз.

Гэррети глянул на него. На лице МакФриза снова застыла эта кривая, неприятная усмешка.

— Но ведь это правда, не так ли? Рождаясь, мы ничего не приносим в этот мир, и уж точно ничего не можем забрать, умирая.

— Да, но коротать время между этими двумя событиями приятнее в комфорте, ты так не думаешь? — сказал МакФриз.

— Ах, да, комфорт, бля, — сказал Гэррети. — Если один из головорезов вон на той вот машинке подстрелит тебя, ни один доктор в мире не сможет тебя оживить, перелив дозу сотенных.

— Я не мертв, — мягко сказал Бейкер.

— Нет, но ты можешь умереть, — почему-то Гэррети стало очень важно прояснить этот вопрос. — Предположим, ты победил. Предположим, ты проведешь следующие полтора месяца раздумывая как потратить деньги — о Награде я молчу, сейчас о деньгах — и вот ты выходишь, наконец, чтобы что-нибудь купить, и тут бац! — тебя сбивает такси.

Пока Гэррети говорил, подошел Харкнесс и пошел рядом с Олсоном.

— Только не я, детка, — сказал он. — Первое, что я сделаю, когда выиграю, это куплю себе полный автопарк желтых таких Чекеров[10]. Если я выиграю, я больше никогда не буду ходить.

— Ты не понял, — Гэррети не на шутку распалился. — Картофельный суп или нежное филе, дворец или сарай, — когда умрешь, все кончится, они положат тебя на стол в морге, как Эвинга или Зака, и все. Я просто говорю, что лучше жить сегодняшним днем. Если бы люди жили одним днем, они были бы куда счастливее.

— Ах, какой мудрый словесный понос, — сказал МакФриз.

— Да ну? — крикнул Гэррети. — И какие же у тебя планы?

— Ну, сейчас я типа как пересматриваю приоритеты, это да...

— Еще бы, — мрачно сказал Гэррети. — Вся разница в том, что мы находимся в процессе умирания прямо сейчас.

Все замолчали. Харкнесс снял очки и начал протирать их. Олсон побледнел еще больше. Гэррети пожалел о том, что сказал; пожалуй, это было слишком.

Потом кто-то позади сказал довольно отчетливо:

— Внемлите, внемлите!

Гэррети оглянулся, совершенно уверенный, что это был Стеббинс, хотя никогда не слышал его голоса. Но Стеббинс смотрел на дорогу и не подавал вида.

— Похоже, меня понесло, — пробормотал Гэррети, хотя понесло-то как раз не его. Это Зака понесло. — Кто хочет печенья?

Он раздал всем печенье, и стало пять часов. Солнце словно замерзло, наполовину зайдя за горизонт. Наверное Земля перестала вращаться. Трое или четверо из тех энтузиастов, которые все еще держались в авангарде, немного сдали позиции и теперь находились в каких-то пятидесяти ярдах впереди основной группы.

Дорога как будто превратилась в хитрую последовательность подъемов, но без последующих спусков. Гэррети уже начал было думать, что раз так, значит вскоре им придется остановиться и получить кислородные маски, когда его нога вдруг наступила на чей-то пояс с концентратами. Он удивленно осмотрелся. Пояс принадлежал Олсону. Его руки слепо шарили по талии. В глазах его застыло мрачно-удивленное выражение.

— Я выронил его, — сказал он. — Я хотел взять что-нибудь поесть, и выронил его. — Он засмеялся, словно ничего глупее этого и придумать невозможно. Смех резко оборвался: — Я есть хочу, — сказал он.

Никто не ответил. К этому времени все уже успели пройти мимо, и возможности подобрать пояс больше не было. Гэррети посмотрел назад — пояс Олсона лежал прямо поперек прерывистой белой линии.

— Я есть хочу, — терпеливо повторил Олсон.

Мейджору нравится, когда кто-то готов всех порвать, — разве не так сказал Олсон, когда вернулся с личным номером? Что-то Олсон больше не похож на человека, который готов всех порвать. Гэррети проверил кармашки своего пояса. У него оставалось еще три тюбика с концентратами, несколько крекеров и сыр. Сыр выглядел довольно мерзко.

— Держи, — сказал он и отдал Олсону сыр.

Олсон ничего не сказал, но сыр съел.

— Мушкетер, — сказал МакФриз все с той же кривой усмешкой.

К 5:30 свет стал сумеречно-тусклым. Несколько ранних светлячков бесцельно пролетели мимо. Легкий туман стелился у земли, заполняя собой канавы и овражки. Впереди кто-то спросил, что будет, если туман сильно сгустится, и кто-нибудь по-ошибке сойдет с дороги.

Баркович, чей резкий голос невозможно было спутать ни с чьим другим, тут же ответил:

— А ты как думаешь, дебил?

Четверо ушли, думал Гэррети. Восемь с половиной часов ходьбы и только четверо ушли. В его желудке шевельнулся страх. Я никогда не переживу их всех. Только не их всех. Но с другой стороны, почему бы и нет? Кто-то ведь будет последним.

Разговоры ушли вместе с дневным светом. Опустилась давящая тишина. Надвигающаяся тьма, туман, который стелится у земли и собирается маленькими молочными озерцами... впервые все это показалось ему совершенно реальным и в то же время ненастоящим, ему захотелось, чтобы Джен или мама, — какая-нибудь женщина была рядом; на кой черт ему все это понадобилось, как он вообще сюда попал? Он даже не мог себя обманывать тем, что ничего не знал, потому что знал ведь. А он еще и не один такой, тут рядом маршируют еще 95 идиотов.

В горле образовался комок горечи, ему стало трудно глотать. Он вдруг осознал, что кто-то впереди тихонько всхлипывает. Он не помнил, когда звук появился впервые, и никто его поначалу не заметил; теперь у него было такое чувство, будто этот звук был всегда.

До Карибу осталось 10 миль, и там хотя бы будет свет. Эта мысль немного приободрила Гэррети. В конце концов, все не так уж плохо, верно? Он жив, и нет смысла думать о том времени, когда это изменится. Как сказал МакФриз, надо просто пересмотреть приоритеты.

Без четверти шесть заговорили о парне по имени Тревин, из авангарда, который теперь медленно терял скорость, постепенно смещаясь к замыкающим основной группы. У него начался понос. Сперва Гэррети не поверил, но стоило ему увидеть Тревина, как он сразу понял, что это правда. Тревин шел, придерживая штаны. Каждый раз, когда на него накатывал приступ, он получал предупреждение; Гэррети посетила тошнотворная мысль — а почему бы ему просто не позволить говну стекать по ногам? Уж лучше быть грязным, чем мертвым.

Тревин шел, согнувшись в три погибели, совсем как Стеббинс, защищающий свой бутерброд, и каждый раз когда по нему проходила дрожь, Гэррети понимал, что его желудок только что свело очередным спазмом. Гэррети тошнило. В этом не было ничего интересного, никакой загадки. Просто мальчик, у которого болит живот, вот и все, и ничего кроме тошноты и животного ужаса тут почувствовать было нельзя. Желудок Гэррети тоже болезненно сжался.

Солдаты следили за Тревином очень внимательно. Следили и ждали. Наконец Тревин то ли присел, то ли упал, и был застрелен прямо со спущенными штанами. Он перекатился на спину, обратив к небу искаженное лицо, отвратительный и жалкий. Кого-то шумно стошнило, и он получил предупреждение. Звук был такой, словно он выблевал все свои внутренности.

— Этот следующий, — деловито сказал Харкнесс.

— Заткнись, — у Гэррети перехватило дыхание. — Можешь просто заткнуться?

Никто не ответил. Харкнесс выглядел пристыженным и, сняв очки, снова принялся их протирать. Тот, кого стошнило, не был застрелен.

Они прошли мимо группы девочек из команды поддержки, которые сидели на покрывале и пили кока-колу. Они узнали Гэррети и, вскочив на ноги, захлопали ему. Он почувствовал себя неуютно. У одной из девочек были очень большие груди, и ее парень смотрел, как они колышутся, когда она подпрыгивала вверх-вниз. Гэррети подумал о себе, что так и сексуальным маньяком стать недолго.

— Вы только посмотрите на эти буфера, — сказал Пирсон. — Я фигею.

Интересно, она тоже девственница?

Они прошли мимо неподвижного, почти идеально круглого пруда, по поверхности которого стелилась едва заметная дымка. Пруд был похож на немного мутное зеркало; в таинственном сплетении растений, укрывшихся в прибрежных водах, вдруг хрипло квакнула гигантская лягушка. Гэррети решил, что этот пруд — одна из самых красивых вещей, которые он когда-либо видел.

— Этот чертов штат просто гигантский, — сказал Баркович где-то впереди.

— Этот парень меня уже в конец заколебал, — торжественно сказал МакФриз. — Сейчас у меня только одна цель — пережить его.

Олсон бормотал "Аве Мария".

Гэррети встревоженно посмотрел на него.

— Сколько у него предупреждений? — спросил Пирсон.

— Ни одного, насколько я знаю, — сказал Бейкер.

— Ага, но выглядит он как-то не очень.

— Ну, сейчас все мы выглядим как-то не очень, — сказал МакФриз.

Снова все замолчали. Гэррети решил, что у него теперь болят ступни. Не ноги, и не бедра, — эти-то уже давно его беспокоят, - но именно ступни. Он заметил, что неосознанно старается ступать только на внешнюю сторону стопы, но время от времени наступает на нее полностью, и тогда морщится от боли. Он застегнул куртку доверху и поднял воротник. Воздух был все таким же влажным и сырым.

— Эй! Смотрите туда! — радостно выкрикнул МакФриз.

Гэррети и прочие посмотрели налево. Они шли мимо кладбища, расположенного на вершине небольшого, поросшего травой холма. Оно было окружено стеной из необработанного камня, и теперь туман медленно заполнял пространство меж покосившихся могильных плит. Ангел с обломанным крылом уставился на них пустыми глазами. Поползень уселся на ржавый, облупленный шест для знамён, оставшийся видимо от какого-то патриотического праздника, и дерзко смотрел оттуда на Идущих.

— Наше первое кладбище, — сказал МакФриз. — Оно на твой стороне, Рей, ты теряешь все очки. Помнишь эту игру?

— Ты слишком много болтаешь, — внезапно сказал Олсон.

— А что не так с кладбищами, Генри, дружище? Тихий уголок, как сказал поэт[11]. Отличный водонепроницаемый гроб...

— Да заткнись!

— Ах, это нелепо, — сказал МакФриз. Его шрам стал совершенно белым в свете умирающего дня. — Ты ведь ничего не имеешь против смерти, а, Олсон? Как сказал другой поэт — не в смерти дело, а в том, что червяки сожрут. Так тебя это беспокоит, дурашка? — МакФриз не говорил уже — возвещал. — Ну так взбодрись, Чарли! Настанет лучший день...

— Оставь его, — тихо сказал Бейкер.

— С чего это? Он сейчас убеждает себя, что может сдаться в любую минуту. Что если он просто ляжет и умрет, это будет не так плохо, как все тут пытаются его убедить. Ну, я этого так оставлять не собираюсь.

— Он не умрет — умрешь ты, — сказал Гэррети.

— Да, я припоминаю, — сказал МакФриз и улыбнулся Гэррети своей натянутой, кривой усмешкой... разве что на этот раз в ней не было ни капли веселья. МакФриз был в ярости, и Гэррети даже испугался его. — А вот он кажется забыл. Вот этот тупица.

— Я больше не хочу этого делать, — глухо сказал Олсон. — меня от этого тошнит.

— Готов всех порвать, — сказал МакФриз, поворачиваясь к нему. — Это ведь ты сказал? Ну так на хер тогда. Тогда падай и помирай прямо здесь.

— Оставь его в покое, — сказал Гэррети.

— Слушай, Рей...

— Нет, это ты послушай. Одного Барковича — более чем достаточно. Пусть сам за себя решает. Никаких мушкетеров, помнишь?

МакФриз снова улыбнулся.

— Ладно, Гэррети. Ты выиграл.

Олсон ничего не сказал. Он сосредоточенно поднимал ноги, а затем опускал их.

Полная тьма опустилась к половине седьмого. Карибу, до которого оставалось всего 6 миль, тускло светился на горизонте. Все меньше людей попадалось им на дороге в город, как будто все ушли на обед. Туман клубился холодом в ногах у Гэррети, висел призрачными стягами над вершинами холмов. Звезды над головой разгорались все ярче, Венера спокойно сияла, Ковш находился на своем обычном месте. Гэррети всегда хорошо различал созвездия. Он показал Пирсону Кассиопею, но Пирсон только хмыкнул в ответ.

Он подумал о Джен, своей девушке, и ощутил укол вины за то, что поцеловал ту девушку. Он уже не мог вспомнить ее лица, но она возбудила его. Он положил руку ей на задницу, и возбудился, а что было бы, если б он сунул ей руку между ног? От напряжения в паху ему стало неудобно идти.

У Джен длинные волосы, почти до пояса. Ей 16. У нее не такая большая грудь, как у той девушки. Он часто ласкал ее грудь. Это сводило его с ума. Она не позволяла ему заняться с ней любовью, и он не знал как заставить ее. Она тоже хотела этого, но ни за что не стала бы делать. Гэррети знал, что некоторым парням это удается легко — затащить девушку в постель, а у него видимо было недостаточно обаяния — или может недостаточно сильная воля — чтобы убедить ее. Интересно, а сколько человек здесь все еще девственны? Гриббл назвал Мейджора убийцей. Интересно, Гриббл — девственник? Скорей всего да.

Они прошли границу города Карибу, на которой собралась большая толпа и команда репортеров местного телеканала. Софиты заливали дорогу теплым белым светом. Они вошли в него как в неожиданное озеро из солнечных лучей, прошли насквозь и снова растворились в темноте.

Жирный репортер в костюме-тройке потрусил рядом с ними, то и дело тыча микрофоном в отдельных Идущих. Позади него два техника деловито разматывали катушку с кабелем.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Наверно нормально.

— Устали?

— Ну да, знаете. Да. Но я пока в норме.

— Как вы оцениваете свои шансы?

— Не знаю... нормальные наверное. Я чувствую себя довольно сильным.

Он спросил здоровенного парня, Скрамма, что тот думает о Долгой Прогулке. Скрамм ухмыльнулся и сказал, что это пиздец какая огромная вещь. Репортер показал пальцами ножницы, и один из техников устало кивнул в ответ.

Вскоре у него закончился микрофонный кабель, и он пошел обратно к фургону, осторожно переступая кольца распутанного провода. Толпа, привлеченная сюда не столько даже Идущими, сколько телевизионщиками, воодушевленно орала. Изображения Мейджора на свежесрубленных палках (из некоторых все еще сочился сок) ритмично ходили вверх-вниз. Когда камеры панорамно прошлись по толпе, она заорала еще безумней, передавая приветы тетям Бетти и дядям Фредам.

Идущие одолели очередной поворот и прошли мимо небольшого магазина, чей владелец, низенький человек в испачканном белом костюме, установил аппарат подачи газированных напитков с плакатом, на котором было написано: БЕСПЛАТНО ДЛЯ УЧАСТНИКОВ ДОЛГОЙ ПРОГУЛКИ! С УВАЖЕНИЕМ ОТ МАГАЗИНА ЭВА! Рядом был припаркован патрульный автомобиль, и двое полицейских вежливо объясняли Эву, как они делали это, несомненно, каждый год, что предлагать Идущим какую-либо помощь или поддержку — включая газированные напитки — противоречит правилам.

Группа прошла мимо огромного, черного от копоти здания "Целлюлозной фабрики Карибу", стоящего на берегу грязной реки. Рабочие облепили ограду изнутри, махали им руками и добродушно приветствовали. Когда последний из Идущих — Стеббинс — прошел мимо, раздался свисток, и Гэррети, оглянувшись через плечо, увидел, как рабочие все вместе заходят внутрь.