Василий нетерпеливо отмахнулся. – Все это не имеет отношения к теме нашей беседы – по крайней мере, для меня, а, может, и для вашего брата. Вы уже не девица на выданье, которую отец стережет вместе с прочими своими сокровищами. Тем не менее на мне лежит недвусмысленный семейный долг – позаботиться о безопасности Никки, если я имею основания полагать, что что-то ему угрожает.

Катерина застыла.

Василий предоставил ей опекунство над Никки своим словом. И так же легко он мог забрать его назад. Именно ей придется подавать иск в суд – суд его Округа – и не просто доказывать, что она достойна нести ответственность за ребенка, но еще что и он недостоин этого. Василий – не осужденный преступник, не горький пьяница, не мот и не одержимый; он просто холостой офицер, добросовестный и занятый службой орбитальный диспетчер, обычный честный малый. Она и не надеялась выиграть у него этот иск. Вот будь Никки ее дочерью, закон был бы на ее стороне…

– Думаю, девятилетний мальчик на военной базе показался бы вам тяжелой обузой, – наконец ответила она нейтрально.

Василий выглядел пораженным. – Ну, я надеюсь, до этого не дойдет. В самом худшем варианте я планировал оставить его у бабушки Форсуассон, пока все не уладится.

Катерина на мгновение стиснула зубы, затем проговорила, – Конечно, Никки может навестить мать Тьена, стоит ей только его пригласить. Но на похоронах она дала мне понять, что слишком плохо себя чувствует, чтобы этим летом принимать гостей. – Она облизнула губы. – Пожалуйста, объясните мне, что вы понимаете под худшим вариантом. И что именно вы хотите сказать словом уладится.

– Ну, – виновато пожал плечами Василий, – приехать сюда и обнаружить, что вы обручены с человком, убившим отца Никки, было бы довольно скверно, вы не находите?

В этом случае он собирался забрать Никки в тот же день?

– Говорю вам, Тьен погиб в результате несчастного случая, и все это обвинение – чистая клевета. – То, как он проигнорировал ее слова, на мгновение ужасно напомнило ей Тьена. Рассеянность – семейная черта Форсуассонов? Она кинула на него сердитый взгляд, хотя и опасно было его раздражать: – Вы что думаете, я лгу или я просто дура?

Она старалась справиться со своим дыханием. Ей уже приходилось смотреть в лицо куда более страшным людям, чем искренний и обманутый Василий Форсуассон. Но ни с кем из них единственное слово не могло стоить мне Никки. Она стояла на краю глубокой, темной ямы. Упади она сейчас, и борьба за то, чтобы выбраться на свет, будет самым тягостным и мерзким из всего, что она только может себе вообразить. Нельзя провоцировать Василия на решение забрать Никки. Попытку забрать Никки. И она сможет помешать ему… как? По закону она проиграла бы раньше, чем начала. Так не начинай.

Она подбирала слова с предельной осторожностью. – Так что вы имеете в виду под словом «уладить»?

Хьюго с Василием неуверенно переглянулись. – Прошу прощения? – рискнул переспросить Василий.

– Я не смогу узнать, преступила ли я очерченную вами границу, если вы мне не покажете, где вы ее провели.

Хьюго запротестовал, – Не очень-то любезно сказано, Кэт. Мы заботимся о твоих интересах.

– Вы даже не знаете, в чем мои интересы состоят. – Неверно: Василий держит в руках самый жизненно важный из них. Никки. Проглоти свой гнев, женщина. За время замужества она наловчилась подавлять свое «я». Но почему-то потеряла к этому вкус.

Василий попытался, – Ну… я, разумеется, хочу быть уверенным, что Никки не подвергается влиянию лиц с нежелательной репутацией.

Она одарила его иронической улыбкой. – Без проблем. Я буду более чем счастлива в дальнейшем полностью избегать Алексея Формонкрифа.

Он обиженно на нее поглядел. – Я имел в виду лорда Форкосигана. И его политическое и личное окружение. По крайней мере… по крайней мере пока это ужасное темное пятно не исчезнет с его репутации. В конце концов, этого человека обвиняют в убийстве моего кузена.

Катерина напомнила себе, что источником гнева Василия служит долг и лояльность клану, а не личное горе. Для нее было бы новостью узнать, что Василий с Тьеном встречались больше трех раз в жизни. – Извините, – произнесла она ровно, – но если против Майлза не выдвинут обвинения – а я не думаю, что это случится – то как, на ваш взгляд, он может оправдаться? Что для этого должно произойти?

Василий, казалось, стал в тупик.

Хьюго осторожно заметил, – Я не хочу, чтобы и ты подвергалась этому разложению, Кэт.

– Знаешь, Хьюго, как ни странно, – радушно обратилась к нему Катерина, – но лорд Форкосиган почему-то забыл прислать мне приглашение хотя бы на одну из своих оргий. Я весьма обеспокоена. Как ты полагаешь, может нынче в Форбарр-Султане для оргий еще не сезон? – она прикусила язычок, чтобы не продолжить в том же духе и дальше. Сарказм – не та роскошь, которую она, – или Никки – могут себе позволить.

Хьюго воздал этой остроте должное, нахмурившись и поджав губы. Они с Василием обменялись долгими взглядами, причем каждый из них так явно пытался свалить грязную работу на своего компаньона, что Катерина рассмеялась бы, не будь все столь тягостно. Наконец Василий нерешительно пробормотал: – Она – твоя сестра…

Хьюго вздохнул. Он был Форвейном. Он знал, в чем его долг, о Боже. Все мы, Форвейны, знаем свой долг. И продолжим исполнять его до самой смерти. Невзирая на то, насколько это глупо, мучительно или бесполезно, о да! В конце концов, поглядите на меня. Одиннадцать лет я была верна клятве, данной Тьену…

– Катерина, думаю, именно на меня возложена тяжелая задача сказать это. Пока не утрясутся эти слухи об убийстве, я категорически требую от тебя больше не поощрять этого типа, Майлза Форкосигана. Или я буду вынужден согласиться, что Василий имеет полное право убрать Никки из этой ситуации.

«Забрать Никки от матери и ее любовника», вот что ты хочешь сказать. В этом году Никки уже потерял одного из родителей и лишился всех своих друзей, переехав снова на Барраяр. Он только-только начал привыкать к незнакомому городу, заводить новых друзей. С его лица едва начала исчезать окаменелая осторожность, так портившая его улыбку. Она представила, как его снова оторвут от всего, лишат возможности с ней видеться – а к этому все идет, да? Ведь это ее, а не столицу, Василий подозревает в развращенности. Его бросят в чужом месте – уже третьем за год! – среди незнакомых взрослых, видящих в нем не обожаемого ребенка, а долг, который приходится исполнять… нет. Нет.

– Извините меня. Я хочу сотрудничать с вами. Только не могу никого из вас заставить сказать, в чем же я должна сотрудничать. Я прекрасно понимаю, чем именно вы обеспокоены, но как это может «уладиться»? Дайте мне определение улаженного. Если это означает – до тех пор, пока враги Майлза не прекратят говорить про него гадости, то ждать придется долго. По роду своей деятельности он регулярно противостоит сильным мира сего. А он не из тех, кто отступает при любой контратаке.

Хьюго произнес уже не так уверенно, – Все равно избегай его какое-то время.

– Время. Хорошо. Так мы к чему-нибудь придем. И насколько долго?

– Мне… трудно сказать.

– Неделю?

– Конечно, дольше! – вставил Василий демонстративно оскорбленным тоном.

– Месяц?

Хьюго принялся расстроенно крутить руки. – Не знаю я, Кэт! Полагаю, пока у тебя не исчезнут эти странные представления о нем.

– А. До конца времен. Гм. Никак не могу решить, достаточно ли этот срок конкретен. Думаю, что нет. – Она вздохнула, и выговорила неохотно – потому что срок выходил такой долгий и все-таки, похоже, он был бы для них приемлемым: – До конца моего годичного траура?

– Самое меньшее! – ответил Василий

– Очень хорошо. – Глаза Катрионы сузились, и она улыбнулась, потому что улыбаться было куда лучше, чем взвыть. – Я хочу, чтобы вы дали мне свое слово, Василий Форсуассон.

– Я, я, э–э.., – проговорил Василий, неожиданно загнанный в угол. – Ладно… кое-что должно к этому времени уладиться. Наверняка.

Я уступила слишком много и слишком быстро. Я должна была добиться срока до Зимнепраздника. Внезапно ее осенила запоздалая мысль, и она добавила: – В любом случае, я сохраняю за собой право самой рассказать ему об этом – и объяснить, в чем дело. Лично.

– Разумно ли это, Кэт? – спросил Хьюго. – Лучше позвонить ему по комму.

– Меньшее было бы трусостью.

– А ты не можешь послать ему записку?

– Безусловно нет. Не с этой… новостью. – Что за мерзкий получился бы ответ на признание Майлза, запечатанное кровью его сердца.

Под ее вызывающим взглядом Хьюго пришлось уступить. – Хорошо, один визит. Короткий.

Василий пожал плечами, неохотно соглашаясь.

После этого повисло неловкое молчание. Катерина понимала, что должна пригласить эту пару на обед, хотя ей не хотелось предлагать им ничего – даже воздуха. Да, ей надо постараться очаровать и успокоить Василия. Она потерла пульсирующие виски. И когда Василий предпринял слабую попытку покинуть тетин кабинет, что-то бормоча о вещах, которые еще надо сделать, она не стала их удерживать.

Она заперла парадную дверь за их отступающим строем и снова сжалась в комок в дядином кресле, неспособная даже решить, то ли ей пойти лечь, то ли пройтись, то ли отправиться заняться сорняками. В любом случае, в саду сорняков не осталось еще с прошлого раза, когда Майлз ее расстроил. Оставался час до возвращения тети Фортиц с занятий, и тогда Катерина сможет выплеснуть свою ярость и панику ей в уши. Или в жилетку.

Она подумала, что, к чести Хьюго, тот не соблазнился перспективой любой ценой видеть младшую сестру графиней и не предположил, что именно эта награда движет ее поступками. Форвейны выше такого рода материальных амбиций.

Однажды она купила Никки довольно дорогого игрушечного зверька, с которым он поиграл несколько дней, а потом забросил. Игрушка была забыта на полке до тех пор, пока, наводя порядок, она не попыталась кому-то ее отдать. Внезапно Никки принялся так яростно протестовать, так душераздирающе раскапризничался, что просто стены задрожали.

Это сравнение ее смутило. Действительно ли Майлз был для нее игрушкой, не нужной, пока его не попытались у нее забрать? Где-то в самой глубине ее души кто-то вопил и рыдал. Ты здесь не командуешь. Я взрослая, черт побери. Хотя Никки все же отстоял своего зверька…

Она лично передаст Майлзу дурные вести о запрете, наложенном на нее Василием. Но не сразу – далеко не сразу. Поcкольку – разве что с его репутации внезапно и эффектно исчезнет это грязное пятно – это может оказаться последней возможностью увидеть его на очень долгое время.

* * *

Карин наблюдала, как отец усаживается на мягкое сиденье лимузина, присланного за ними тетей Корделией, и беспокойно ерзает, устраивая свою трость-клинок сперва на коленях, потом на сиденье рядом с собой. Почему-то ей не казалось, что он испытывает неудобство лишь из-за старых военных ран.

– Мы еще пожалеем, я это знаю, – ворчливо заявил он маме раз примерно в шестой, когда она уселась возле него. За ними тремя закрылся задний колпак машины, пряча их от яркого полуденного солнца, и лимузин гладко и бесшумно тронулся. – Знаешь, стоит только этой женщине заполучить нас в свой руки, и она в десять минут перевернет все наши мозги, а нам останется только сидеть, кивая, словно идиоты, и соглашаясь со всеми безумными вещами, которые она произносит.

О, надеюсь на это, очень надеюсь! Карин стиснула губы в молчании и сидела очень тихо. Она еще не спасена. Коммодор все еще может приказать водителю тети Корделии развернуть машину и отвезти их обратно домой.

– Но, Ку, – сказала мама, – мы так продолжать не можем. Корделия права. Пора уладить это дело разумнее.

– А! Вот именно это словечко – разумно. Одно из ее любимых. У меня такое ощущение, будто прямо здесь уже появилось точка лазерного прицела плазмотрона. – Он ткнул пальцем в середину груди, словно красное пятнышко подрагивало на его зеленом мундире.

– Это было очень неудобным, – сказала мама, – и я, например, начинаю от всего этого уставать. Я хочу увидеть наших старых друзей и послушать про Зергияр. Это не причина остановить всю нашу жизнь.

Да, только мою. Карин стиснула зубы еще чуть сильнее.

– Ну, а я не хочу, чтобы этот жирный странный маленький клон… – он заколеблался, и, судя по тому, как дрогнули его губы, как минимум дважды подбирал подходящее слово, – …липнул к моей дочери. Объясни мне, зачем ему понадобились два года бетанской терапии, если только он не наполовину спятил, а? А?

Не говори этого, девочка, не говори этого. Вместо слов она впилась зубами в костяшки пальцев. К счастью, поездка была очень недолгой.

Оруженосец Пим встретил их в дверях особняка Форкосиганов. Он поприветствовал ее отца одним из тех формальных поклонов, в ответ на который у военного рука сама тянется отдать честь.

– Добрый день – коммодор, госпожа Куделка. Добро пожаловать, мисс Карин. Миледи ждет вас в библиотеке. Сюда, пожалуйста… – Карин могла почти поклясться, что, когда он повернулся их проводить, его веко дрогнуло, словно он подмигнул ей, Но сегодня он играл роль Образцового Слуги и больше ни одной подсказки она не получила.

Пим провел их через двойные двери и официально объявил об их прибытии. Затем он вежливо удалился, но особое выражение его лица означало – если знать Пима, – что предоставляет их заслуженной судьбе.

Часть мебели в библиотеке была передвинута. Тетя Корделия ожидала их, восседая в большом кресле с подлокотниками – как бы случайно походящем на трон. По левую и правую руку от нее стояло два кресла поменьше, развернутые лицом друг к другу. В одном из них сидел Марк, одетый в свой лучший черный костюм, выбритый и причесанный, в точности как он выглядел на этом злополучном майлзовом ужине. При появлении Куделок он вскочил на ноги и замер в чем-то похожем на неловкую стойку «смирно», явно не в силах решить, что будет хуже – радушно кивнуть или не делать ничего. В качестве компромисса он застыл на месте, словно чучело.

Напротив тети Корделии располагался совсем новый предмет мебелировки. Ну, новый было неверным словом; это была почтенная потрепанная кушетка, проведшая как минимум последние лет пятнадцать на одном из чердаков особняка Форкосиганов. Карин смутно помнила ее по детским играм в прятки. Когда она видела эту кушетку в последний раз, та была доверху завалена пыльными коробками.

– А, вот и вы все, – радостно произнесла тетя Корделия. Она махнула рукой в сторону второго кресла. – Карин, почему бы тебе не сесть вот здесь. – Карин метнулась куда ей было указано и вцепилась в подлокотники. Марк вновь устроился на краешке собственного кресла и с тревогой смотрел за ней. Указательный палец тети Корделии поднялся, словно самонаводящееся орудие в поиске цели, и указал сперва на родителей Карин, а затем на старый диванчик. – Ку и Дру, вы сядете сюда.

Оба с необъяснимой тревогой уставились на безобидный образчик старой мебели.

– О, – набрал воздуха в грудь коммодор. – о, Корделия, это нечестная драка… – он попытался развернуться в сторону выхода, но его резко остановила сомкнувшаяся у него на запястье, словно тиски, рука жены.

Взгляд графини сделался пронзительней. Голосом, какой Карин редко слышала от нее прежде, она повторила: – Садитесь. Сюда. – Этот голос принадлежал даже не графине Форкосиган; кое-что из давних времен, жесткое, даже ужасающе самоуверенное. Давний тон капитана корабля, поняла Карин, – а отец с матерью не один десяток лет подчинялись военным приказам.

Родители осели на диван, словно сложились пополам.

– Ну вот, – удовлетворенно улыбнувшись, графиня откинулась на спинку кресла.

Повисло долгое молчание. Карин слышала, как тикают старомодные механические часы, висящие за дверью в передней. Марк кинул на нее молящий взгляд: Ты не знаешь, что, черт возьми, здесь происходит? Она ответила глазами нечто вроде Нет, а ты?

Ее отец трижды устраивал возле себя трость-клинок, уронил ее на ковер и наконец подгреб ее снова к себе каблуком, да так и оставил. Она видела, как заиграл желвак у него на челюсти, когда он стиснул зубы. Мать положила ногу на ногу, снова их вытянула, нахмурилась, принялась сперва разглядывать сквозь стеклянные двери обстановку соседней комнаты, потом свои руки, сплетенные на колене. Больше всего они напоминали двух виноватых подростков, застигнутых за… гм… По сути – двух виноватых подростков, застигнутых за занятием любовью на диванчике в гостиной. Ключи к разгадке в мыслях Карин так и посыпались вниз, беззвучно, словно перышки. Ты и не предполагаешь…

– Но, Корделия, – выпалила мама внезапно; со стороны это выглядело, словно она продолжила вести вслух прежний телепатический разговор, – мы хотим, чтобы наши дети поступали лучше, чем когда-то мы. И не совершали тех же самых ошибок!

О-о. О-о. О-о-о! Возьмем на заметку, и как бы ей хотелось знать, что за история за этим скрывается! Она поняла, что отец недооценил графиню. Все заняло не более трех минут.

– Но, Дру, – разумно заметила тетя Корделия, – мне кажется, ты получила то, что хочешь. Карин, без всякого сомнения, поступила куда лучше. Ее выбор и ее поступки были обдуманными и разумными во всех смыслах. И насколько я в состоянии заключить, она вообще не совершила ошибок.

Отец ткнул пальцем в сторону Марка, буркнув: – Вот… вот эта ошибка.

Марк сгорбился, защитным жестом прикрыв руками живот. Графиня чуть нахмурилась; коммодор напряг челюсть.

Холодным голосом графиня сказала, – Про Марка мы поговорим чуть позже. А прямо сейчас позвольте обратить ваше внимание на то, насколько умна и образованна ваша дочь. Допускаю, она не столкнулась с теми же трудностями, что и вы – с попыткой построить свою жизнь в условиях эмоциональной изоляции и хаоса гражданской войны. Вы оба оплатили для нее лучшую, более светлую судьбу и вряд ли сожалеете об этом.

Коммодор пожал плечами, неохотно соглашаясь. Мама вздохнула в некоей «отрицательной ностальгии» – не в горячем желании вспомнить прошедшее, а с облегчением, что все это прошло.

– Давайте-ка возьмем один пример, не наугад, – продолжила графиня, – Карин, разве ты не поставила себе контрацептивный имплатант прежде, чем начать физические эксперименты?

Тетя Корделия – бетанка до мозга костей… вот так выдать подобную вещь в случайном разговоре. Карин напряглась и вызывающе вздернула подбородок. – Конечно, – произнесла она спокойно. -– И я удалила в клинике девственную плеву и прослушала там же сопровождающий курс по анатомии и физиологии, а бабушка Нейсмит купила мне мою первую пару сережек, и мы с ней отпраздновали это в кафе.

Папа потер покрасневшее лицо. Мама, похоже… завидовала.

– И я полагаю также, – продолжала тетя Корделия, – что свои первые шаги в становлении взрослой сексуальности ты не стала бы описывать как безумную и тайную возню в темноте, полную смущения, страха и боли?

Мамина отрицательная ностальгия, похоже, усилилась. Как и у Марка.

– Конечно, нет! – В разговорах с мамой и папой Карин не зашла бы так далеко, чтобы обсуждать эти детали, но она умирала от желания уютно поболтать обо всем с тетей Корделией. Она слишком стеснялась сделать это в первый раз с настоящим мужчиной, так что наняла гермафродита. Рекомендованного поверенным Марка лицензированного специалиста по ПСТ. Тот любезно объяснил ей, что именно по этой причине гермафродитов предпочитают молодые люди, проходящие вводный практический курс сексуального обучения. И все было сделано действительно хорошо. Марк, с тревогой слонявшийся возле своего комма в ожидании ее сообщения, был так за нее рад. Конечно, начало его сексуальной жизни было связано с ужасной травмой и с пытками, так что ему было просто естественно до смерти за нее волноваться. Карин немедленно успокаивающе ему улыбнулась. – Если это по-барраярски, то я выбираю Бету!

Тетя Корделия задумчиво произнесла, – Все не так просто. Оба общества стремятся разрешить одну и ту же фундаментальную проблему – сделать так, чтобы все появяющиеся на свет дети были желанными. Бетанцы выбрали более прямой, технологический способ контроля, надевая каждому биохимический замок на половые железы. Сексуальное поведение кажется свободным, но ценой абсолютного контроля общества над репродуктивными последствиями такого поведения. Вам никогда не приходило в голову, насколько это навязано? А следовало бы. Итак, Бета может контролировать яичники; Барраяру, особенно в Период Изоляции, приходилось пытаться контролировать всю женщину в целом как приложение к ее яичникам. Добавьте сюда потребность Барраяра увеличивать свое население, дабы выжить, – по меньшей мере столь же настоятельную, как стремление Беты ограничить свое ради той же самой цели, – плюс ваши странные связанные с полом законы наследования, и мы получим то, что имеем сейчас.

– Возня в темноте, – проворчала Карин. – Нет уж, спасибо.

– Нам вообще не следовало отправлять ее туда. С ним! – проворчал па.

Тетя Корделия заметила: – Карин решили отправить на годичную учебу на Бету еще раньше, чем она познакомилась с Марком. Кто знает? Не будь там Марка, который… э-э… обхаживал ее, то она могла бы встретить симпатичного бетанца и остаться с ним.

– А также это могла быть она, – пробормотала Карин. – Или оно.

Па сжал губы.

– Такие путешествия оказываются поездками в один конец гораздо чаще, чем того ожидаешь. Я виделась со своей собственной матерью не более трех раз за последние тридцать лет. По крайней мере, если Карин останется с Марком, вы можете быть уверены, что она будет часто приезжать на Барраяр.

Похоже, маму это просто сразило. Она взглянула на Марка в новом свете. Он попытался обнадеживающе улыбнуться в ответ.

Па произнес: – Я хочу, чтобы Карин была в безопасности. Здорова. Счастлива. Материально обеспечена. Что в этом такого неправильного?

Губы тети Корделии сочувственно скривились. – Безопасность? Здоровье? Того же самого я желала и моим мальчикам. Это не всегда удавалось, но чего мы достигли – того достигли. А что касается счастья… не думаю, что его можно кому-то подарить, если человек им уже не обладает. Однако, разумеется, можно подарить несчастье – как вы уже поняли.

Недовольный взгляд Па сделался еще и каким-то угрюмым, пресекая порыв Карин громко заапплодировать этой цепочке рассуждений. Пусть лучше дело будет в руках свахи…