– Я хочу посмотреть на ваши запястья.

Майлз подернул манжеты и вытянул руки сперва ладонями вниз, потом вверх, чтобы Никки мог разглядеть их вблизи.

Никки наморщил брови. – А у вас тоже в респираторе кислород кончался?

– Нет. Мой был в порядке. Я проверил его, перед тем как взять.

– О, – Никки откинулся на спинку дивана с подавленным и задумчивым видом.

Все ждали. После минутной паузы Грегор мягко спросил: – У тебя есть сейчас еще какие-то вопросы?

Никки молча покачал головой.

Задумчиво нахмурившись, Грегор поглядел на хроно и поднялся, махнув присутствующим рукой, чтобы они не вставали. Широкими шагами он прошел к письменному столу, порылся в ящике и вернулся обратно в кресло. Склонившись через стол, он протянул Никки кодовую карточку. – Вот, Никки. Держи, это тебе. Не потеряй ее.

Карточка была ничем вообще не помечена. Никки с любопытством повертел ее в руках и вопросительно глянул на Грегора.

– Эта карточка подключит тебя к моему личному комм-каналу. Такой доступ есть у немногих моих родственников и друзей. Когда ты вставишь ее в прорезь твоего комм-пульта, то на экране появится человек, узнает тебя и, если я буду доступен, переключит тебя на ближайший ко мне комм. Ты не обязан ему рассказывать, по какому делу ты звонишь. Если позже у тебя возникнут еще вопросы – а это может случиться, я дал тебе очень много информации за очень короткое время – или если тебе просто нужно будет с кем-то об этом поговорить, можешь воспользоваться карточкой и позвонить мне.

– О, – сказал Никки. Он еще раз повертел каточку в руках и осторожно засунул ее в нагрудный карман.

По тому, что Грегор и дядя Фортиц слегка расслабились, Катерина заключила, что аудиенция закончена. Она пошевелилась, готовая уловить намек вставать, но тут Майлз поднял руку… он что, всегда оставляет последнее слово за собой?

– Грегор… хотя я ценю твой жест доверия – отвергнуть мою просьбу об отставке…

Брови дяди Фортица взлетели вверх. – Но ты же не мог пытаться отказаться от поста Аудитора из-за этого несчастного трепа, Майлз?!

Майлз пожал плечами. – Я думал, что по традиции Имперские Аудиторы не только честны, но и выглядят таковыми. Моральный вес, и все такое.

– Не всегда, – сказал Грегор мягко. – От моего моего деда Эзара я унаследовал пару чертовски изворотливых стариканов. А хоть Дорку и называли Справедливым, но я полагаю, что главным критерием моего прадеда при выборе Аудиторов была их способность убедительно запугивать компанию весьма несговорчивых вассалов. Можете вообразить, какая сила духа нужна была Голосу Дорки, чтобы противостоять, скажем, графу Пьеру Форратьеру Кровавому?

Майлз улыбнулся такой картине. – Исходя из того, с каким восторженным благоговейным страхом мой дед вспоминал старого Пьера… голова идет кругом.

– Если общественное доверие к тебе, как к Аудитору, пошатнулось столь сильно, то мои графы и министры сами предъявят тебе обвинение. Без моей помощи.

– Вряд ли, – проворчал дядя Фортиц. – Может, я и льщу тебе, мой мальчик, но я сомневаюсь, что до этого дойдет.

Майлз выглядел не столь уверенным.

– Ну, теперь ты протанцевал все требуемые па, – сказал Грегор. – Довольно, Майлз.

Майлз утвердительно кивнул – как показалось Катерине, неохотно, но с облегчением.

– Благодарю, вас, сир… Но, хотел бы добавить, я думал и о личных последствиях. Которые будут делаться все хуже, пока не достигнут максимума и не затихнут. Ты точно уверен, что хочешь меня видеть в своем свадебном круге, пока этот шум не улегся?

Грегор ответил ему прямым и слегка огорченным взглядом: – Тебе не избежать столь легко исполнения общественного долга. Если генерал Элис не потребует тебя выгнать, ты останешься.

– Я не пытаюсь избежать!… чего-либо, – он сбавил тон, поняв, что со стороны Грегора это был черный юмор.

– В моей работе есть замечательная вещь – передача полномочий. Дай понять, что любой, у кого есть возражения против присутствия моего сводного брата в моем свадебном круге, может подать протест леди Элис и предложить ей такую глобальную реорганизацию в ее мероприятии в последнюю минуту, какую… посмеет.

Майлз потерпел неудачу в своей героической попытке согнать с губ злобную улыбку. – За право посмотреть на такое и денег не жалко. – Улыбка снова исчезла. – Но все это будет разрастаться до тех пор, пока…

– Майлз, – Грегор поднял руку, прервав его. Его взгляд осветило нечто среднее между изумлением и недовольством. – У тебя дома сидит самый,наверное, компетентный из оставшихся в живых экспертов по барраярской политике последнего столетия. Твой отец справлялся с куда более мерзкими партийными склоками, похуже этой, с оружием или без, – и еще когда тебя на свете не было. Отправляйся и расскажи о своих проблемах ему. И передай, что я просил прочитать тебе лекцию о разнице между честью и репутацией, как он это сделал мне в свое время. По сути… скажи ему, что я этого желаю и требую. – Встав с кресла, взмахом руки он подчеркнуто положил конец разговорам на эту тему. Все поднялись на ноги.

– Лорд Аудитор Фортиц, задержитесь на пару слов до вашего отъезда. Госпожа Форсуассон… – он снова пожал руку Катерины, – … мы еще поговорим с вами попозже, когда время будет не так меня поджимать. Органы Безопасности скрыли все происшедшее от общественности, но, надеюсь, вы понимаете, что Империя в глубоком долгу чести лично перед вами и что вы можете востребовать этот долг по вашей необходимости и пожеланию.

Катерина моргнула, пораженная настолько, что чуть не принялась возражать. Ведь Грегор, конечно же, выкроил для них время в своем расписании ради Майлза? Но это был самый прямой намек на то, что потом поизошло на Комарре, какой только можно было сделать в присутствии Никки. Она ухитрилась ответить коротким поклоном, пробормотав благодарность за уделенное ей императорское время и внимание. Никки чуть неловко, взяв за образец поведение матери, сделал то же самое.

Дядя Фортиц попрощался с ней и с Никки, оставшись со своим августейшим господином еще на несколько слов до отъезда, как тот и пожелал. Майлз вышел вместе с ними в коридор и сказал поджидающему там мужчине в ливрее: – Я сам провожу их до выхода, Жерар. Пожалуйста, вызовите машину для госпожи Форсуассон.

Они двинулись в долгий окольный путь по дворцу. Катерина оглянулась через плечо на личный кабинет Императора.

– Это было… было больше, чем я ожидала. – Она перевела взгляд на шагавшего между ними Никки. На его лице была написана решимость, а не уныние. – Сильнее. – Суровее.

– Да, – сказал Майлз. – «Будь осторожнее в своих желаниях…» У меня есть особые причины доверять в этом вопросе суждению Грегора больше, чем чьему-либо. Но… думаю, я, наверное, не единственная рыба, которая не помнит про воду. Грегор привык выносить ежедневное давление, которое меня бы, к примеру, довело до пьянства, безумия или совершенно смертоубийственной раздражительности. В свою очередь, он переоценивает наши возможности, а мы… стараемся его не разочаровать.

– Он сказал мне правду, – произнес Никки. Еще мгновение они шли в тишине. – Я доволен.

Катерина промолчала, удовлетворенная.

* * *

Граф Форкосиган сидел на одном из диванов рядом с камином, просматривая данные портативного считывателя. На нем был полуофициальный костюм – темно-зеленый китель и брюки, напоминание о мундире, который он носил большую часть своей жизни. Отсюда Майлз заключил, что отец скоро собирается уходить – несомненно, отправляется на какой-то официальный банкет, поглощать пищу на котором, видимо, входит в обязанности вице-короля с вице-королевой в предсвадебные дни. Майлз вспомнил о том, что скоро придет и его черед согласно пугающему списку приглашений, врученному ему леди Элис. Но посмеет ли он смягчить светскую и кулинарную суровость этих приемов, пригласив Катерину составить ему компанию? Это сейчас весьма сомнительно.

Майлз шлепнулся на диван напротив отца; граф поднял взгляд и с с осторожным интересом на него посмотрел.

– Здравствуй. Ты смотришься слегка выжатым.

– Да. Я только что вернулся с одной из самых трудных бесед за всю мою аудиторскую карьеру. – Майлз потер загривок, все еще до боли сведенный. Граф приподнял брови в вежливом вопросе. Майлз продолжал, – Я попросил Грегора помочь Никки Форсуассону разобраться в этой мешанине клеветы – в тех границах, какие он сочтет разумным. Но он провел эти границы несколько дальше, чем сделали бы я или Катерина.

Граф откинулся на спинку дивана, отложив считыватель. – Полагаешь, он нарушил секретность?

– Как ни странно, нет, – признал Майлз. – Любой враг, реши он похитить Никки для допроса, уже знал бы больше, чем мальчик. За десять минут под фастпенталом он рассказал бы все, что знал, и ему не причинили бы вреда. Может быть, его бы даже вернули. Или нет… Он представляет не больше опасности в плане разглашения секретности, чем раньше. И сам он рискует не большим – и не меньшим – если рассматривать его как рычаг давления на Катерину. – Или на меня. – Даже сами заговорщики тщательно блюли конспирацию. Не в том проблема.

– А в чем?

Упершись локтями в колени, Майлз уставился на собственное искаженное отражение в носках начищенных полуботинок. – Думаю, из-за кронпринца Зерга Грегор знает, каково – и надо ли – рассказывать человеку, что его отец преступник. Если так можно называть принца Зерга за его тайные пороки.

– Можно, это я тебе говорю, – вздохнул граф. – Преступник, и на полпути к буйному помешательству – вот кем он был к моменту смерти. – Майлз вспомнил, что адмирал Форкосиган был очевидцем провала эскобарского вторжения, и на самом высшем уровне. Он сел ровнее; отец взглянул ему прямо в лицо и мрачно улыбнулся. – Случайный выстрел с эскобарского корабля был самой большой благосклонностью фортуны, какая когда-нибудь выпадала Барраяру. Хотя теперь, задним умом, я сожалею, что мы так нехорошо обошлись с Грегором. Я так полагаю, он справился лучше?

– Думаю, он обошелся с Никки… хорошо. Во всяком случае, Никки больше не испытает ощущения потрясения всего своего мира. Конечно, в сравнении с Зергом Тьен всего-навсего дурак и взяточник. Но смотреть на это было тяжело. Нельзя заставлять девятилетку сталкиваться с чем-то столь мерзким и так близко его затрагивающим. Каким он после этого станет?

– Наверное… десятилетним, – сказал граф. – Ты делаешь то, что должен. Взрослеешь – или ломаешься. Ты должен верить, что он повзрослеет.

Майлз побарабанил пальцами по обтянутому тканью подлокотнику. – До меня только сейчас дошла хитрость Грегора. Признавшись, что Тьен был растратчиком, он перетянул Никки на нашу сторону. Никки теперь сам заинтересован в поддержании официальной легенды, ради защиты репутации своего покойного отца. Странно. Кстати, именно в связи с репутацией я к тебе и пришел. Грегор попросил – нет, пожелал и потребовал, не менее того! – чтобы ты прочитал мне ту же лекцию, что и ему: честь против репутации. Наверное, она была незабываемой.

Граф наморщил брови. – Лекция? Ах, да. – Он коротко улыбнулся. – Итак, это засело у него в голове, хорошо. С молодежью порой спрашиваешь себя – поняли они хоть что-нибудь из сказанного тобой или ты просто бросаешь слова на ветер?

Майлз неловко поерзал; интересно, не относилось ли последнее замечание и к нему самому? Ну, какая именно часть этого замечания. – М-м? – подал он реплику.

– Я бы не назвал это лекцией. Просто одно полезное различие, вносящее ясность в мысли. – Он протянул руку, словно взвешивая что-то на ладони. – Репутация – это то, что знают о тебе другие. А честь состоит в том, что ты знаешь о себе сам.

– Хм.

– Противоречия склонны появляться тогда, когда это не одно и то же. Что касается смерти Форсуассона – что ты сам про себя думаешь?

И как он умеет вот так нанести удар в самую сердцевину раны? – Я не уверен. Нечистые мысли в счет?

– Нет, – сказал граф твердо. – Только сознательные действия.

– А что насчет действий безрассудных?

– Это переходная область, и не рассказывай мне, будто ты не жил в таких сумерках прежде.

– Большую часть жизни, сэр. Время от времени поднимаясь к мерцающему свету знания. Но на такой высоте мне не выжить.

Приподняв брови и улыбнувшись одним уголком рта, граф все же милосердно воздержался от того, чтобы соглашаться с этим утверждением. – Так. Тогда мне кажется, что твои нынешние проблемы лежат больше в области репутации.

Майлз вздохнул. – У меня такое ощущение, будто меня всего изгрызли крысы. Агрессивные мелкие твари, отскакивающие прочь так быстро, что я не успеваю развернуться и дать им по голове.

Граф разглядывал свои ногти. – Могло быть и хуже. Никогда не чувствуешь себя более лживо, чем когда видишь под ногами осколки своей разбившейся вдребезги чести, а твоя набирающая высоту общественная репутация тем временем окутывает тебя славословиями. Вот это уничтожает душу. А обратное – просто очень, очень раздражает.

– Очень, – сказал Майлз горько.

– Хе. Ладно. Могу предложить тебе кое-какие утешительные соображения?

– Пожалуйста, сделайте это, сэр.

– Во-первых, на самом деле это пройдет. Несмотря на безусловную притягательность секса, убийства, заговора и снова секса, со временем эта сплетня людям наскучит. И как только другой бедолага прилюдно допустит какую-нибудь грубую ошибку, их внимание переключится на новую игрушку.

– Какого еще секса? – раздраженно пробормотал Майлз. – Не было никакого секса. Проклятье. Так было бы хоть за что. А я эту женщину даже поцеловать еще не пытался!

– Мои соболезнования, – губы графа дрогнули в улыбке. – Во-вторых, по сравнению с этим обвинением ни одно другое, менее захватывающее, в будущем не станет щекотать ничьего любопытства. В ближайшем будущем – уж во всяком случае.

– О, замечательно. Значит, отныне я могу строить заговор, пока стою в двух шагах от обвинения в предумышленном убийстве?

– Ты бы удивился… – Оттенок юмора во взгляде графа угас – Майлз и предположить не мог, что именно тот сейчас вспомнил. Он заговорил вновь: – В-третьих, контролировать мысли невозможно – иначе бы я давно этим воспользовался. Пытаться отвечать за то, во что верят всякие идиоты на улицах (на основе минимума логики и еще меньшего количества информации) – это лишь способ свихнуться.

– Мнение некоторых людей значение имеет.

– Да, порой. В данном случае ты знаешь, чье именно?

– Катерины. Никки. Грегора. – Майлз поколебался. – Все.

– Что, бедные старики родители не попали в твой краткий список?

– Мне было бы жаль утратить ваше доброе мнение, – медленно проговорил Майлз. – Но, в данном случае, вы – не те … не уверен, как это сформулировать. Пользуясь маминой терминологией… вы – не те, перед кем согрешили. Так что ваше прощение носит чисто академический характер.

– Гм, – произнес граф, потирая губы и разглядывая Майлза с невозмутимым одобрением. – Интересно. Ладно. В качестве четвертого утешения я заметил бы тебе, что в этом скопище народу, – движением пальцев он очертил Форбарр-Султану и, как итог, Барраяр в целом, – приобрести репутацию человека хитрого и опасного, способного без угрызений совести убить, чтобы заполучить и отстоять свое, не так уж плохо. По сути, ты бы даже мог найти это полезным.

– Полезным?! Что, сэр, прозвище Мясника Комарра служило вам удобной поддержкой? – возмутился Майлз.

Отец сощурил глаза, частично – с мрачным юмором, частично – с уважением. – Оно было для меня неоднозначным… проклятием. Но да, время от времени я использовал вес этой репутации, чтобы запугивать кое-каких впечатлительных людей. А почему и нет, я за нее заплатил сполна. Саймон говорил, что он столкнулся с тем же феноменом. Унаследовав СБ от Великого Негри, он утверждал, что для того, чтобы лишить оппонентов присутствия духа, от него требовалось всего лишь стоять и не говорить ни слова.

– Я работал с Саймоном. Он чертовски хорошо умел заставить тебя занервничать. И не только благодаря своему чипу памяти или так и не исчезнувшему духу Негри. – Майлз покачал головой. Право слово, только его отец умел видеть в Саймоне Иллиане некоего обычного подчиненного. – Во всяком случае, он, может, представлялся людям и зловещим – но неподкупным. Он не был бы и наполовину так страшен, не умей он убедительно изображать такое суровое безразличие к… ну, ко всем человеческим желаниям. – Он помолчал, вспоминая подавляющий стиль руководства своего бывшего командира и наставника. – Но черт возьми, если… если мои враги не признают за мной хоть минимума морали, пусть они по крайней мере допустят, что я компетентен в своих пороках! Если бы я собрался кого-то убить, я проделал бы куда более гладкую работу, а не устроил бы эту отвратительную неразбериху. Ха, никому и в голову не пришло бы, что это убийство!

– Верю, – успокоил его граф. И, подняв голову во внезапном приступе любопытства, спросил: – А … тебе когда-нибудь приходилось?

Майлз снова зарылся в диван и поскреб щеку. – Была одна миссия для Иллиана… не хочу говорить об этом. Это была тайная, неприятная работа, но мы ее выполнили. – Он задумчиво вперил взгляд в ковер.

– Вообще-то я просил его не использовать тебя для убийств.

– Почему? Боялся, что у меня сложатся дурные привычки? В любом случае, дело было намного сложнее, чем простое убийство.

– Так обычно и бывает.

Майлз целую минуту сидел, уставившись куда-то на в пространство. – Итак, то, что говоришь мне ты, сводится к тому же, что сказал Галени. Я должен стоять тут, глотать все это и улыбаться.

– Нет, – сказал его отец, – Улыбаться ты не обязан. Но если ты и вправду просишь у меня совета, исходя из накопленного мной жизненного опыта, то я скажу. Храни свою честь. Пусть твоя репутация падает куда ей вздумается. И переживи этих ублюдков.

Взгляд Майлза с любопытством скользнул по лицу отца. Без седины в волосах Майлз его не видел никогда, теперь же отцовская голова побелела почти целиком. – Я знаю, что за много лет у тебя бывали и взлеты, и падения. В самый первый раз, когда серьезно пострадала твоя репутация – как ты с этим справился?

– О, в первый раз… это случилось давным-давно, – граф склонился вперед, задумчиво постукивая по губам ногтем большого пальца. – Мне тут внезапно пришло в голову, что сохранившиеся у стариков (немногих оставшихся в живых из того поколения) смутные воспоминания об этом эпизоде могут твоему делу навредить. Каков отец, таков и сынок? – граф поглядел на него, озабоченно нахмурившись. – Таких последствий я уж точно никогда предвидеть не мог. Видишь ли… после самоубийства моей первой жены широко расползлись слухи, что это я ее убил. За неверность.

Майлз моргнул. Он слышал разрозненные отрывки древней сплетни, но последнее в них не входило. – А, м-м… она была? Неверна?

– О, да. У нас по этому поводу случился абсурдный скандал. Я страдал, я был в замешательстве – что вылилось в своего рода неловкий, смущенный гнев – и меня весьма исковеркало воспитание в рамках моей культуры. В тот момент мне определенно пригодилась бы бетанская терапия взамен дурного барраярского совета, который нам дал… не важно. Я не знал… не мог даже представить существование такой альтернативы. Это было невежественное, старое время. Знаешь, тогда мужчины все еще дрались на дуэли, хотя законом это уже было запрещено.

– Но ты… гм, ты ведь на самом деле не… гм…

– Не убивал ее? Нет. Разве что лишь словами. – В этот раз пришла очередь графа уставился куда-то вдаль, сощурив глаза. – Хотя я никогда не был на сто процентов уверен, что этого не сделал твой дед. Этот брак устроил он, и я знаю, что он чувствовал себя за него ответственным.

Майлз взвесил эту мысль, и брови его полезли на лоб. – Если вспомнить деда, так это кажется едва – но ужасно – возможным. Ты когда-нибудь его спрашивал?

– Нет, – вздохнул граф. – Что мне было бы делать, ответь он «да»?

Неужели Эйрелу Форкосигану в ту пору было всего двадцать два? Более полувека назад. Он был гораздо моложе, чем я сейчас. Черт, да он был просто мальчишкой. Заставляя голову кружиться, мир Майлза, казалось, обернулся вокруг своей оси и со щелчком перешел в другое, искаженное положение, с совсем иными перспективами.

– Итак… как ты все-таки выжил?

– Думаю, мне повезло, как везет идиотам и сумасшедшим. А я, разумеется, был и тем, и другим. Мне было наплевать. Мерзкая сплетня? Так я докажу им, что это преуменьшение, и дам вдвое больше пищи для пересудов! Думаю, что ошеломил всех до потери речи. Вообрази себе самоубийцу, которому нечего терять, шатающегося в пьяном, враждебном угаре. Вооруженного. В конце концов, меня стало тошнить от себя самого так же, как уже тошнило окружающих, и я покончил с этим.

Сейчас этого измученного мальчика больше не было, и пришедший на его место серьезный старый человек выносил ему милосердный приговор. Стало понятно, почему отец, во многом будучи старым барраярцем, никогда не заикался о том, чтобы разрешить романтические проблемы Майлза устройством брака по договоренности, и не произнес ни слова критики в отношении его немногочисленных любовных связей. Майлз дернул подбородком и одарил отца кривой улыбкой. – Ваша стратегия мне не подходит, сэр. От алкоголя меня тошнит. Я не чувствую в себе ни малейшей склонности к самоубийству. И мне есть, что терять.