– Это почему еще?

– Ну вот, смотрите. Скажем, Петр - камень, значит, Петр Петрович - два булыжника, еще немного, и революция. Ведь если Николай - это благо, значит, Николай Николаевич - благо в квадрате, а ведь вы говорите, что отец ваш - Николай Николаевич, то есть ваше личное благо будет уже в кубе. Но если Николай не благо, а, скажем, беда, тогда вы в настоящей опасности - в такой беде, из которой не выберешься. Тогда получается, что ваше имя, может, в этом самолете сейчас самая большая тяжесть, угроза полету, справимся ли?

– Вы мне своими страшилками нашу домработницу напоминаете, она тоже все охала: как это самолеты вообще летать могут? Ведь они из металла, такие громадные, ан нет, вспорхнут, и в небо. Ей брат мой, физик, все про аэродинамику да про реактивное топливо толковать пытался - бесполезно, а тут пришла из церкви, вся светится, радостная - поняла, говорит, наконец-то поняла: самолеты летают по божьему соизволению. И успокоилась. Но дело не в этом, имя мое не благо и не беда, а результат недоразумения. И первый Николай - случайность, и Николаевич - всегда под сомнением. Не то что в порядочности матери сомневаюсь, но ведь теоретически мог же быть какой-нибудь аспирант приходящий, ведь что-то она делала с утра до вечера в своих японских шелках, не все же мигренью мучалась? (Это я вслух не стал говорить постороннему человеку, но подумал про себя.) Человек никогда на сто процентов не может быть уверен, кто его отец, даже с матерью бывают ошибки. Вот сейчас научились делать генетические тесты - и все равно какая-то погрешность всегда существует. Ну, это к слову, а вообще вы правы, для меня мое имя - тяжесть на всю жизнь.

…Получилось так, что после этого я уже не мог вычеркнуть ее из своей жизни, хотя, казалось бы, ну что ей в имени моем? Сама же потом все время твердила, как попугай, что “роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет”, такая вот она была родная душа для Умберто Эко, Гертруды Стайн и компании.

Продолжение профессиональной трудовой деятельности. мои ученики

Следующее поколение моих студентов было совсем другим, хотя девочки в кружевных трусиках под мини-юбками с плюшевыми мишками в студенческих сумках изредка попадались мне на глаза, но даже они сами чувствовали себя в этой новой жизни не в своей тарелке, бродили как призраки прошлой, дореволюционной эпохи. А в воздухе пахло грозой: коммунистические старцы мерли как мухи, и было понятно, что мы находимся на пороге чего-то нового. Как всегда в преддверии социальных катаклизмов, забурлило коллективное бессознательное: кто пошел на демонстрации, кто записался в кришнаиты. Как грибы после дождя появлялись всевозможные секты и общества самопознания. Последовательницы Блаватской с горящими глазами сталкивались в узких московских переулках с духовными детьми Штайнера, почитатели египетских культов неодобрительно кивали в сторону прославянских ярилопоклонников и свидетелей Перуна. Все эти самопознанты в апокалипсическом бреду практически не обращали внимания на окружающую действительность, а реальные люди готовились к реальной жизни.

И вот следующим потоком моих студентов и стали эти “нью-реалисты”, готовые учиться “революции по Гегелю”. Философское образование начало опять входить в моду, конкурс был - не пробиться. Мои студенты видели себя будущими вождями, это был не просто юношеский идеализм, так как одновременно с лекциями они готовили себе финансовую почву: открывали первые киоски по продаже всякой импортной дряни, ранее доступной только проверенным выездным коммунистам, или торговали шашлыками, строчили джинсы “с лейблами”, в общем, думали не только о надстройке, но и о базисе. Вспоминаю, что это было не самое лучшее время для не приспособленной к новым экономическим условиям интеллигенции, которая, собственно, и толкнула страну к этим новым условиям. У меня практически не хватало денег до зарплаты, приходилось “стрелять” у своих же студентов, живших далеко не на одну только стипендию. Я учил их мыслить, они пытались научить меня выживать. Когда я видел их академическую нерадивость, то готовил им “пересдачу”, когда они смотрели на мои потрепанные одежды - бежали безвозмездно помогать моей семье. Я был более принципиален, они были более практичны, но и более милосердны.

У меня как у философа была своя профессиональная загадка: как осуществляется связь философии с политикой? Почему полуграмотные рабочие первых российских мануфактур считали необходимым для своего революционного сознания изучать Гегеля? Ведь не Бакунин он все же! Как только такой респектабельный человек мог породить злобного Карла Маркса и жадных до человечины Ленина, Троцкого и Сталина? У меня вот старик Гегель никогда таких мыслей не вызывал, головную боль от него - помню, но желание все кромсать и всех расстреливать? Так и в случае с моим вторым поколением студентов - будущих политических консультантов и политтехнологов, а то и действующих политиков новой России совершенно по непонятной причине потянуло на изучение философии. Им уже, правда, не столько Гегеля было подавай, а Виттгенштейна, Хайдеггера и, “конечно, Деррида”. Семинары по ним стали настолько популярными, что мне пришлось искать дополнительные возможности их проведения помимо университетских стен. Вначале была идея проводить подобные лекции, семинары и круглые столы в Доме кино - это место уже прославилось своим прибежищем для всякого рода новшеств, вот и только-только народившиеся демократы его облюбовали. Но что-то претило мне делаться уж настолько модным. И тут я вспомнил, что давно не виделся с Крошкой Ру…

Подруга детства

Часть вторая

Я позвонил Крошке Ру, работавшей тогда в одном из академических институтов, чтобы она нашла возможность проводить мои философские семинары в стенах своего престижного заведения. Моя подруга стала крупнейшим специалистом по молодежной субкультуре Запада. Да она и сама с годами не менялась, оставаясь вечным подростком, хотя и вполне смышленым.

– Подруга, я хочу, чтобы ты тоже выступила на семинаре. Помню, у тебя когда-то была приличная работа “Виттгенштейн и использование шаблонов-образов детской литературы в психоанализе”. Я думаю, это будет интересно послушать.

– Степа, даже не проси, я философию сбросила с корабля современности. Давай я твоим орлам лучше про рокеров с панками живенько расскажу, гораздо актуальнее. А что, на твои семинары интересные мужчины придут? Скажи, во что одеться-то?

– Крошка-Крошка, ну когда же ты вырастешь? Какие тебе мужчины, когда ты давно уже замужем, дочку растишь, яйца на Пасху красишь?

Крошка Ру, как всегда, надулась на мои слова, обозвала “занудой”, но на семинары ходила и даже, как могла, подпевала мне. Единственное, ее чем-то лично обидел Хайдеггер, которого она терпеть не могла и поэтому демонстративно отсутствовала при его обсуждении.

– Не пойму, чего все с ним носятся-то? Принял нацизм, вступил в партию, как твой брат Николай, соблазнил девчонку-еврейку, как твой брат Михаил, и даже отказывал несчастной в ее способности мыслить. После войны начал оправдываться, дескать, сделал свой выбор, чтобы факультет спасти, а потом вообще из партии вышел, и ля-ля-тополя. И единственным, но очень авторитетным его защитником стала его брошенка, та самая Ханна Арендт, в то время уже прославившаяся не меньше своего “учителя” в кавычках. Дескать, не знал великий, что быть нацистом нехорошо, не читал дяденька “Майн кампф”, не ведал, что творит, и вообще во всем виноваты древние греки, полагавшие, что к власти должны приходить философы. А Herr Proffessor - белый и пушистый, не виноват же он, в самом деле, что был тогда со своим народом, там, где его народ в то время был? Вот какая славная Ханна Космодемьянская родилась на родине Канта в нашем Калининграде, воздух там, что ли, какой особенный, или все девушки городка только и мечтают о спасении души и тела кого-нибудь из новеньких философов? Да если бы не эта великодушная сионистка, твоего Хайдеггера живьем бы проглотили, сослали бы на исправление в тот же Калининград на трудовые работы или еще куда подальше! И вообще, он и Бога-то нашего вслед за своим любимым фашистом Ницше мертвым считал. Он мне противен и как человек, и как философ, даже не произноси его имя в моем присутствии, ничего про него больше знать не хочу. Встретимся, когда ты перейдешь к Жаку Деррида, вот он просто душка!

Я же говорю, моя подруга так и осталась придурочным подростком, ну как с ней можно говорить о чем-то серьезном? Тем более о Хайдеггере, который, между прочим, говорил, что мир спасет Бог. А уж кто кого соблазнил, он свою студентку, или она его, я бы не стал утверждать так однозначно, вспоминая охоту, которую устраивали мои студентки на меня. И вообще, гений даже подл не так, как простые люди, наверное, это было ясно Ханне Арендт, но не моей подруге Ру. Но зато она славная, добрая, милая и действительно пришла на мои семинары позже, когда мы дошли до Деррида.

Наверное, резкие социальные перемены сделали гения Хайдеггера самым необходимым для сегодняшних деятелей истории. В общем, как это ни смешно, благодаря моим семинарам ребята и в политике сделали карьеру, и даже в бизнесе были успешнее многих других: ни один из моих студентов не был отстрелен во время передела собственности и первой волны отъема капитала.

Жена.

Часть третья

…Так и не понял, для чего она несколько лет упорно добивалась нашего брака, хотя ни во времена начала нашего романа, ни во время зачатия и рождения наших детей, ни после законного бракосочетания между нами не было того, чего она так страстно желала: шекспировской любви со сценами под балконом, у фонтана, а потом удушением подушкой в конце оргазма из-за невовремя поданного платка. Моя же любовь выражалась по-другому и не была напрямую связана с уровнем тестостерона в крови. Даже теперь, когда я стал старше на добрую четверть века, не кружевное белье моих студенточек, по последней моде выпирающее из-под их весьма условных одежонок, возбуждает меня и дает приток свежей крови, а какая-нибудь каверзная умственная задачка, новые взгляды на мироздание или логическая закавыка доводят меня до такого экстаза, такого вдохновения, что ни одной женщине невмоготу тут тягаться. Почему же я считаю, что любил ее? Потому что других-то уж точно не любил, даже тех, с кем временно делил ложе и другое жизненное пространство, или тех, с кем имел по-своему близкие, практически интимные отношения, о ком скучал между встречами, даже теперешнюю ее заменительницу, которую так и не смогу назвать женой. Хайдеггер любил цитировать мысли Августина и Паскаля о том, что истины достигаются только через любовь, именно такой любви я и искал, поэтому и должен был разобраться в конце-то концов, что есть истина.

…Она неожиданно много знала, была достаточно образованна, сыпала цитатами из философов, поэтов, знала наизусть “Евгения Онегина”. Но были бреши, провалы в культуре, когда даже знакомство с классиками могло превратиться в анекдот типа: “Возьму „Идиота“, чтобы не скучать в троллейбусе”. Про то, как она, дипломированный преподаватель философии, могла назвать кантовские антиномии - “антимониями”, я уже вспоминал. А вот ее студенты до сих пор помнят, как она назвала одного из философов “гормонально развитой личностью”. Стеснялся ли я, когда она с умным видом пыталась на равных разговаривать на философские темы с моими коллегами и путалась в терминах, именах, направлениях? Или когда демонстративно у всех гостей на виду брала книгу “Учение Будды” на английском языке и уверяла, что читает ее каждый вечер перед сном? Английского она не знала совсем, и никакие мои попытки обучить ее хоть одному иностранному языку не увенчались успехом, даже стажировка в США, которую я для нее устроил, помогла ей только в одном: научила читать надписи на бутылках виски. Нет, нет, еще раз нет, я совсем не краснел за нее. Как раз наоборот, мне было стыдно за себя и за своих друзей, таких же, как я, деток из среды академиков, которым все приносилось на блюдечке, и всемирная культура незаметно с рождения входила в нашу кровь и плоть, а вы попробуйте произнести фамилию Кьеркегор, если родились в пролетарском районе - язык отвалится.

…Однажды на официальном чае у королевы я поразился, какая же у ее величества была маленькая детская ручка, с которой я не сводил глаз во время всего приема, потому что вспоминал про ручки моей жены - еще более маленькие и хрупкие. И даже когда она сравнялась бы возрастом с этой важной дамой, все равно ее пальчики будут меньше и нежнее, как пальчики наших маленьких девочек. Я плохо помню ее черты лица, никогда не мог их представить на отдалении, или, скажем, на кого она могла бы быть похожа, для меня это был родной сгусток энергии, моя половина, наши клетки соединились и произвели еще две родные единицы - дочерей. Все было правильно, соответственно законам бытия: муж-жена-мать-отец-дочь-еще дочь. Однако дети ее интересовали только во время кормления, укладывания спать или болезни. Это было похоже на мою мать, тоже не баловавшую нас вниманием. Я же, как мог, передавал детям атмосферу академической семьи: с детства учил девочек иностранным языкам, следил за кругом чтения, водил на вернисажи, разговаривал как со взрослыми, чтобы они с детства воспринимали себя личностями.

Бедная жена не выносила вынужденного сидения дома, и я делал все, чтобы она поскорее вышла на работу. Приходилось ей во многом помогать, она бы не выдержала конкуренции со стороны появившихся на факультете интеллектуалок. Помог ей с диссертацией и публикациями, как, на свою беду, помог и с зарубежными стажировками, тем самым потеряв ее для себя…

Мать.

Часть вторая

Ее влияние на отца было огромным. В тяжелые времена в наш дом приходили какие-то странные люди, и мама заставляла отца устраивать их к себе на работу. “Напоминаю тебе, что, если бы не помощь таких людей, как мои друзья, где бы я была теперь, надеюсь, что ты понимаешь, о чем я говорю!” И отец соглашался, какими-то хитрыми путями выбивая или освобождая ставки в своем суперзакрытом физическом институте для кандидатов и докторов философии, экономики или даже филологии, объясняя это “наверху” естественным стиранием граней между физиками и лириками. По причинам советского времени эти действительно великолепные и нестандартные ученые были изгнаны со своих работ и, если бы не вмешательство отца, остались бы не только без работы, но могли попасть в места, отдаленные от Москвы и научного сообщества. А так отсиживались до лучших времен, не теряя человеческого достоинства или научного лица, чтобы в другие времена появиться во славе.

Так получилось, что мать больше интересовалась другими людьми, чем мной и моими братьями. Я писал о том, как еще при рождении я лишился имени, постепенно я лишился и своих родных братьев, более любимых в детстве моими родителями, чем я. “Старший - умный был детина” - это мой брат Михаил. После школы пошел в модное направление физики, связанное с космосом. Рано защитился, рано стал завлабом, фамилия отца больше мешала, чем помогала: недоброжелатели связывали его успехи не с круглосуточной работой, а со связями отца, хотя сам отец в это время был занят помощью совсем другим, чужим людям, считая, что брат со своей головой и полной аполитичностью сможет добиться многого и обойдется без ненужных приключений. В двадцать с небольшим, сразу после защиты, брат женился на хорошенькой девочке - уборщице в своем институте. Той непременно хотелось, чтобы ее как ровню признали наши родители, но каждый приход к нам в гости почему-то заканчивала базарным скандалом на ровном месте. Один раз мать не выдержала, внимательно и удивленно посмотрела на брызгающее слюной лицо своей невестки, потом глянула на ее черные колготки и произнесла: “Плебейка!”, прошуршав назад за свои самурайские сопки в дальние комнаты. Больше брат не рисковал приводить к нам жену, а она не разрешала ему ходить к родителям, такой же запрет касался и их сына, первого внука моих родителей. Михаил очень был привязан к нам, но боялся потерять сына, которому с рождения был и отцом, и матерью, и кормящей нянькой, и воспитателем. Сначала его не было год, потом три года, через десять лет это вошло в привычку. Потом брат с семьей, в общей неразберихе каким-то образом усыпив бдительность охраняющих государственные военные секреты, переселился на историческую родину кого-то из родственников жены, и отец не разрешал нашим общим знакомым приносить о нем сведения.

“Средний был и так, и сяк” - это мой брат-одноклассник Николай Николаевич, в отличие от меня, Николай “в законе”. Его мы лишились как раз потому, что он был и так, и сяк. Николай был биологом, все говорили, что еще немного, и Нобелевская премия будет у него в кармане. Собственно, он был первым, кто ближе всех в то время подошел к проблемам клонирования, не страшась продолжить исследования по евгенике, что делало его практически продолжателем дела нацистов, но его мало волновало, как идеологически не выдержаны были его работы. Поэтому как гром среди ясного неба для моих родителей и всех наших знакомых было его вступление в коммунистическую партию и, что еще более непостижимо, делание партийной карьеры. Даже мой отец, который был руководителем большого института, как-то сумел отвертеться от членства в КПСС, хотя это было бы объяснимо, учитывая его должность. Но вот Николай мог спокойно оставаться завлабом и из всей общественной активности только профсоюзные взносы платить. Логическая цепочка подсказывала, что он подвинулся рассудком и эволюционировал так: евгеника-нацизм-коммунизм. Но дальше, сделавшись освобожденным секретарем парткома своего института, он забросил свои микроскопы и опыты и начал громить все новые направления в биологии. Его стали бояться и ненавидеть, даже родители прекратили вести при нем какие-либо разговоры о политике или об общих знакомых, а потом перестали рассказывать и политические анекдоты. Женился он соответствующим образом на секретаре райкома партии, это был конец. Отец наш дружил с Сахаровым и другими достойными людьми и стеснялся своего домашнего Лысенко-Суслова-Андропова. Если первого сына лишили отцовской мельницы, то второму не достался не только осел, но даже от “мертвого осла уши”, а второй внук, как и первый, был лишен привилегии расти в доме предков.

Я впервые в жизни стал единственным сыном, а моя жена - единственной невесткой, с которой после первых двух смогли наладить отношения мои родители, наши дочери заменили им весь сонм возможных потомков. И все-таки меня продолжала мучить мысль: ну да, сыновья выросли не такими, как хотелось бы, и жены их были чужими нашему дому, но как у нашей фарфоровой куколки не разбилось сердце от разрыва со своими детьми, от отказа от своих внуков? Может, Шанхай всему виной или Караганда? Может, там закалилось сердце не рыдать над потерями? Я никогда не узнаю правды. Мы не выбираем себе родителей, но ведь и они не выбирали нас.

Жена.

Часть четвертая

Ее склонность к вранью и мистификациям была феноменальной - от легких выдумок до логично построенных схем. Я уже упоминал, как в начале нашего знакомства она поставила меня в тупик своей ненужной историей про итальянские сапоги, принесенные в жертву Канту. Это были еще цветочки. Как-то она поведала мне тайну своего генеалогического древа. Дескать, род свой ее семья ведет из обедневшего и опустившегося в силу исторических обстоятельств польского дворянства. Ее прапрадед, Александр Квопинский, якобы был известным польским националистом, связанным с декабристскими кругами, дружил с самим Пушкиным, о чем свидетельствует копия первого издания “Евгения Онегина” с дарственной надписью автора: “Сашке от Сашки. Пан Квопинский, помнишь наши встречи?”. Далее шло по-польски: “За пенькных пань!”. Все завершалось размашистой подписью автора, по бокам были небрежно рассыпаны рисунки пером - чья-то рука с поднятым бокалом, пара девичьих профилей.

Этот экземпляр книги не хранился в семье, передаваясь из поколения в поколение, а достался моей жене чудесным образом. Когда подростком она лежала в психушке, на соседней койке куковала свой бессрочный курс лечения одна доморощенная пушкиноведка. Вообще-то она была дежурной по этажу гостиницы “Спорт”, что возле Ново-Девичьего монастыря, но поскольку в этой гостинице годами останавливались циркачи и другие звезды провинциальных филармоний, то дамочка всегда была окружена артистическими личностями, то есть жила свою жизнь, как говорится, в искусстве. Чтобы не спать по ночам, а продолжать негласный ночной дозор за постояльцами, она увлеклась атрибуцией неизвестных пушкинских рисунков и переатрибуцией известных. Тогда же один из постояльцев, приехавший откуда-то из Сибири, и привез ей за определенную мзду и поблажки гостиничного режима хорошо сохранившийся в вечной сибирской мерзлоте экземпляр книги, в свое время, вероятно, привезенный в Сибирь прапрадедом моей супруги, сосланным туда царем за революционное польское поведение: “еще Польска не сгинела!”.

Дотошная правдоискательница из гостиницы “Спорт”, каким-то образом уцепившись за короткую польскую фразочку и дату под автографом, извлекла на свет фамилию адресата, ранее не упоминавшегося ни в каких пушкинских изданиях и справочниках, в головках девиц опознала сестру адресата Анастасию, в замужестве Анастасию Волынец, то есть прапрабабушку моей жены, а в другой головке - невесту ранее неизвестного Сашки, испугавшуюся разделить участь декабристских жен и вовремя сбежавшую из-под венца Аделаиду Щутскую. На этой находке-догадке карьера дежурной по этажу закончилась. Попытки влезть со своими атрибуциями потерпели крах - пушкинисты-академики не захотели допустить профанации святого дела пушкиноведения, так и любой сантехник завтра замахнется на нашего Александра, нашего Сергеевича. Автограф сочли подделкой, аргументируя, что не мог наш гений чистого русского языка написать такую тривиальную пошлость, да и не в стиле это, дескать, эпохи написано: “Сашке от Сашки”, а “ты помнишь наши встречи” вообще взято из репертуара Изабеллы Юрьевой. Более того, этот так называемый Александр Квопинский не упоминается ни одним из друзей и знакомых Пушкина, не писали про него и в печатных изданиях того времени, хотя в реестре польских шляхтичей такое лицо и числилось.

Дежурная по этажу маниакально настаивала на своем, даже написала научный доклад на эту тему и отправила его для участия в конференции американских славистов, куда ее не выпустили органы. А чтобы она не подрывала авторитет советского пушкиноведения, вместо конференции ее запрятали в психушку, куда ей разрешили взять только зубную щетку, кружку, миску, ложку, пару сменного нижнего белья и томик “Евгения Онегина”, который она пообещала съесть за тридцать секунд, если у нее попытаются его отобрать. Ну, а в психушке она волей судьбы оказалась в одной палате с моей будущей бывшей женой, которая как раз и оказалась наследницей по прямой того самого Александра Квопинского, который “Сашке от Сашки”. Для интеллектуальной сотрудницы гостиницы “Спорт” было очевидно, что преступная клика пушкинистов-кагэбистов не даст ей выйти на свободу, как Квопинскому вернуться с каторги, поэтому она благословила соседку по палате “Евгением Онегиным” и вручила последней причитавшийся той по праву наследования авторский экземпляр. По словам жены, из дворянства прапрадед был разжалован и, устыдившись падения, сменил свою прославленную польским национализмом и Пушкиным фамилию Квопинский всем назло на незамысловатую фамилию Мошонкин, этим и объясняется смена родового имени.

Ну, какова история? Я от нее сам чуть в психушку не попал. Этих обедневших и ну очень опустившихся польских дворян Мошонкиных я неоднократно встречал - как-никак мои тесть и теща, люмпен-пролетарии одного из столичных заводов. Про их предка Квопинского я их даже и расспрашивать не стал, чтобы не загонять в угол насочинявшую всю эту безумную историю жену. Сразу оговорюсь: книжечку-то с автографом якобы Пушкина я действительно у нее видел. И подпись там чья-то стоит, и головки, напоминающие пушкинские загогулины, тоже пером начертаны. Такие типичные пушкинские рисунки - профиль девиц с очевидным оволосением на лице, двойными подбородками и обвисшими щеками, неудивительно, что в этих карикатурах пушкинисты не могут признать красавиц той эпохи, то и дело ошибаясь в атрибуциях.

…Таких историй была бездна - и как она из окна падала и живая осталась, и как у известного режиссера в примах ходила. Но самая отвратительная история была про то, как ее во время стажировки в США изнасиловал в местной, уже американской психушке лечивший ее врач, оказавшийся потомком одного из американских президентов и собиравшийся на ней жениться, если она - по его прихоти извращенца - решится сменить свое имя на Ширли Макклейн. Жена моя оказалась более принципиальной, чем ее предок-шляхтич, загубивший свое родовое имя в сибирских рудниках, и менять свое имя отказалась, тем самым окончательно потеряв возможность сделаться будущей первой американской леди, ведь ее извращенец в белом халате собирался начать президентскую гонку на следующих выборах.

Никаких доказательств этой истории, типа первого варианта американской конституции с автографом одного из президентов США “Стиву от Джорджа” или “Биллу от Авраама”, она мне предъявить не смогла. Но вот косвенное доказательство того, что в Штатах у нее что-то произошло серьезное, у меня было: жена стала пить, пила виски, хотя и без содовой, но каждый день. То, чего не смогли привить ей в детстве опустившиеся алкаши-родители из польских обедневших дворян, тому научили в американской психушке во время ее научной стажировки в одном из ведущих университетов Бостона, по иронии судьбы носящего имя одного из президентов США, прапрадеда предполагаемого насильника-психиатра. Когда я вспылил от этого нового безумия и спросил ее, почему я должен верить всему этому бреду про ее шашни с американскими президентами и их дебильными отпрысками-неудачниками, она спокойно задала мне вопрос: “А почему я должна верить твоему чаю с королевой? Может, ты догадался ложечку с вензельком оттуда спереть или хоть салфеточку к рукам прибрать? Ты с королевой - чаи распиваешь, а я с будущим президентом США - трахалась, всякое бывает. И вообще, реальность не нуждается в доказательствах”, - совсем некстати процитировала она Хайдеггера. Ну, почему моему кумиру так не везет? Мне впервые стал понятен философ-структуралист Альтуссер, зарубивший свою жену, я думаю, что, если бы я был в числе присяжных на его суде - случись это после одного из наших споров с женой, я просил бы его оправдать.

Хотя, говоря откровенно, в ее словах был определенный резон. Что есть слова и как они связаны с реальностью, чем факты жизни более реальны, чем наши сны, рассказанные друг другу истории? Почему Евгений Онегин живет уже не первую сотню лет, а вот некоего Александра Квопинского даже современники не упоминают? Разве я изменяюсь внутренне от того, что люди зовут меня то Степаном, то Николаем?

Продолжение профессиональной трудовой деятельности. мои ученики.

Часть вторая

Третье поколение моих студентов было особенным - учиться на неидеологическом (наконец-то!) факультете пришли дети диссидентов, моих коллег, друзей и прочей интеллектуальной элиты. Это были носатые, очкастые, одинаково стриженные “унисекс”, одетые в потертые джинсы и безразмерные свитеры бесполые существа со знанием, как минимум, трех европейских языков, классической латыни и греческого, многие уже взялись за японский. Философов они читали еще в детстве в подлинниках, развитая по модным методикам память позволяла им цитировать целые страницы проходимых классиков и бестактно поправлять меня во время лекций, когда я оговаривался или что-то подзабывал. Они считали себя почти что небожителями, снобизм выпирал из пор вместе с юношескими прыщами. Каждый мечтал стать знаменитым, покорить всю мировую философскую общественность новыми направлениями в исследовании метафизики, я их недолюбливал и боялся.

Вот этих-то юных дарований, несмотря на мою тесную дружбу с их родителями, я, как мог, старался засыпать на экзаменах, они подавали на апелляции в высшие инстанции и с успехом пересдавали мой курс авторитетным комиссиям. У меня начались неприятности на факультете, моя пристрастность была очевидной. Зато мои знакомые были в восторге, им уже тоже порядком надоело, что отпрыски их же за людей не считают, после всего, что для них было сделано. Так и норовят снисходительно поправлять родительский акцент в иностранных языках или поймать предков на незнании всякой там герменевтики с хренменевтикой, откуда только такие умные вдруг народились?

Единственные, кто спасал меня в это непростое время, были мои любимые студентки-блондиночки со вздернутыми носиками, губками-бантиками, неизменными мини-юбками и плюшевыми талисманами под мышками. Время было не властно над ними, поколение философских “Барби” четко воспроизводилось из года в год. Но что гражданская война сделала с буденновскими скакунами, превратив их в степях Туркестана в верблюдов, то и это проклятое время перестройки изломало моих куколок и вставило им в хорошенькие головки вместо опилок мозги. Конечно, мне было жалко смотреть на эту метаморфозу, но с каким же злорадством я наблюдал на семинарах, как мои милые барышни, с не меньшей домашней подготовкой, чем диссидентские вундеркинды, сражали последних наповал своими оригинальными мыслями, серьезными анализами различных философских школ и направлений, и все это проделывали очень мило, без пафоса и снобизма однополых очкариков. А после занятий садились в свои только появившиеся модели иномарок и любезно предлагали подвести до метро сокурсников, которые бежали их как чумы. Я готов был каждой моей блондиночке целовать руки и ноги за моральную поддержку и сочувствие. В добрый путь вам, будущие женщины-философы, мисс “Надежды России”!

Жена.

Часть пятая

С моей женой очень легко было играть в ассоциации: поэт - Пушкин, лишний человек - Евгений Онегин, молодые влюбленные - Ромео и Джульетта, имя - Роза и так далее… Она и без всякой игры злоупотребляла шаблонами и тавтологиями, одни и те же образы талдычила снова и снова, затирая их до отвращения. Любой человеческий поступок укладывался у нее в схему, построенную из литературного материала. Она не могла жить “не в образе”, нужно было только угадать, кого она сейчас из себя строит, и при желании подыгрывать ей. Насколько я знаю, некоторые так и поступали в ее отношении, я же - дурак! - пытался докопаться до ее истинного “я”, обнаружить крупинку настоящего естества, не замутненную чужими примерами душу и не мог. Не случайно я вспомнил про замечательную работу Крошки Ру об использовании в психоанализе символов-образов по Виттгенштейну. Так я начал одну из своих главных разработок в гендерных исследованиях, которая могла бы помочь разобраться в тонкостях женской психологии. Я начал очередную серию опытов, где подопытным объектом выступала моя любимая жена. Я мечтал создать матрицу женского поведения, используя все новейшие достижения новых технологий, психологии, философии, лингвистики и даже модной нынешней дисциплины - логистики (не думайте, что я наивно путаю ее с логикой, я ведь не Крошка Ру).

Самое главное было - неожиданно подскочить к ней, поймать врасплох и спросить, о чем она в этот момент думала. Как правило, она отвечала враньем, но заметьте - литературным враньем! Оставалось понять, почему она в этот момент автоматически использовала тот или иной образ. Мне казалось, что я, как никогда, близок к разгадке ее “я”, однако отношения наши становились все хуже и хуже. Она пила, думая, что я ничего не замечаю. Как это можно было не заметить! Я пытался договориться с наркологами, но для этого, во-первых, надо было опять положить ее в психушку, а мне бы так не хотелось этого делать, но самое главное - для успеха было необходимо ее желание избавиться от этой пагубной привычки, а желания-то как раз и не было. Гораздо позже, чем миазмы перегара, я почувствовал, что она начала мне изменять. Мне было неинтересно с кем, я далек от образа Отелло, меня поразило, что это вообще было возможно. Зачем? Почему? Разве я мало уделял ей внимания? Как раз наоборот - бегал за ней и каждое ее слово записывал, заделал ей двух дочек, диссертацию за нее написал, в Америку отправил… Америка- разлучница! Это она увела у меня жену, зачем, зачем я своими руками разрушил наше нуклеарное состояние “жена-муж-дочь-еще дочь”. Как мне жить без своей половины и еще двух четвертушек, отправленных мною учиться за рубеж, подальше от мамашиных загулов?

Единственное, что попросил я ее тогда - хотя бы соблюдать элементарные приличия, не водить своих хахалей в наш общий дом, но она уже закусила удила и понесла! Потом вдвоем с одним из ее придурков они выставили меня из дома, вытащив на лестничную площадку все мои рабочие материалы и книги по философии. На некоторое время пришлось вернуться к родителям.

Мать.

Часть третья

А в отчем доме меня ожидала самая большая измена в моей жизни, хотя уж кто-кто, но я должен был быть к этому готов, если учитывать историю моей семьи. Моя любимая мама, небесное создание в японских шелках, считала, что во всем произошедшем - моя вина, а жена моя - страдалица, жертва неудачных семейных отношений. И в ее утешение мама подарила этой “страдалице” семейную реликвию, о существовании которой я и не догадывался, - золотой медальон в виде дорогой миниатюрной книжицы с эмалевой инкрустацией на обложке, с золотым замочком-застежкой, внутрь медальона были вставлены фотокарточки ее отца и матери, изображения которых никогда не было в нашем доме. Более того, рассказала этой недоделанной женщине-философу, этой плебейской твари из опустившихся польских шляхтичей, этой подстилке для американских президентов и их отпрысков… в общем - моей бывшенькой, историю своей жизни, родительские судьбы и так далее, то, чего я так долго и безуспешно пытался всю жизнь у нее узнать, да еще велела ей все это хранить при себе, пока не настанет черед передать дочерям по наследству.

– Да она пропьет твой медальон или любовнику за услуги подарит. Плевать ей на твои секреты, на твою таинственную родню (кстати, мне и об отцовской линии ничего не известно), у нее самой предок был неизвестным другом Пушкина и готовил политический переворот в Польше… Мне украшения ни к чему, но хотя бы напрямую внучкам отдала! - кричал я ей.

– Они еще ничего не пережили в жизни, а эта книжечка кровью умыта, слезами политая, не для них пока. А что жена твоя пьет и гуляет, так, может, не только ее вина в этом, как ты думаешь, Степан?

Сказала и смерила меня глазами, как свою нелюбимую дешевку-сноху, и прошуршала назад в свои чертоги.

Отец, как всегда, полностью принял ее сторону. Он вообще всю свою жизнь поставил на служение ей. Вот и сейчас, когда их уровень благосостояния начал стремительно падать из-за бардака в стране и безденежья в академии, развернул невиданную деловую активность. Часть помещений института была передана всяким коммерческим фирмам, даже один из туалетов был переоборудован в платный кооператив для прохожих, отчаявшихся найти в столице места для отправления нужды, кроме традиционного для России использования подъездов домов и лифтов. “Нужда заставит”, - шутил отец по поводу новаторского способа зарабатывания денег для себя и своих сотрудников. Финансовые дела в семье значительно улучшились, мама могла продолжить свою коллекцию меховых манто.

Наша домработница после двадцати лет наемного труда тоже ударилась в частное предпринимательство - открыла точку по выпечке пончиков. Довольно быстро ее подмяли под себя более молодые и более наглые, но наша Маша брала кулинарным умением и способностью завоевывать клиентуру, так что с бандитами договорились по-хорошему: она - печет, они - отстреливают конкурентов и освобождают ее от излишней прибыли.

Новые домработницы были приезжими неумехами и маму сильно раздражали. Пока я временно переселился к родителям, хотя бы кухня каждый день была чистая и хлеб свежий. Но уж когда я накопил на отдельную квартиру и съехал, родители подумали-подумали и нашли отличный выход: свою огромную престижную квартиру в центре они начали сдавать за бешеные деньги, а сами уехали на постоянное место жительства в академический санаторий в Подмосковье. Отец ушел с работы, денег на небедное существование у них хватало, да еще медицинский присмотр, готовая пища и ежедневная уборка их номера “люкс” со спальней, кабинетом и гостиной. Поначалу я приезжал их навещать, пока не понял, что мои визиты им в тягость, они наконец-то смогли себе позволить наслаждаться обществом друг друга без постороннего вмешательства. Мои визиты стали реже, а затем и совсем сократились, я больше ничем не отличаюсь от своих покинутых родителями братьев.

Продолжение профессиональной трудовой деятельности. мои ученики.

Часть третья

Поскольку мне не досталось в наследство даже облезлого кота, приходилось крутиться самому. Сдавать внаем факультетский туалет я не мог по двум основным причинам: не позволяла этажность расположения - легче было забежать по нужде в подъезд, и к тому же я не был административным руководителем, который мог бы решать такие вопросы. Приходилось подавать на большое количество грантов и международных стипендий, очень выручал поклонник насильственной демократии Дж.Сорос, которого мне не раз удалось подоить. Ну, и, конечно, приглашения на чтение лекций в крупнейших университетах США, Франции и Германии. Так вот по копеечке, по центику да пенсику и сколотил себе на квартиру, куда и съехал от впадающих в маразм родителей и по-черному гуляющей жены.

Поколения моих студентов как раз и делились по времени - до или после очередной западной командировки. Но это - четвертое по счету - нынешнее поколение переросло все границы воображаемого. Началось все с того, что денег мне все-таки на покупку квартиры не хватило, да еще дочек надо было выучить, и жену-стерву было жалко, положил ей ежемесячное пособие, чтобы не скатилась до “трех вокзалов”. И тут пришла очередная пруха!

Кто-то очень умный, типа моего отца, но моложе и поэтому быстрее соображающий, придумал создавать новые платные колледжи с обучением в Москве, но с дипломами американских вузов. Деньги, конечно, за такое новшество брали большие, но раза в два меньшие, чем пришлось бы платить этим же студентам, если бы они поехали учиться в сами США, да еще снимался вопрос с получением визы, которую тамошние бюрократы не любили давать. Из МГУ и РГГУ мне пришлось уйти, так как зарплату вообще практически перестали выдавать, зато я широко развернул свою деятельность на ниве платного образования. Все эти новомодные бизнес-школы, экономические академии и институты менеджмента буквально дрались за мое учительствование. По Москве прошел слух, что многие будущие бизнесмены отказываются поступать туда, где я не преподаю. Это, конечно, мои бывшие студенты из киосков и шашлычных, а ныне депутаты разных уровней постарались создать мне рекламу. К тому же открытие таких школ отражало общую моду на псевдозападную систему образования, и кто-то из неоднократно выезжавших в Америку объявил, что самая престижная там степень образования - это доктор философских наук. По этой логике всем захотелось стать докторами, а для этого - кандидатами философских наук, а еще перед этим получить диплом о высшем образовании с указанием философских дисциплин. Я не стал разочаровывать массы и объяснять что к чему, эта путаница в понятиях была мне сейчас на руку. Малиновые пиджаки и курсы по распальцовке новые русские решили сменить на пиджаки горохового цвета - цвета “детской неожиданности” - и философское образование у самого модного лектора Москвы и Московской области. Это было очень символично, хотя потребовалась бы вся головастость Виттгенштейна с Юмом, чтобы окончательно разобраться в значении всей этой символики. Моих мозгов хватило только на то, чтобы объяснить смену цвета пиджаков. Малиновые пиджаки были данью моде итальянской мафии времен “Крестного отца”, да еще, помнится, и все революционеры предпочитали в одежде что-нибудь красненькое, чтобы кровь не так выделялась на одежде во время перестрелки, ну, а гороховый цвет от Версачи подсказывал свое физиологическое объяснение нового страха - боязнь неожиданно обос..ться. Итак, сменив малиновые пиджаки на гороховые, новые русские стройными рядами шли получать философское образование.

Я был очень популярен, вошел в моду. В начале третьего тысячелетия в Москве было модно одеваться у Юдашкина, заказывать свои портреты в обнаженном виде с нимфами и другими неоклассическими бл…ми у Никоса Сафонова, ставить свой бюст в мраморе или бронзе в своем “родовом поместье” - при жизни - или завещать свою посмертную маску и слепок кисти в посмертном жесте распальцовки работы Церетели в назидание братве и безутешной вдове, а также посещать лекции по философии в Замоскворечном филиале гарвардской школы бизнеса у Светлова Николая Николаевича. Ксюша Собчак прислала мне удостоверение “почетного куршевельца”, хотя я сроду там не был, да и вообще на горных лыжах никогда не стоял. Было ли мне по-интеллигентски стыдно за эту суету, ощущал ли я себя не в своей тарелке от такого внимания, скажем так, “не самых достойных членов общества”? Нет, я ощущал себя просветителем всея Руси, переводчиком Гаспаровым, взявшимся за тяжкий труд перевода для моих нестандартных слушателей понятий распальцовочной фени на язык культуры, мировой философской мысли. И что было плохого в том, что мне не надо было вынужденно бомжевать, как одному из Диогенов (я имею в виду того, который в бочке жил), или тратить свое время на полировку линз, как это делал Спиноза, или искать своего спонсора Энгельса?

И вот теперь представьте себе мой новый состав студентов. Очкарики-диссиденты обоих полов; девочки-куколки, которые перешли со мной из московских университетов в их западные аналоги, но только “столичного разлива” - со своими телохранителями; элитные представители шоу-бизнеса, желающие отличаться от Верки Сердючки, Филиппа Киркорова и Наташи Королевой, тоже с телохранителями; и бизнесмены-бандиты - чисто конкретно со своими. С бандитов, шоуменов и шоувуменов, а также с родителей и покровителей куколок мы брали деньги по полной катушке плюс налог на бесплатное обучение очкариков. После того, как некоторые из телохранителей перестали дремать и со скуки подключились к учебному процессу, стали тянуть руки и подавать голос на семинарах, мы стали брать деньги и за них, правда, по льготному тарифу, учитывая опасность профессии и непродолжительный срок жизни. Я был счастлив, обеспечен бандитами лучше, чем сдающим позиции Соросом, мурлыкал от удовольствия и ставил перед своими орлами и орлицами высокие учебные планки, коль скоро они мечтали стать докторами философии. Правда, как правило, после диплома они подходили ко мне и просили за деньги написать за них пару диссертаций, но я отказывался: денег мне уже хватало, а времени на науку оставалось все меньше и меньше. Гендерные исследования вообще пришлось задвинуть по причине отсутствия объекта изучения, нынешняя моя подруга жизни для этого не подходила, она была мне скорее товарищем по занятиям философией.

Да, еще забыл сказать, что меня пригласили участвовать в Общественном совете при президенте, на что я с радостью согласился. Все-таки миром должны править не спецслужбы, а философы.

Конец автобиографии

Я сел писать свою биографию, когда прошел земную жизнь до середины. То есть это мне сейчас кажется, что еще столько же, сколько прожил, я еще протяну, судя по моим физически крепким родителям и моему академическому деду, в свои восемьдесят два года в четвертый раз вступившему брак. Первая его жена, моя бабушка, умерла за три дня до своего пятидесятилетия задолго до моего рождения. Это была его любовь с пятого класса школы. Они поженились еще на первом курсе университета, по окончании которого мой дед увлекся космическими исследованиями, а бабушке не давала спать слава Марии Склодовской-Кюри и ядерная физика. В результате то ли по неосторожности, то ли из-за несовершенной технологии она облучилась во время очередных испытаний и скоротечно умерла, оставив горевать любимого мужа. Отец моей бабушки дружил и даже работал вместе с отцом моей мамы где-то за рубежом, поэтому и мои родители знали друг друга практически всю жизнь, сначала заочно - по рассказам родственников, а потом в молодые годы судьба свела их в Москве, где они и поженились. После смерти бабушки дед зарекся жениться, но через несколько лет увлекся одной поэтессой. После трех лет ухаживания, в свои пятьдесят семь лет он таки связал себя узами законного брака с сорокатрехлетней “молодухой” безобидно гуманитарных наклонностей, без какой-либо тяги к экстремальным поступкам и видам деятельности. Но и на этот раз судьба сыграла с ним злую шутку, через три года поэтесса неожиданно умирает в той же больнице, что и первая жена, и тоже от лейкемии. Дед был не просто в отчаянии, но в ярости от такой жизненной несправедливости. Что не помешало ему в шестьсят пять лет жениться на тридцатипятилетней воздушной гимнастке из цирка, собиравшейся уйти после свадьбы на пенсию по возрасту по просьбе жениха, боявшегося возможных цирковых травм. “Она по проволоке ходила, махала белою рукой…” Дед уверял, что в детстве хотел сбежать от родителей и уйти работать в цирк, но только любовь к моей бабушке остановила его от такого поступка. На вопрос, где и как они познакомились, “молодые” не отвечали и глупо хихикали в ответ. Далее произошло, как в старом еврейском анекдоте: “Вы будете смеяться, но Розочка тоже умерла”. Нет, она не упала на арену цирка с трапеции, и не набросился на нее свирепый хищник, уставший от издевательств со стороны дрессировщика. Красавица циркачка погибла под колесами электрички, неудачно зацепившись каблучком за край платформы и упав под колеса последнего вагона. Дед решил, что, наверное, бабушка с того света следит за ним и не одобряет этой погони за невестами, и стал трижды вдовцом и полным затворником. В восемьдесят два года он наконец-таки оправился от брачных травм и снова женился. Обычно в этом возрасте женятся на том, кого видят первым, выйдя из комы: на медсестрах, лаборантках или секретаршах в зависимости от того, где произошел полусмертельный приступ. Наш дед женился на восемнадцатилетней крупье из соседнего казино, в которое он зашел в первый раз в своей жизни, устав от серых будней своего одиночества, по ошибке спутав этот вертеп разврата с ранее находившейся там булочной. Дед шутил, что он строил свою жизнь по уравнению, в котором мужу и жене в совокупности всегда должно быть сто лет. С моей точки зрения, это уравнение страдало своей глупостью: скажем, раз я женился в двадцать пять лет, то моей жене должно было быть семьдесят пять, что ли? Дед отвечал, что он имеет в виду уравнение своей жизни, а мою формулу я должен буду вывести к концу жизни сам.

Что еще? Хлеб я снова начал покупать сам, приспособился. Теперь перед выходом из дома я кладу в правый карман столько денег, сколько я потратил на него вчера, а в левый карман - поправку на инфляцию.

Произошел разрыв не только с братьями, женой и родителями, но и с дочерьми, хотя я по-прежнему посылаю им деньги на образование и пропитание. Случилось это так. Моя старшенькая вышла замуж в Париже, родила сына и написала мне, что он вылитая моя копия. Меня очень удивила эта ее глупость, о чем я и сообщил дочери: “Ты же грамотный человек, дипломы всякие имеешь и, наверное, слышала о теории наследственности. Конечно же, если моя жена родила тебя от меня, а не от кого-то еще, внук должен походить в том числе и на меня - гены, там, всякие, с хромосомами… Чему здесь умиляться? Что мать ваша в то время еще честной женщиной была? А сейчас вообще клонировать всех подряд начнут, так что уж точно не ошибиться будет, кто на кого похож. Что же, по-твоему, опять надо будет прыгать до потолка от схожести черт? Не пойму я что-то тебя, но с рождением первенца поздравляю”. И вот на это мое научное изложение генетики дочь почему-то смертельно обиделась, прекратила всяческое общение со мной, кроме получения денег, да еще сестру свою против меня настроила. За что, спрашивается?

Вот и все. Как жить дальше? Поживем - увидим. Пока что я не знаю, что меня ждет впереди и какой срок мне отмерен. Мой кумир Хайдеггер говорил, что человек становится достаточно старым, чтобы умереть, сразу же после своего рождения. Не буду каркать и упоминать его всуе. Интересно, что думает Крошка Ру по поводу жизни и смерти? Обязательно надо будет ей позвонить и встретиться, вот только схожу в магазин за хлебушком…

III. Это я - Леночка

– Нет, не все, это еще не конец. Я тоже должна что-то сказать сейчас. Я - его жена, можно сказать - бывшая жена, хотя официально мы и не развелись, у него вообще всегда были сложности со всеми формальностями: имя не имя, брак не брак. Расписались мы только после рождения второй дочки, а развестись не сумели вовсе, для него я сразу же перешла в разряд “бывших”, бумажного подтверждения ему не надо было, а квартиру он мне добровольно оставил, так что я не в претензиях. Могли бы и на похороны меня позвать, я бы приехала, а то нашлась какая-то “подруга детства”, которая совершенно незаконно отдала все его наследство публиковать. Она-то, дура, поди, и не знает, что я его законная жена, то есть вдова, и все гонорары мне будут положены, вот так-то! А еще я боюсь, если не выскажусь сейчас сама, то его будущие биографы будут надо мной изгиляться, как над этой бедной Ксантиппой сократовской - все помню про них, как-никак, а мужнины лекции для меня даром не прошли. Нет уж, я сама про нашу жизнь все расскажу.

…Я человек простой, а семья моя - и того проще, оба родителя на заводе всю жизнь пропахали, вечерами - водка, мат и телевизор. Жили мы в самом пролетарском районе Москвы, семья у нас считалась по тем меркам хорошая - ни приводов в милицию, ни пожаров по пьяной лавочке, родители не в разводе, дети не наркоманы. Я была самая задрипанная пацанка в школе: ни кожи, ни рожи, нулевой размер бюстгальтера, глаза враскос от татарского ига остались, волос длинный, ум короткий, ростом пигалица. Девки же в классе были видные: одежда на груди и бедрах трещала по швам, с восьмого класса у всех, кроме меня, были серьезные романы с синяками и абортами от заводских ребят. Как я им завидовала! Как тоже хотела быть взрослой со всеми взрослыми проблемами.

В старших классах пошла на почту подрабатывать на косметику да на постоянно рвущиеся колготки. Однажды принесла корреспонденцию в наш заводской клуб и увидела, что мои ровесники ходят туда пьесы репетировать. Какой-то режиссер решил на наших подмостках начать свою карьеру, в театрах-то не пробиться было, а тут новый клуб, да еще бездельных подростков пруд пруди, и в театре им играть было все же лучше, чем по подъездам ошиваться. Он увидел меня и сказал: “Откуда ты такая взялась - вылитая Ширли Макклейн”. Кто это такая, я не знала, но он был первый человек, который обратил на меня свое внимание и вычленил из толпы. Я не знала, куда девать глаза, тем более что не могла понять его сравнение - хорошо это или плохо? Может, эта Ширли-Мырли сперла у него что-нибудь или вообще дрянь редкая. “Ты приходи к нам, обязательно приходи, я уверен, что тебе понравится”. Я показала ему язык и умчалась работать дальше.

Дома у отца сидели гости, два собутыльника, мать ушла в вечернюю смену. Отец уже лыка не вязал и ушел - вернее, уполз - спать, а один из его корешей увидел меня и решил позабавиться, начал лапать, прижав к стене. “Оставь ее, глянь, она ж как фанера совсем, ухватить не за что. Пойдем лучше ее подружек пообжимаем в соседний подъезд - вот уж где сок-смак!” - случайно по брезгливости спас меня второй. Первый же, гад, все же попытался ущипнуть меня за грудь, ничего не нашел, хотя все равно успел сделать мне больно и противно. “Ладно, девка, нарасти что-нибудь на кости вначале, а потом уже и удовольствие получай, е-мое”, - беззлобно выругался мучитель, и они ушли в поисках более телесно ощутимых моих сверстниц. Я начала рыдать. Сначала -от боли и обиды, а потом - потому что захотелось, чтобы то же самое мне сделал сегодняшний режиссер, тогда бы эта боль была не мучением, а удовольствием. На следующий день после школы и короткой почтовой пробежки я пошла в клуб.

Ставили Шекспира. Режиссер объяснил нам, что Джульетте было всего четырнадцать лет, то есть она как бы наша ровесница, некоторых из нас даже помладше будет, а в театрах ее традиционно играют те, кому завтра на пенсию, поэтому залы стоят пустые, народ не любит, когда его дурят за его же собственные деньги. Мы учили текст наизусть, все девочки были Джульеттами, поэтому никому не было обидно. Пока наши мальчики продолжали учить свои роли, режиссер сам подыгрывал нам вместо Ромео. Волшебная сила искусства! Как оно помогало отметать все лишнее, несущественное. Я зачарованно глядела на него и лепетала:

Что есть Монтекки? Разве так зовут

Лицо и плечи, ноги, грудь и руки?

Неужто больше нет других имен?

Что значит имя? Роза пахнет розой,

Хоть розой назови ее, хоть нет.

Ромео под любым названием был бы

Тем верхом совершенств, какой он есть.

Зовись иначе как-нибудь, Ромео,

И всю меня бери тогда взамен.

11, 2. Перевод Б. Пастернака

Нет, имя-то как раз мне его нравилось, и “лицо и плечи, ноги, грудь и руки” тоже нравились, я не замечала ни его возраста, ни запаха изо рта во время поцелуев, было наплевать на то, что где-то он бросил жену с ребенком. “Роза пахнет розой”, на солнце не бывает пятен. Хотя - вру. Я замечала, что он был почти в два раза старше меня: ему было уже целых двадцать восемь лет, еще два года - и пойдет четвертый десяток, возраст почти предпенсионный, сам нам рассказывал, что настоящие поэты дольше тридцати с хвостиком не живут. И запах не розы, а гнили, дешевых сигарет и еще какого-то мужского дерьма я тоже замечала, иначе не вспомнила бы об этом сейчас. Но для меня тогда он был Ромео, и “всю меня” я предлагала не тому клубному работнику с советским именем и отчеством, а именно Ромео. Да и фамилия Монтекки напоминала мне персонажей “Крестного отца”, которым мы бредили тогда, влюбившись в запретный фильм, увиденный на подпольных просмотрах в том же клубе, я могла идти с этим Капоне под пули. “Ты б был другим, не будучи Монтекки” - вот-вот, без этой фамилии он превращался в обыкновенного массовика-затейника. Так что имя было одной из основных составляющих героя моего романа, без имени и романа-то бы никакого не было, а только разврат с малолетками.

После окончания репетиции он выбирал какую-нибудь одну из нас для индивидуальных занятий, остальных отправлял домой. В его кабинете стояла раскладушка, нелегально он жил в клубе, бросив жену с ребенком, но оставив им квартиру. Индивидуальные занятия были прелестны, словами Ромео он признавался в любви, запечатывал наши уста театральным поцелуем, а дальше показывал то, чего в пьесе не было, зато было в очень красивом западном фильме, который он нам крутил в клубе. Голая задница киношного Ромео была более гладкой, чем у него, да и лет западному артисту было сильно меньше - режиссер фильма тоже, как и наш, пытался придать возрастную достоверность героям, по слухам же, приставал на площадке к юной красотке Джульетте, - но мы входили в образ, любили до гроба-склепа, готовы были к принятию любого яда, лишь бы очередь индивидуальных занятий быстрее двигалась.

С быстротой движения очереди развивались и другие события нашей драмы. Одна из Джульетт оказалась беременной. Ого! “Я знал куда моложе матерей!” Ну, мы, скажем, моложе матерей не знали, да и другие, видно, тоже. Разразился грандиозный скандал. Сначала отец Джульетты Капулетти - бригадир с нашего завода - пришел с монтировкой и выломил дверь кабинета незадачливого “Ромео в возрасте”. Режиссеру как раз хватило времени деконструкции для того, чтобы спастись бегством через окно. Дальше началась война между двумя благородными домами в Вероне, где встречают нас события: то Министерство культуры хотело лишить наш театр своего покровительства, которого Ромео добивался, униженно обивая чиновничьи пороги, а министерство, к которому относился наш завод, и, соответственно, клуб прикрывали бедолагу, так как позор грозил увольнениями от клубного уровня до заводского и даже самого министерского. То, наоборот, наше министерство обвинило источником разврата Министерство культуры, в котором все чиновники, как известно, педерасты. В конце концов скандал был разрешен на уровне тогдашнего городского начальства в лице Герцога, режиссеру разрешили жениться на несовершеннолетней, а наш театр от греха подальше отправили в дружескую социалистическую страну на фестиваль молодых дарований, где - чтобы искупить позор кровью - мы все выложились в нашем театре Карабаса-Барабаса и получили главный приз.

Беременную Джульетту родители за границу не пустили, а безродному зятю указали оставаться жить в своем кабинете без дверей, так как места в их квартире и так не хватало. После успешных гастролей и указаний “сверху” министерства сложили оружия и заключили мир - молодожены через завод получили отдельную квартиру, а театр из любительского перешел на официальное положение и получил низшую профессиональную категорию. К этому времени я тоже забеременела, о чем сообщила товарищу Монтекки. Он был взбешен и обозвал меня шантажисткой и истеричкой.

Наш герой-любовник выражал все свои эмоции через доступные ему средства. Он задумал новый спектакль, который отражал бы все события последнего времени. Лучше всего для этого подходила русская народная сказка “Звери в яме”, где вынужденные жить друг с другом в замкнутом пространстве звери начинают по-одному съедать друг друга. Действующим персонажам были приданы образы начальников двух враждующих министерств и города, которые путем хитростей пытаются выжить один за счет другого. Последними в яме остаются волк и лиса - я и он. Он - самый смелый из всех зверей, самый свободолюбивый, не умеет участвовать в интригах, добивается всего честными поединками. Я - хитрая, коварная и подлая. Сначала подставляю под взрослых зверей своих лопоухих подружек - овцу и козу - и остаюсь единственной самкой в зверинце. По пьесе, одна за другой бывшие Джульетты оказываются съеденными. Потом, когда уже и других зверей мы с волком съели, я затеяла серьезную игру и с ним самим. Он по-настоящему увлечен мною и уже почти поддается моим чарам, которые должны погубить его, но в последнюю минуту понимает, что дороже всего ему свобода, и находит силы выпрыгнуть из ямы, чтобы покинуть этот зачарованный лес, это болото, этот загон для зверей. Он выбирает путь, ведущий в другой лес - светлый и прекрасный ольховник, ельник или корабельную рощу, где звери не едят друг друга, где все равны, такой диснеевский вариант “Книги джунглей”. После премьеры наш спектакль закрыли как антисоветский, яму прозорливо сравнивали с нашей страной, а действующих лиц - с членами Политбюро, волк был воплощением диссидентствующего художника, а моего персонажа - лису - почему-то считали Галиной Брежневой. Полный бред!

Я не знала, что мне делать со своим “интересным” положением, режиссер натравил на меня молодую жену, которая с другими обманутыми Джульеттами устроила мне “темную” с вырыванием волос. Безобразную сцену прекратили наши мальчики-студийцы, которые под угрозами вытащили меня из кучи с вырванным клоком волос, подбитым глазом и сломанным каблуком. Я поняла, что побоище было срежиссированно по тому же принципу, что и “Звери в яме”, - меня хотели съесть, и им это удалось, студию я оставила, да и зачем она была мне сейчас нужна? Ромео Монтекки превратился в Волка, и, хотя ноги, грудь и руки оставались теми же, роза больше не пахла розой, от бывшего Ромео теперь разило лесной псиной. Я ему тоже нужна была не как хорошенькая малолетка с конкретным именем и фамилией и даже не как Джульетта - этого ему и дома от жены выше крыши хватало, я была не я, а некая неизвестная мне Ширли Макклейн. Как я узнала, эта Ширли - американская актриса, известная где угодно, только не у нас. Популярная в своей тусовке, она стала любовницей одного нашего режиссера, которого какое-то время содержала и пропихивала в Голливуд, преумножая традицию, заложенную Айседорой Дункан и продолженную Мариной Влади, хотя материал у бедняжки Ширли был пожиже, чем у этих первопроходок. У нашего же бедолаги из заводского клуба не было связей доползти до Голливуда, так что заместительницей Ширли служила я, тоже, как и он, бесполезная по своей сути - каков поп, таков и приход. Занимаясь со мной сексом, он, как мог, продолжал свое соревнование с блатным гением, как бы наставляя рога этому небожителю из советской элиты, в мечтах представляя меня своей музой. Вот и все про Ширли-Мырли.

Что мне было делать дальше? Вспомнила, что Джульетта от любви пыталась травиться, потом зарезалась. Я достала какие-то бабкины лекарства, выпила их все залпом, а потом выпрыгнула из окна, попала на ветви дерева и шмякнулась на газон. Мой прыжок спас мне жизнь. Дома бы меня никто до вечера не нашел, а так летунью заметили, и “скорая” пришла вовремя. В больнице мне сделали промывание, заодно произошел выкидыш, к этому добавились множественные переломы рук и ног, смещение позвонков. После долгого лечения в травматологии меня поместили долечиваться в психушку. Это был поворотный пункт в моей судьбе.

Как сильно повлиял Шекспир на простую девочку из пролетарской семьи, я уже рассказала. Шекспир был моей школой, психушка дала первое высшее образование. С какими людьми я там познакомилась! Какие судьбы! Какие интеллекты! Конечно, попадались и простые унылые алкоголички, но их можно было не замечать, они срастались со стенами, с полом, были мебелью, утильсырьем заведения. А настоящие пациенты были другие: диссидентки, поэтессы, художницы, дочери высшей советской элиты, жены дипломатов и совершенно чудные спасенные потомки царской семьи, непризнанные родственники звезд эстрады и кино, инопланетяне. Там я впервые познакомилась с поэтами Серебряного века, с религиозной философией начала века, с идеями Блаватской и Тунгусским метеоритом и даже заинтересовалась политикой.

Одна женщина попала туда по навету пушкинистов, которые не признавали ее атрибуции пушкинских рисунков и считали, что эти рисунки она сама нарисовала под Пушкина, а не получила в наследство от своей прабабушки, как уверяла. Эта “пиковая дама” знала наизусть всего “Евгения Онегина” и заставляла меня каждый день учить по одной новой строчке из него. В школе, я помню, терпеть не могла эту вещь: “Татьяна, русская душою, сама не зная почему”. А тут я даже увлеклась, и по ночам мне стала сниться возможная постановка этой вещи: все наши студийные Джульетты становятся Ольгами и Татьянами, а мальчики - Онегинами и Ленскими, если бывают три Гоголя, пять Пушкиных и десять Джульетт, почему бы не быть множеству Татьян?

Как-то ночью после большой дозы вколотого лекарства я вселилась в душу Пушкина и разгадала его замысел: Ольга и Татьяна - два полюса, одна не может быть другой, как невозможно было бы себе представить мою зануду-комсомолку сестру во всех перипетиях, произошедших со мной. А вот Ленский и Онегин - тут дело тонкое, Онегин чуть старше своего соседа и пытается вытравить из себя мальчишескую романтичность Ленского, но, убивая его физически, сам становится им. Парадокс: с возрастом Онегин должен был бы стать окончательным циником, расчетливым дельцом английского буржуазного типа, а он пускается во все тяжкие типичного романтического героя: участвует в декабристском заговоре, в результате выбирает самоизгнание и жизнь скитальца, а в конце пути отчаянно влюбляется в замужнюю даму. Где тот ригорист, который отчитывает влюбленную глупость молодости? Где тот циник, усмехавшийся над тяжелобольным дядюшкой? Его больше нет, убитый Ленский, “смертию смерть поправ”, преобразует Онегина. Когда я рассказала о своем замысле пушкиноведке из психушки, она была в диком восторге и, чтобы успокоиться, потребовала и себе дополнительную дозу успокоительного. Оказалось, что я не такая уж и дура, просто не повезло родиться с моим умом и моими талантами на заводской окраине.

Ко мне приходили с визитами и родители, и студийцы, уже забывшие о “темной”, которую сами же мне и устроили. Однажды пришел вдупель пьяный режиссер, которому донесли-таки о моем выкидыше, и стал каяться. Вставал на колени, целовал мне руки, обещал сделать из меня звезду, мне же было только противно от всего этого. Тогда он добавил еще градуса с санитарами, имевшими бесплатное пойло для лечения алкоголиков, вышел на улицу и стал орать непристойные песни под окнами: “Е-е-е… Я из окна нагая падала-а-а… падла я-я-я… Ой-ой-ой… Меня милый поднимал…” Но мне было на него наплевать, он остался персонажем шекспировских времен и не имел никакого отношения к моей новой жизни.

Все другие посетители мне были так же неинтересны, только докучали меня своими глупыми вопросами и историями о том, что происходит на воле. Но вот и кончился мой срок. После психушки возвращаться назад в околозаводское прошлое совсем не хотелось. У одной из палатных диссиденток оказался большой блат в деканате философского факультета, куда она и предложила мне подать документы на вечернее отделение, работать обещали пристроить там же лаборанткой. Шрамы на теле и душе постепенно затягивались, от экзаменов в школе я была освобождена по болезни, так что получилось, как в сказке: звери в яме сожрали друг друга, а лисичку-Ширли вытащили “зеленые” борцы за права диких животных и пустили со своим благословением на волю.

Зачем я все так долго рассказывала про свое детство и раннюю юность? Какое это отношение имеет к умершему бывшему мужу? Самое-пресамое непосредственное. Если бы я могла родиться в другой семье и вырасти в другом окружении, я бы это сделала, но мы не в силах изменить наше прошлое, а вот будущее уже во многом зависело от меня. Я должна была выбиться из того гетто, где прожили свою жизнь мои родители и где будут жить до конца своих лет мои бывшие одноклассники, а я - я буду богатой и счастливой.

На первом курсе я задавала себе вопрос, правильно ли я сориентировала себя, поступив на этот никому не нужный факультет, что я буду делать дальше в жизни с таким дурацким дипломом, кому нужна философия, кроме как для разговоров с моими подругами по психушке? Все занятия меня раздражали, бесили и прочее, успокаивало только то, что теперь при знакомстве с парнями и дяденьками я представлялась как студентка МГУ, а это уже кое-чего стоило, все понимали, что я не просто какая-нибудь, а штучка с запросами, это срабатывало, но крупная рыба все не клевала.

Жила я тайком на диванчике в кабинете декана, вспомнив про бесценный опыт бездомного существования бывшего Ромео, душевые кабины были в спортзале, так что и содержать себя в чистоте не составляло труда, козлу Монтекки было труднее: мылся в общем туалете, а подмывался с похмелья или после секса вообще из клубного графина. Но далеко не все ночи коротались на работе. В психушке меня научили, что девушка всегда должна носить с собой в сумке, помимо паспорта, зубную щетку, пару чистого нижнего белья и свитер на случай холодов, это полезно и в случае неожиданного задержания органами власти, и во всех других случаях, которые часто выдавались при моей свободной жизни.