Русина Волкова
Родился. Мыслил. Умер
Опубликовано в журнале:
«Нева» 2006, №11
ПРОЗА И ПОЭЗИЯ
Русина Волкова
Родился. Мыслил. Умер
Повесть
Русина Юрьевна Волкова родилась в г. Свердловске. Закончила философский факультет МГУ, кандидат философских наук. Работала научным сотрудником в Институте США и Канады АН СССР, имеет ряд научных публикаций по американистике. С 1992-го по 1995 год находилась на дипломатической работе в США, второй секретарь Посольства РФ в Вашингтоне. Рассказы печатались на литературных интернет-сайтах. В настоящее время автор проживает в Нью-Йорке.
I. Деррида
Жил-был философ один - Деррида Дерридой, на Дерриде сидит - Дерридой погоняет. Ну и зачем, скажите вы, нам про этого Дерриду читать, а писателям книжки писать? А просто так, чтобы знали и не выпендривались, вас-то много, а Деррида-то один такой был!..
– Вот такая грустная сказочка получается, Анюта, но ты уже взрослая у меня, многое понимаешь о жизни, попробуй понять и это. Умер не просто мой близкий друг, в мире не стало еще одного мыслителя, а много ли их вообще на земле было и будет?
Мы возвращались с дочерью Анютой с похорон моего друга детства Степы Светлова, по иронии судьбы умершего в один месяц и год с великим французским философом, евреем из Алжира, Жаком Деррида. Кстати, они даже были знакомы. Степа познакомился с ним во время своей научной стажировки в Париже. Потом они оба оказались приглашенными профессорами в Нью-Йоркском университете. Когда мсье Жак приезжал в Москву, Степа был одним из тех, кто персонально общался с мэтром вне массовых аудиторий и уж тем более без приставленных к нему переводчиков: Степин французский был безукоризненным. По-моему, именно Деррида в свое время подсказал Степе заняться гендерными исследованиями, в чем мой друг детства и преуспел в последние годы, хотя сам Степа уверял меня, что Деррида тут был ни при чем, что у него были свои личные причины потревожить традиционную культурологическую нишу феминисток и гомосексуалистов. И вот так случилось, что небеса забрали их одновременно, наверняка для того, чтобы им было с кем обсуждать важные философские вопросы, не соглашаться друг с другом, спорить, одному без другого было бы уже не так интересно оставаться в этом мире. Для меня и многих его учеников Степа был более великим мыслителем, чем общепризнанный гений Деррида, который (как я это понимала) пытался уничтожить философию и вообще все разумное, рациональное своим деконструктивизмом, а Степа посвятил свою жизнь обучению людей мыслить, не разрушая картины мира, а внося в нее смысл. Да, забыла сказать, что для студентов и коллег он был не Степой, а Николаем Николаевичем Светловым-младшим, а для меня одной - милым осликом Иа-Иа, но это требует дополнительных разъяснений, к которым я в своем скорбном нынешнем состоянии не готова.
…Я была в два раза младше сегодняшней Анюты, когда наши родители тесно приятельствовали. Степин отец был коллегой моего папы, потом одно время даже стал его начальником, к общему удовольствию обоих, так как работать под началом старшего товарища всегда приятнее, чем горбатиться на какого-нибудь выжившего из ума идиота, поставленного партией на ответственную должность, считал мой отец. Умные, ироничные, мой - младше, его - старше, они всегда находили темы для разговоров не только на рабочие темы, но и о политике, литературе, музыке, оба страстно любили оперу - мой отец хорошо пел арии, Степин предок аккомпанировал вокалу художественным свистом.
С мая по сентябрь в свободные выходные мы семьями ездили на пикники. Кроме наших двух семей, приглашались и другие пары, преимущественно бездетные: и так нарушителей спокойствия было больше чем нужно, чтобы не испортить воскресный день на природе: трое Светловых-младших и я с братом. Причинами популярности наших пикников были привезенная отцом из научной командировки в Англию игра британских пивных “Дартс” и мамины рыбные пироги с визигой. Неизвестно, что из этого было большей экзотикой. Зарубежные командировки считались серьезной привилегией, и везли из них обычно то, что можно было с выгодой продать для пополнения домашнего бюджета, а не модные дорогие игрушки, так что наша игра была капризом “стиляги от науки”, как звали моего отца завистники. А про пироги с визигой не слыхали не только все остальные академические жены, но даже их деревенские домработницы. Мама же пекла и курники, и шаньги со сметаной, пироги с черемухой и калиной, расстегаи, а на пикники обязательно возила накрахмаленную скатерть и серебряные столовые приборы, “чтобы не превращаться в дикарей”.
После спиртного компания расслаблялась, начиналось веселье в понимании взрослых - блатные песни и непристойные анекдоты, так что нас, детвору, прогоняли из-под ног, и мы с удовольствием сматывались подальше, где и разбегались по интересам. Братья играли в “Дартс”, гоняли мяч или обсуждали достоинства кинозвезд в сравнении со своими школьными пигалицами, а мы со Степой улетали в Камелот. Я была принцессой, которую похитил дракон, а Степа - рыцарем, пришедшим меня спасать. Он посвящал мне баллады собственного сочинения, называя в них “прекрасной дамой”, я млела. Однако даже в таких интересных играх он всегда был тем же занудой, которым и остался до конца жизни. Даже дракона он побеждал не как рубаха-парень, сплеча отсекая все три головы, а придумывал какие-нибудь загадки с закавыкой, которые головы одна за другой (из-за недостатка играющих мне приходилось быть еще и драконом по совместительству) тщетно пытались разгадать и сдавались на милость победителю.
Потом между нашими родителями “пробежала черная кошка”, и они перестали общаться. По словам моего отца, Светлов-старший не по-дружески повел себя в его отношении, подмочив моему папочке научную репутацию и сильно подпортив карьеру. На одном из собраний института он заклеймил ненаучное поведение отца в зарубежных командировках, растратившего командировочные не на закупку научных книг и журналов, а на дурацкие буржуазные игрушки. Когда отец пытался оправдаться тем, что он “Дартс” не покупал, а выиграл в одном из “пабов”, получилось еще хуже: во-первых, все поняли, что, находясь на стажировке, он посещал пивные заведения, а во-вторых, что он к тому же и азартный игрок. Более того, Степин отец выступил еще и в научной печати с нападками на папины последние разработки, восклицая, что для научной истины “нет ни блата, ни ложно понятой дружбы”.
Что говорил Степе по этому поводу его отец, я не знаю, но общаться друг с другом нам было запрещено. “Понятно, что ничего хорошего от этой семейки не дождешься! Степа-то, наверное, только про своего деда-академика всем рассказывает, а то, что два других деда с обеих сторон родителей твоего Степки были советскими шпионами, ты уж точно не в курсе, а один из его прадедов по слухам, был министром культуры у Петлюры, отсюда, наверное, у Светлова-старшего тяга к художественному свисту. Погоди, может, еще все свои мозги и деньги окончательно высвистит-то, - злорадно подводила итог генеалогических размышлений о роде Светловых моя обычно доброжелательная мама и добавляла: - Что они думают, что никто про них ничего не знает? Тоже мне - секрет Полишинеля! Как будто у людей ни глаз нет, ни ушей, ни мозгов, как будто мы в другом мире живем!” Поэтому юные отпрыски Монтекки и Капулетти вынуждены были в дальнейшем встречаться тайком. Но мы звали друг друга не Ромео с Джульеттой, поскольку это было бы глупо: искра влюбленности так и не вспыхнула между нами, я получила прозвище Крошки Ру, а он по своему занудству мог претендовать только на Иа-Иа.
В позднем подростковом возрасте мы со Степой продолжали играть в наш “Камелот” - правила игры усложнялись, сейчас она уже больше походила на то, что впоследствии станет основой компьютерных игр с многовариантными выборами у играющих. Мы добавили туда и вопросы на знание латинских крылатых выражений, исторических реальностей и даже каверзные литературные загадки типа “как звали лошадь Казбича в “Герое нашего времени”. В одну из таких встреч я и спросила его про давно мучившую меня загадку: “Степа, а правда, что тебя официально зовут Николаем Николаевичем?” - “Какая разница? Ведь ты зовешь меня Иа-Иа, а до этого звала Ланселотом. Значит, имя меняется в зависимости от той игры, в которую играешь”. Логично! Больше меня эта странность со Степиным именем не удивляла. Он был мой тайный друг, сначала это был секрет только для родителей, потом вошло в привычку, и я не говорила о нем ни моему мужу, ни дочери, ни другим друзьям, хотя наши с ним свидания носили исключительно невинный характер, но так приятно было иметь тайну!
Возвращаясь назад, я думаю, что, даже если бы между нами случайно и завязалась интимная связь, учитывая особенности периода полосозревания, это бы все равно не повлияло на наше дальнейшее сближение - что может быть ближе дружбы? Могу себе представить, как это могло бы произойти. Допустим, лежим мы со Степой при луне в построенном из веток шалаше на берегу озера, где в детстве играли в драконов и принцесс, или на родительской даче, куда я частенько уезжала прятаться от занудства предков и приглашала с собой для компании кого-нибудь из подружек или того же Степу… Так вот, лежим мы с ним вместе в полутемной комнате при свечах и болтаем о чем-то сокровенном (еще старик Фрейд понял основу атмосферы доверительности - приглушенный свет, закрытые глаза, тихий голос, лежачее положение, правда, он - наверное, из-за конспирации - ничего не говорил о том, что пациент должен был лежать рядом с психоаналитиком), и вдруг между нами пробежал электрический заряд, говорящий о чем-то большем, чем дружба, и вот уже к доверительности прибавляется нежность, к нежности - страсть, и мы уже не Крошка Ру и Иа-Иа, а разделенные враждующими родителями Джульетта и Ромео. Могло такое произойти? Могло. Но ведь не произошло? Нет, не произошло, так что оставим это избитое сравнение для вывески салона лазерной эпиляции, что в Мытищах:
Вспоминаю, как наяву, его броскую внешность а-ля молодой Маяковский - возвышаясь над толпой в модно-поношенном, длинном нацистском плаще из когда-то черной кожи (это пальто привез еще Степин дед из фашистской Германии), в широкополой шляпе “Федора”, медленно и вальяжно переставляя свои длинные, журавлиные ноги, несет себя по Москве гений чистого московского разума Николай Николаевич Светлов, мой любимый Иа-Иа. В каких словах описать мне тебя, мой друг? Не бойся, милый, тебе не придется краснеть за мои слова, как на тех провокационных “лекциях по философии”, которые с моей легкой руки ты читал своим первым студенткам. Это будет что-нибудь достойное тебя, дай мне только хорошенько подумать, хотя это и не самая сильная сторона моего “я”.
Про Степину смерть я узнала по телефону от его ученика, ныне достаточно крупного бизнесмена-бандита, любезно предложившего мне подвезти нас с Анютой на кладбище. Так мы с дочерью впервые прокатились на “Хаммере”, да еще в окружении телохранителей. Что же Степу-то не сберегли, крутые вы мои? Это за ним нужен был глаз да глаз, ваш-то бандит сам как-нибудь отмахается, а Степа - он ведь нежный был такой, задумчивый, деликатный. И убили его какие-то бритоголовые подонки, когда он во всем своем задумчивом великолепии просто шел в магазин за хлебушком, по старой своей привычке не доверяя это важное дело никому. И, конечно, наш бандит-бизнесмен после случившегося самостоятельно нашел этих отморозков, был суд, на котором выяснилось, что все эти подонки выросли в неполных семьях с пьющими и гулящими матерями, имели родовые травмы, в школе плохо учились и прогуливали, а старший из обвиняемых уже побывал в армии в Чечне и имеет пулевое ранение в голову… Присяжные вытирали платками уголки глаз, убийцам дали минимальные сроки, на пересмотре дела никто, даже наш бандит, не настаивал: Степу-то уже не вернешь!
– Вы только что-нибудь такое сочините, чтобы покойнику приятно было, он вас очень ценил и все время вас цитировал. Мы с ребятами за деньгами не постоим, и мрамор из Италии выпишем, и золотом настоящим слова выбьем. Он же нам всю жизнь перевернул - и думать научил, и окультурил, и цель в жизни и в бизнесе поставил… Мы ведь только из-за его курсов в академию-то эту, менеджмента, записались. Все остальное, что нам читали, была сплошная глупость - и про маркетинг, и про финансы - все эти теоретики ни разу ни денег настоящих не видели, ни в бизнесе не крутились. А Николай Николаевич учил тому, что точно знал сам - размышлять, не верить никаким авторитетам (не знаем, откуда он это знал, но был на все сто прав, ни одному авторитету нынче верить нельзя!), не повторять готовенькое по гарвардским рецептам, а самим искать логические связи между явлениями. Даже потом, когда он полез все про баб изучать - в эти его гендерные исследования подался, мы сначала его не поняли, а потом даже на спецкурс скинулись, потому что бабы - это хуже чем бизнес, там уж точно ничего не поймешь. У всех ребят одни и те же проблемы: зарабатываем миллионы, а нашим благоверным все чего-то не хватает, у всех жены пьют и с охранниками трахаются. Попробовали менять жен на новых, вначале - отлично, а потом опять все по-старому. Так что и в этом был прав покойник, пока своих баб не изучим, не видать счастья в бизнесе.
Пока я слушала все эти дифирамбы в адрес покойного, я вспоминала Степины лекции по Хайдеггеру, его кумиру. И вспомнила не случайно, а в связи с событием, приведшим меня на кладбище, про хайдеггеровскую теорию смерти, которая в широчайшем смысле есть феномен жизни и просто означает конец присутствия. То есть человек как бы выходит из комнаты и навсегда закрывает за собой дверь, другое дело, что он оставил после себя в этой комнате, пока присутствовал в ней. От этих мыслей мне действительно пришла на ум достойная друга Степы эпитафия:
– Постойте, он вам, наверное, читал лекцию по Хайдеггеру? Да? Значит, вам будет понятно, о чем я вам скажу. Как-то Мартина Хайдеггера попросили написать биографию Аристотеля, которого он во многом считал своим учителем. “А какая может быть биография у философа? - спросил Хайдеггер. - Родился. Мыслил. Умер”. Вот и я считаю, что это будет самым точным надгробием, Николаю Николаевичу непременно понравилось бы.
Бандит зааплодировал на месте и сразу побежал распоряжаться по поводу проведения поминок, заодно и факс послать про итальянский мрамор. Я вежливо отказалась от ресторанного застолья: Степа как-никак был моим тайным другом, пусть таким и останется, я помяну его одна и по-своему. Уже на выходе с кладбища ко мне подошла одна очень интеллигентного вида молодая женщина и протянула целую авоську общих тетрадей:
– Я Степина последняя жена, хотя он меня таковой и не считал, но перед Богом, в которого он не верил, я была его женой, а сейчас остаюсь его вдовой. Степа почти ничего о вас не рассказывал, кроме того, что вы самая близкая его подруга, в этих тетрадях - его личные записи, мне бы не хотелось, чтобы они пропали, но вы в них разберетесь лучше меня, можете распоряжаться ими, как считаете нужным. Вы же видели, что ни дочерей его, ни братьев, ни родителей на похоронах не было, значит, это никому не нужно. А вам я верю, знаю, что поступите наилучшим образом.
Милая барышня еще глубже замоталась в черную шаль и ушла, так же как и я, проигнорировав поминки в дорогом загородном ресторане.
Дома я раскрыла общие тетради - действительно, с этим могла бы справиться только я, зная все его чудачества. Во-первых, Степа, как и я, писал от руки и только потом перепечатывал тексты на машинке или на компьютере, это был наш общий идиотизм. Когда пишешь рукой, то получается, как спиритический сеанс: ты не сочиняешь, а, как медиум, записываешь мысли, невесть откуда явившиеся. У машинки такого чутья нет, а компьютер вообще дьявольское изобретение, на нем бы никогда Библия не была написана, он такие книги только сканировать может, но не сочинять, хотя якобы вычислили, что даже обезьяна наберет текст Библии на компьютере, если будет печатать миллион лет, при условии, что за это время она не сдохнет. Во-вторых, мой нежный друг детства разделил пространство тетради на две половины - левую и правую, на левой он вел свои научные записи, на правой - личный дневник. Но самое интересное, что эти колонки были написаны как будто двумя разными людьми: левая - философская - часть была вся под наклоном и написана таким странным почерком, почти готическими буквами, словно тот, кто писал, плохо был знаком с кириллицей. Правая же сторона - личная - была написана обыкновенным почерком человека, окончившего советскую школу, такими крупными протокольными буквами. С другой стороны, чего тут удивительного? Ведь левую половину писал философ Николай Николаевич, а правую - Степа Светлов. Было ли у него раздвоение сознания? Не знаю, не думаю, но имя сыграло с ним все же странную шутку.
Левую колонку всех тетрадей я расшифровала и перепечатала, отнесла все это в философское общество, чтобы они смогли его посмертно опубликовать. Правую же часть колонки хочу впервые предложить на суд читателей, интересующихся творческими автобиографиями великих личностей. Возможно, и я была неправа, когда разделила левую и правую колонку, ведь Степа писал их практически одновременно, то есть его личная жизнь влияла на те мысли, которые он в тот момент думал, и, наоборот, философские размышления позволяли ему глубже понимать себя и окружающую действительность. Когда-нибудь я решусь опубликовать эти две половинки вместе, но пока только приведу пример, как это выглядело:
В своей работе “Философские расследования” (1953) Людвиг Витгенштейн описывает язык как игру, в которой слова могут быть использованы по-разному, иметь разные значения. Значение слова не зависит от того, относится ли оно к тому, что существует в реальности или нет. Так, например, слово “боль” имеет значение даже для тех людей, которые эту боль в настоящий момент не испытывают.
…Каждое слово или имя могут быть использованы в более чем одной языковой игре. Люди, которые участвуют в такой игре, но играют по разным правилам, могут сталкиваться с трудностями в понимании друг друга.
…Я родился третьим сыном в семье благополучного университетского профессора, будущего академика, действительного члена Академии наук Советского Союза. Все шутки и сказки про третьего сына полностью и с легкостью могли быть отнесены ко мне. Помимо прибауток типа “третий вовсе был дурак” и одевания во все, что было мало первому и второму сыну, мне доставались только остатки родительского внимания, короче говоря, даже имени на меня не хватило. Случилось это так. Регистрировать мое рождение в загсе пришлось сильно занятому отцу - надо было успеть это сделать между лекциями и защитой диссертации его аспиранта…
Это был не просто личный дневник, скорее своеобразная исповедь ученого, якобы не верившего в Бога, хотя зачем же было все это писать, если не думать о существовании души после смерти? И вот что интересно: там, на страшном суде, как будут судить его дела и помыслы, как Николая Николаевича или как Степины? Как Савла или как Павла? Хотя ставший апостолом Павлом бывший гонитель христиан Савл больше к своей первоначальной энтелехии не возвращался. А Степа и Николай Николаевич были одним и тем же лицом без всякого раздвоения сознания, помыслы и действия одного совершал и чувствовал в себе другой, то есть один другим же и был. А может, они ТАМ вконец запутаются, и он как-нибудь проскочит все это “дуриком”? Не думаю, что “наверху” так уж часто сталкиваются с подобными феноменами.
– Степа, а почему ты в Бога не веришь? Ну, раньше, понятно, все-таки преподаватель с идеологического факультета был. А сейчас-то верхи дали низам отмашку, что все можно: и на демонстрации ходить, и в Бога верить. Я вот и дочь свою крестила, и венчалась церковным браком со своим нечестивцем, и яйца по праздникам крашу. А ты, Степа, прямо как нерусский какой!
– Обязательно приду тебе помочь красить яйца на Пасху, но скажи мне, а Бог-то здесь при чем? Ты просто не поняла, крошка, что отмашку дали как раз на яйца, а для чего другого разрешения сверху не требуется. Что касается меня, то здесь все не так просто: я же философ, и для меня трансцендентальное - это не Бог Авраама, Исаака и Иакова, а что - я не могу тебе сказать, так как это нельзя выразить в здешних понятиях. Ну, да тебе и не надо все это знать, считай, что просто не хочу об этом говорить.
Как обычно, он ушел от прямого вопроса, одно слово - философ!
II. Правая колонка общей тетради
Мысль начать этот дневник пришла мне после того, как я долго старался написать автобиографию для подачи на один чрезвычайно интересный мне грант. Я знал, с чего начать - когда и где родился, далее могли идти мои школы и университеты, затем научные труды и заслуги, но все это уже было упомянуто в других разделах прошения. А вот автобиография - это ведь художественный жанр, своего рода исповедь. Что они хотят знать про меня? Что я сам про себя знаю и помню?
Краткая автобиографическая справка
Н. Н. Светлова
Рождение и детство
…Я родился третьим сыном в семье благополучного университетского профессора, будущего академика, действительного члена Академии наук Советского Союза. Все шутки и сказки про третьего сына полностью и с легкостью могли быть отнесены ко мне. Помимо прибауток типа “третий вовсе был дурак” и одевания во все, что было мало первому и второму сыну, мне доставались только остатки родительского внимания, короче говоря, даже имени на меня не хватило. Случилось это так. Регистрировать мое рождение в загсе пришлось сильно занятому отцу - надо было успеть это сделать между лекциями и защитой диссертации его аспиранта, из-за кулуарных интриг защита обещала быть непростой. Времени было в обрез, очередь счастливых молодых родителей и рыдающих разводящихся двигалась удручающе медленно, женщины за заветной дверцей не спешили - бесконечно ставили кипятить чайник, пронося его с водой из туалета мимо очереди, потом садились пить чай, потом курили, потом ругались с посетителями, а время начала защиты приближалось, так что нервы у моего папеньки стали сдавать, и, уже попав в заветную комнату, он просто трясся от напряжения, умоляя как можно скорее выдать ему это чертово свидетельство о рождении, без которого жена обещала не впустить его в дом. К тому времени мне уже исполнилось три месяца, а я все еще находился на нелегальном положении - меня как бы совсем и не было, что уж говорить о моем имени, о котором никак не могли договориться между собой мои родители и называли меня просто “новенький”. Когда регистраторша попросила моего отца не хулиганить и прекратить нагнетать нездоровую атмосферу, а лучше сказать, как зовут младенца, отец автоматически произнес первое попавшееся имя - Николай, как и было записано в свидетельстве. Выскочив из загса, он пытался ловить такси, чертыхаясь, поймал только мотоциклиста и через весь город по лужам и без шлема домчался на защиту с солидным опозданием, которое сочли бы дипломатическим, если бы не увидели влетающего отца, полностью обляпанного грязью, мокрого и в предынфарктном состоянии от полученного опыта передвижения на молодежном виде транспорта.
Не знаю, чем тогда закончилась защита, но вот моя регистрация явно пришлась не по нраву моей маме, которая сочла, что отец проделал ее в нетрезвом виде, чему было несколько весомых доказательств - грязь от кончиков ботинок до последнего волоска на его голове, неприлично мокрые брюки, но главное - сам сертификат, удостоверяющий, что я - Николай Николаевич Светлов, которые полностью добили мою маму, потому что среднего моего брата, рожденного одиннадцатью месяцами раньше меня, уже назвали Николаем Николаевичем. Сам я этого не помню, но говорят, что объяснение между родителями впервые в жизни было более, чем бурным, и назавтра мой незадачливый профессор был вынужден снова идти в загс с опровержением моего свидетельства на основании того, что ему в семье хватит уже двух Николаев Николаевичей, включая его самого, а третьего жена отказывается принимать. Видевшие его вчера служащие загса поверили его истории, поскольку своими глазами видели, что “мужик явно не в себе”. “Господи, бедная женщина, - подумали они про мою маму, - неужели не нашла никого лучше, от кого рожать?” Однако переделывать свидетельство отказались, посоветовав ему обратиться в суд и заодно принести туда справку о своей вменяемости. Для отца это было уже чересчур, и он убедил мою маму, что неважно, что там записано в свидетельстве - это все равно только бумажка, необходимая для милиции, ничего больше, пыль, тлен, а я - то есть живой новорожденный - в семье отныне буду называться Степаном, назло бюрократам из загса. Так, сами не подозревая, они привили мне полное наплевательство не только к своему имени, которого у меня толком не было, но и вообще к любому наименованию, обозначению, определению.
Отрочество
Некоторым приходилось подыгрывать нашему сумасшедшему дому. В школу мы с братом Николаем пошли в одном и тот же году, хотя я и был его младше, но родителям было удобнее привозить нас в школу и встречать после уроков в одно и то же время. В результате в классе учились два Николая Николаевича Светлова, причем не однофамильцы, а родные братья от одних родителей, и даже не близнецы, а разного года рождения. Против моего имени в журнале в скобках стояло: Николай Светлов (Степан), как Ульянов (Ленин). Я был недоразумением для учителей и исключением для учеников. А еще мне казалось, что меня вообще не существует, есть только предрасположенность к моему явлению миру, как переводная картинка только потенциально и при определенных условиях сможет обрести присущие ей краски. И так всю жизнь: я не оборачивался, если кто-то кричал в спину: “Николай”, кем я не был, или интимно-фамильярно называл меня Степаном, кем я себя считал, но не являлся по закону, то есть был не в праве ощущать.
Я, как человек лишенный имени, всегда пытался разобраться в предназначении оного. Когда люди говорят: “У тебя такое красивое имя”, а после брака начинают звать своих любимых не этими красивыми именами, а “кисками”, “зюзями”, “сладенькая моя”, “пупсик мой”, что это? Или другой пример - родители. Сначала долго выбирают имя ребенку, ссорятся, призывают предков в свидетели, копаются в Святцах, а потом называют девочку вместо Елены - Лялей. Что это - боязнь сглаза, атавизм, испуг первобытного человека за своего близкого? Я думаю, что большинство читателей “Двенадцати стульев” не запомнили настоящего имени бывшего предводителя дворянства Воробьянинова, в нашей памяти он все-таки остался Кисой. Юная Джульетта понимает, что ее пугает не любовь этого красивого юноши, стоящего под ее балконом, а его имя. Имя - враг, человек, его носящий, - ее любовь до гроба, значит, зачем оно, это имя? Вот и я как Николай должен был быть влюбчив до страстности, как Степан - легкомыслен и изменчив, а я вообще до сих пор не понимаю, как же я как “я” отношусь к любви?
Начало трудового стажа
Вероятно, все эти выкрутасы вокруг моего имени определили мою будущую специальность, хотя, выбрав ее сознательно, я продолжаю стесняться своей профессии - преподаватель философии. Я вообще не понимаю, как это может быть профессией, философия - это моя жизнь, мое призвание, если хотите - моя национальность, мое “все”, может ли образ быть профессией? Смешно. Каждый день вот уже больше двадцати лет я выхожу на сцену и разговариваю сам с собой вслух о том, что творится в моей голове, как сражаются друг с другом мои мысли, сравниваю то, до чего дошел сам с идеями других чудаков, начиная с Древней Греции до наших дней. Время за окном аудитории меняется, меняются мои взгляды и предпочтения, сильно изменился состав моих учеников. Помню, в начале моей карьеры лекции по философии все больше посещались барышнями, питавшими отвращение к точным наукам, формулам, чертежам и лабораториям, потому оказавшимися в аудитории философского факультета, полагая это более легким занятием, типа вышивания крестиком. Девицы смотрели на меня широко раскрытыми глазами, прикидывая в уме сразу несколько вариантов: гожусь ли я в мужья или только в любовники, нравятся ли мне больше блондинки, или я предпочитаю брюнеток, какой длины должна быть юбка и какой глубины вырез у кофточки, чтобы получить зачет или “отлично” на экзамене. Дело доходило до прямых провокаций. Однажды - подозреваю, что это был некий девичий заговор, - целая стайка подружек, сидевших в амфитеатре аудитории, раздвинули коленки и продемонстрировали полное отсутствие нижнего белья, подражая нашумевшей славе Шерон Стоун. Это был один из моих первых курсов, которые я преподавал, будучи еще аспирантом и старше этих юных нахалок на какие-нибудь пять лет. Да, они достигли своего, моя плоть возбудилась под общее ликование проказниц. Гегель стал путаться с Бебелем, Бебель с Бабелем, гормон ударил в голову, и я почти потерял сознание, так как в то время срочно заканчивал диссертацию по Хайдеггеру и подвергал себя всяческим воздержаниям от всего мирского, чтобы успеть сдать работу в срок.
Моя подруга детства, которую я в свое время прозвал Крошкой Ру, хохотала над этой историей и дала мне классный совет, как и девчат занять философией, и научиться сублимировать самому во время чтения совершенно ненужных им лекций. “Знаешь, - сказала она мне, - мне всегда была непонятна и скучна философия, все эти „гносеологии“ с „феноменологиями“ и другими хренологиями, но мне было интересно узнать, кто из философов с кем спал, были ли они женаты, сколько у них было детей, не предавались ли они извращениям и так далее. Я тебе весь курс истории философии могу рассказать, используя только эти факты, которые навсегда засели в моей голове. Поэтому я даже работы этих философов в своей памяти связала ассоциациями со всей этой интересной для меня „клубничкой“ и теперь даже на сборищах философов, которые из-за твоих постоянных просьб мне приходится посещать, я не чувствую себя изгойкой, а быстро так вспоминаю то, что надо. Категорический императив Канта? А как же! Это тот самый Кант с неприлично переводимой с английского языка фамилией жил раньше в нашем Калининграде и полностью отказывался от секса, жалея время и деньги, а когда ученики затащили его таки в бордель, был недоволен тратой собственной энергии на пустые телодвижения и вынужденными изменениями в распорядке дня. После этого сразу перед глазами встают странички его работ со всеми его антиномиями”. “Антимониями”, - говорила моя жена, наслушавшись вполуха моих лекций, но мысль Крошки Ру была, как всегда, плодотворной, и процесс пошел.
И началось…
Жена
Лекции прошли на ура, но рассказанные сексуальные “порноужастики” из жизни философов не отпугнули моих юных барышень, а, наоборот, только подхлестнули продолжать свои атаки на меня дальше, я же сделался самым популярным лектором в университете, в аудиторию невозможно было попасть, приходили студентки с других факультетов. И пока ее однокурсницы пытались соблазнить меня отсутствием нижнего белья под мини-юбками, моя бывшая жена, которая в то время была моей будущей женой и даже будущей бывшей женой, вынесла из моих лекций по истории философии необходимые данные из жизни философов и решила применить их на практике: женить на себе человека, в чьей голове роились всевозможные мысли, кроме одной - мысли о браке. И ей это удалось. Сначала я с удивлением обнаружил ее рядом с собой в самолете, когда летел на научную конференцию в Ленинград. Она мне призналась, что ей пришлось продать свои новые итальянские сапоги - большой дефицит в то время, чтобы набрать денег на поездку. Уже сейчас до меня стало доходить, что этим сообщением она пыталась донести до меня не одну, а, по крайней мере, несколько идей:
– что она пожертвовала самым дорогим, чтобы быть рядом со мной - любимым;
– что у нее были дефицитные сапоги, значит, она девушка - не промах, в случае чего и мне сможет что-нибудь достать;
– боюсь, что это было главное - она хотела, чтобы я денежно компенсировал ее затраты, а заодно и подкинул бы деньги на сапоги, которых у нее уже не было, но которые так хотелось иметь.
Вероятно, в этом высказывании заключались и еще какие-то другие смыслы, но тогда я просто глупо улыбался, узнав, что соседка является моей студенткой, летит сейчас со мной на конференцию и спрашивает меня, случайность ли это или необходимость? Невозможно поверить, но через очень короткое время она поселилась в моей комнате в квартире моих родителей, а еще через год у нас родилась дочь, потом сразу же - еще одна. Она, родители, мои друзья, ее родители и ее друзья навалились на меня, что я обязан жениться, мои родители купили нам квартиру, куда мы и съехали.
До встречи с моей будущей бывшей женой связи с женщинами были просто реализацией моих физиологических потребностей. Я не был распущен, брал ровно столько, сколько требовали мои гормоны, большее отвлекло бы меня от моих трудов, мешало бы думать и было бы таким же вредом, как и недостаток этих живительных выбросов энергии, брызг шампанского, извержений вулканов и выхлопов ракетного сопла. Поскольку я не был обделен физически, желающие составить мне физиологическую пару всегда находились без лишних эмоциональных нагрузок. Все проходило отлично: я напрягался, мои партнерши издавали звуки, наступало облегчение, кровь отливала туда, где она была мне более необходима - в голову. С женитьбой все стало сложнее: когда у меня была необходимость в высвобождении семени, выбросе заряда ненужной энергии, жене то ли не хотелось, то ли она почему-то не могла мне в этом содействовать. Приходилось переходить на подростковое “ноу-хау” и делать это самому, однако о других женщинах я и думать не мог. У меня есть Елена, жена, “жена Елена”, других женщин быть не может, они не вписывались в это словосочетание. Собственно, ее имя заменило мне понятие “жена”, эти два слова были равнозначны: если жена - значит Елена, если Елена - значит “жена”. С тех пор, как у меня не стало ее, я никого не звал таким именем, поэтому и женщину, с которой живу сейчас, никогда не смогу назвать женой.
Жена же моя, Елена, относилась к сексу совершенно по-другому. Например, когда я был страшно занят разгадкой тайн Бытия, она пыталась направить мои мысли по другому руслу и провоцировала меня на секс, происходила заминка, она злилась, и, когда я усилием воли заставлял себя отвлечься от работы и ответить на призыв жены, она передумывала и начинала рыдать. Я должен был найти какое-то решение этого парадокса и стал читать все, что было написано о женщинах. Оказалось, что они устроены гораздо организованнее мужчин и при желании можно вычислить график сексуального поведения любой женщины, что я и сделал в отношении своей жены, чтобы больше не попадать врасплох. Долгое время это работало, пока она не нашла в моих бумагах этот график и не устроила мне абсолютно беспочвенный скандал с истерикой, воплями: “Ты меня не любишь!” - и ломанием предметов культуры и быта. Пришлось еще более интенсивно залезть в книги и пытаться найти, в чем же была ошибка в моих построениях.
Чудесным образом жена помогла обрести мне еще одно поле для исследований, которое на Западе было захвачено женщинами-профессоршами или открытыми гомосексуалистами, а у нас я вообще оказался пионером - так называемые “гендерные исследования”. Интересно, что как историк философии я никогда никого, кроме своих студентов, не интересовал. А тут уже после первых моих публикаций на меня посыпался дождь приглашений из университетов США, Германии и Франции, меня зазывали на конференции в Монтре и Венецию, на круглые столы, проводимые под эгидой ЮНЕСКО и Совета Европы, и даже на частные беседы с первыми леди, а однажды даже и на чай с королевой. Я был “свой среди чужих”, чуть ли не единственным мужчиной, выступавшим на Всемирных женских конгрессах и “персона нон грата” для мусульманских стран. И вот все эти заслуги и новые засекреченные от жены графики и таблицы не смогли улучшить наши отношения, она теперь всегда была настороже, а про чай с королевой даже грязно выругалась: “Ну и е.. ее вместе с ее королевой-матерью и всем ее придурочным семейством, а меня оставь в покое!”
Привычки
…Я человек ритуала, мне очень важно, чтобы какие-то действия повторялись и были неизменными, это помогает мне совершать определенные жизненные функции, не отвлекаясь от основных размышлений. У моей бедной мамы в доме было четверо мужчин - муж и трое сыновей, все как один либо занимались, либо собирались заниматься наукой, а обслуживанием большой семьи должна была заниматься она, но ей вовремя пришла идея: какие-то обязанности все-таки спихнуть на нас. У меня было две такие: покупка хлеба и приборка кухни. Мытье пола в кухне почему-то освобождало мою голову в сторону формальной логики, а затем в сторону структурализма и лингвистики. Самые интересные логические и лингвистические задачи и парадоксы разрешались сами собой. Я очень злился, когда кто-нибудь пытался лишить меня этого источника вдохновения - то нанятая домработница уже пройдется тряпкой по всем углам, то та, которая хотела стать моей женой, пыталась заработать очки у будущей свекрови. Они не понимали, почему я с упорством идиота все равно переделываю за ними уборку. Только я знал правду: согласно гороскопу, Николай во мне это делал потому, что был трудолюбив и работоспособен, а Степан - чтобы преодолеть предначертания своего гороскопа, отводящего ему роль творческой личности, неспособной к монотонному труду. А я как “я” стирал грань между физическим и умственным трудом, ставя на час маргинальное, тупое действие выше элитного, духовного начала. Это была моя ежевечерняя литургия, мое послушание, мой буддизм прямого действия.
То же самое было и с покупкой хлеба, которые я начал совершать в свои ранние шесть лет. Булочная была под боком, мама отсчитывала мне все копейка в копеечку, чтобы не пугать сдачей или другими сложностями, и научила произносить названия тех сортов хлеба, которые употреблялись в нашем доме. Привычка вошла в силу, и до последнего времени я всегда готовил мелочь еще до выхода из дома, чтобы было не больше и не меньше. Цена на хлеб долгое время не менялась, не менялись и названия батонов и булок, неизменно вниз ползло качество, и в начале девяностых было уже непонятно, из чего их вообще выпекают. Когда качество опустилось до своего нижнего уровня, почему-то поползли цены вертикально вверх, у меня начались первые приступы неврастении, как у какого-нибудь несчастного пенсионера, и не потому, что у меня на все эти изменения не хватало денег, а потому, что я не мог угадать, сколько сегодня стоит приготовить мелочи. Да и еще ассортимент сильно изменился: то почти ничего из моих обычных сортов не было, то вроде бы это было похоже на то, что мне было надо, но называлось по-другому. А однажды вход в булочную мне преградил огромный верзила, по моему внешнему виду угадавший, что я не “их клиент”: теперь вместо булочной было открыто местное казино, поглотившее собой не только ее, но и нашу районную парикмахерскую, и библиотеку, раньше располагавшиеся в этом же доме. Я решил перейти дорогу и пройти в так называемую “дальнюю” булочную-кондитерскую, в которую мы ходили только за тортами к праздникам. Боясь подвоха, я решил сначала посмотреть на вывеску - и был прав: кондитерскую в старинном московском особняке вытеснило представительство “Роллс Ройса”. Я думаю, что ни в казино, ни в представительстве не ели ни “бородинского”, ни “орловского” хлеба и не знали, что такое “московский батон”. Мои милые старенькие московские булочные в чепцах на голове и ожерельях из сушек были поглощены хищными оборотнями западного разврата и запредельной роскоши. Я еще не решил, смогу ли я жить так же, как и они, без этих продуктов, но чувствовал себя как в лабиринте Минотавра, и со мной случилась настоящая паника: на полусогнутых ногах, обливаясь холодным потом, я с трудом добрался до квартиры и протянул жене зажатую в кулаке мелочь: “Я больше не могу, освободи!” Больше мы к этому вопросу не возвращались.
Говорят, жители Кёнигсберга могли сверять время по Канту, который, как кукушка в часах, жил по установленному для себя порядку и с боем на ратуше появлялся на площади, направляясь дальше к своему дому по так называемому “маршруту философа”. Интересно, хватил бы его удар, если бы он из своего любимого городка перенесся в Москву в наше время и пытался совершать ритуальную покупку хлеба - в определенный час, в определенном месте, да еще за определенную плату? Эх, старик Кант, правильно, что твою могилу хотели перетащить в другое место, а над твоим прахом разбить парк с площадкой для дискотеки, чтобы не заносился, что нет ничего более постоянного, чем установленный порядок.
Мать
…Где родилась она такая,
Почти лишенная примет?
…Женщины - самые непостижимые существа на свете, это главная причина того, почему я занялся гендерными исследованиями, для меня было необходимо решить и эту загадку бытия. Я рос в мужском окружении - отец и два старших брата, были мужские игры, мужские разговоры. В нашей “детской” мы обсуждали вопросы мироздания, сказывалась чисто академическая среда - дед - академик, отец - будущий академик, тогда профессор, один брат выбрал себе в спутницы жизни физику, другой - биологию, все это закладывалось еще тогда, в детстве. Нам было хорошо и весело вместе, хотя и не обходилось без потасовок. Единственная женщина в доме - мама, недоступная, как богиня. Ее я запомнил больше всего в качестве прекрасной дамы, по вечерам собирающейся в гости, театр или ресторан. Мама не менялась до старости: та же неизменная гладкая головка с замысловатым пучком на затылке, дорогие духи, ниточка жемчуга на шее, классическое черное платье, туфли на каблуках, зимой - меховая шубка, летом - шаль на плечах. Платье каждый раз шилось в том же стиле, шубы и духи становились все дороже, каблуки - ниже, но все равно это была классика в стиле английской королевы. Голубые глаза фарфоровой куколки, ямочки на щеках, светло-розовая помада делали ее нежной и хрупкой, хотя отец по-своему ее побаивался, мы - не знаю почему - тоже. Она не кричала, по крайней мере при детях, но и не отвечала на неприятные вопросы, а начинала отстраненно улыбаться, как будто ее это не касалось. Возможно, что мы боялись ее, как боятся невзначай разбить дорогую вазу. Точно так же она боялась войти в нашу комнату, где висела боксерская груша, пахло подростковым потом и еще чем-то грязным, мужским, на стенах висели журнальные вырезки с полуобнаженными красотками: секс, пот, табак смешивались в одно понятие “мужского начала”, чего фарфоровая куколка боялась больше пыли.
Я практически ничего не знал про нее, в своем шелковом кимоно она запиралась от нас и пряталась от дневного света в своей комнате или в кабинете отца, мучилась мигренями и, вероятно, что-то там делала: может, писала, может, рисовала, может, читала или просто мечтала о чем-то. Как-то случайно, уже после моего развода, когда я вернулся на короткое время к родителям, я заглянул в ее шляпную картонку, в которой она хранила дорогие воспоминания: письма, ленточки, кружевные перчатки и старые фотографии ее дозамужней юности и детства. Я так и не понял, где это снималось, откуда она родом и как эта тайная неземная красота прилетела в наше заснежье, в нашу холодную осень и слякоть. Но и там, в ее жизни, тоже все было странно. Сначала идут ее фотографии детства: вот она, ангелочек, в пальто с бантом, в шляпке и в белых кружевных перчатках сидит на корточках в песочнице и удивляется тому, как можно играть в такой грязи. На обороте лаконичная надпись: “Шанхай, 1935 год”. Она же лет в десять в костюме танцовщицы тарантеллы с лихо поднятым вверх бубном - Берлин, 1940 год. Вот моя мама улыбается за рулем открытого кабриолета - Москва, 1947 год, а вот она в арестантском полушубке и в заштопанных на коленях чулках, волосы острижены ежиком, не улыбается, сосредоточенно смотрит в объектив камеры, потому что от этого снимка, может, будет зависеть ее дальнейшая судьба - Караганда, тот же 1947 год. Кто снимал? Для чего? Не знаю, ничего не знаю. Представить мою маму в лагере или в каком-нибудь другом грубом месте, скажем, в танке на войне, я абсолютно не мог. А как же шелковые хризантемы на халате-кимоно? А куда положить нитку жемчуга? На вопросы, я уже говорил, она не отвечает или отшучивается: “Вырастешь, Саша, узнаешь, где я училась пахать”. Вот я, не Саша, а, по крайней мере, Степа, в худшем случае - Николай, уже вырос, а так и ничего не узнал: где наши корни, кто были мои предки - не марсиане же? Какой смысл в такой таинственности? Итак, мама была женщиной-загадкой номер один.
Пожалуйста, не улетай,
О, госпожа моя, в Китай!
Не надо, не ищи Китая,
Из тени в свет перелетая.
Душа, зачем тебе Китай?
Подруга детства
Женщиной номер два в моей жизни была моя подруга детства, которую я звал Крошкой Ру, я же для нее был, соответственно, осликом Иа-Иа. Не помню, когда мы начали дразнить так друг друга, но прозвища прижились, я даже по телефону называл ее так, когда звонил и напоминал, что мы уже давно не виделись. У меня была какая-то маниакальная потребность в постоянных встречах с ней - ее болтовня завораживала меня, под ее быстрое стрекотание было легко отключаться и медитировать, как под звуки дождя, и я замечал, что всегда после таких встреч на меня находило озарение и я мог творчески зажигаться, переходить на новый уровень в своих размышлениях, решать задачи повышенной сложности. Иногда я выхватывал из бурного потока ее рассказов какие-то необходимые мне идеи, например, как в случае с освещением интимной жизни философов в лекциях для моих студенток.
– Слушай, Степка, примерный курс лекций по истории философии. Я буду говорить от мужского лица, представляя тебя за профессорской кафедрой.
Лекция первая. Древнегреческая философия. Очень легко. Почти все философы предпочитали секс с юношами, поскольку после оного можно было и о философии порассуждать. Жене Сократа такое положение вещей не нравилось, она пыталась лупасить Сократа и его “голубых” грязной половой тряпкой по мордасам, они же усмехались над ее неврастенией неудовлетворенной женщины и ославили ее на века как склочную бабу, а ее имя Ксантиппа стало обозначением всех скверных жен. На всякий случай Сократ не записывал своих мыслей, и так ему хватало неприятностей и дома, и перед правителями, так что всё про него мы знаем в основном от Платона. А уж насколько хорошо Платон запомнил Сократа, приходится только верить ему на слово. Далее - стоики и эпикурейцы. Они заложили теоретические основы садомазохизма, правда, помимо этого, Эпикур развивал и атомную теорию строения материи, что было оценено учеными гораздо позже - в семнадцатом веке, примерно тогда же некоторые созрели и до сексуального понимания боли и наслаждения.
Средние века. Франция. Философ Абеляр, неоплатонист, основоположник течения концептуализма, очень близкий мне в размышлениях о всеобщих свойствах: что такое понятия “красное”, “твердое”, “продолговатое” (говорю без намеков), существуют ли они где-то, помимо красных, твердых и продолговатых предметов? Как люди вычленяют эти общие свойства? Как Маяковскому пришло в голову, что его краснокожая книжица - дубликат бесценного груза? С чем сравнивал? Это вы подумайте перед зачетом, а пока сообщу вам, что Абеляр был кастрирован за любовную связь со своей студенткой Элоизой. В нашей стране такой самосуд карается законом, но на всякий случай скажу, что преподаватели кафедры истории философии, хорошо знакомые с этой историей, гораздо реже, чем преподаватели с кафедры эстетики или кафедры этики, не говоря уже о кафедре социологии, были замешаны в порочащих связях со своими студентками, так что, девушки, приберегите свои чары для других учебных курсов.
Возрождение. Расцвет искусств, науки, превознесение человека и его естественных потребностей (в лучшем смысле этого слова, разумеется!), любование человеческим телом. Философы Возрождения перестают шарахаться от секса как от греха, никого не кастрируют. Хотя еще остается уважение законом юридического и божественного понимания святости брака, с нарушителями разбираются в судебном порядке. В Англии появилась первая женщина-философ, завистники сочли ее сумасшедшей, но это уже был знак разрушения сакральности философии как мужского занятия.
Век Просвещения. Женщины становятся к микроскопам, щеголяют научными понятиями, с удовольствием занимаются сексом до старости, а великие философы тоже до гробовой доски пытаются залезть дамам под юбки. Причем и те и другие не догадываются, что многое из их умений наслаждаться в постели окажется надолго забытым до сексуальной революции двадцатого века, хотя эти так называемые “революционеры” далеко отставали от наших проказников и проказниц, чья безудержная похоть не мешала им воспарять до философских высот: Вольтер, Дидро, Прево и, конечно, “вольтерьянцы и вольтерьянки”.
Классики немецкой философии - тут дело тонкое. Гегель женился, говорят, по расчету - на дворянке (кто осудит?), Кант женщинами брезговал, Шопенгауэр хотел стать великим, как Кант, но мешали с домоганиями бабы, пока всех не послал и только после этого прославился. Другие философы в это же время в других странах тоже начали расторгать помолвки, боясь забвения потомков.
Ницше предлагал ходить на свидания к женщинам с хлыстом, источник моей будущей кандидатской степени идеологический извращенец Хайдеггер был идейным нацистом, католиком, был женат и имел двух детей, что не помешало ему любить еврейку и идейную сионистку Ханну Арендт, которая была моложе его в два раза (ей было, почти как и вам, девятнадцать, а профессор Хайдеггер старше меня лет на пятнадцать), а потом, как и многие философы до него, как-то некрасиво поступил с юной девой: вначале ставил ей условие, чтобы жена ничего не узнала, а потом и вовсе ее бросил. А уж наши современники и того круче: Мишель Фуко - если бы ходил с хлыстом, то только к мужчинам, и умер, естественно, от СПИДа. Один Деррида живет всю жизнь в любви и согласии со своей женой и детьми, да и то потому, что жена у него психоаналитик и все может себе сама о нем объяснить, да и ему заодно мозги под гипнозом вправить. Так что уважаемый мной мэтр скорее исключение, чем правило.
И ведь это не только среди философов-идеалистов, или там, лингвистов каких, такое поветрие на сексуальную распущенность было. Несчастный Маркс нарожал кучу детей, потом бегал занимать деньги до получки и практически был на содержании у Энгельса, чтобы потом одна из его дочерей-социалисток со своим мужем-социалистом покончили самоубийством. Ленин умер от сифилиса, “синяя борода” Сталин умертвил двух своих жен, а потом сам как-то странно скончался, Симона Бовуар изменяла своему Сартру с женщинами, да он и сам был хорош гусь. Марксист-структуралист Альтуссер после восьмидесяти лет зарубил жену топором - может, из ревности, может, спутал со старухой процентщицей, может, давно к ней подбирался за то, что она ему всю жизнь испоганила. Другими словами, коммунистическое мировоззрение не спасало от неизбежности расплат за простое человеческое сладострастие.
Что век грядущий нам готовит? Какие новые теории будут рождать нам будущие мыслители? Время покажет, а пока мы все готовимся к сессии, и не смотрите на меня как на потенциального мужа, я уже вам в подробностях описал, к каким последствиям может это привести…
– Ну, как? По-моему, очень даже ничего получилось… Ты у нас умный, разбавишь всю эту галиматью теоретическим анализом вышеперечисленных философов, завалишь девиц домашними заданиями, и курс по истории философии для нежных барышень Москвы и гостей столицы готов. Простенько и со вкусом!
Вот этой легкости моей подруги детства мне и недоставало, я бы не смог так вольно обращаться с моими кумирами, изучению которых я посвятил свою жизнь, а она могла. Еще она интуитивно легко и быстро воспринимала все новейшие достижения философии и лингвистики. То, на что мне требовалось серьезных умственных усилий, для нее было ясно и понятно, более того - естественно, она мне даже говорила, что весь этот структурализм больше соответствует женскому способу мышления, чем мужскому. Меня это тогда задело за живое, и уже когда я всерьез занялся гендерными исследованиями, то пытался либо найти доказательства этому, либо опровергнуть такую чушь.
Ах, Крошка Ру, жаль, не тебя я любил, не по тебе страдал!
Жена.
Часть вторая
И, наконец, женщина-загадка номер три - моя бывшая жена. Она меня взяла, как говорится, на “гоп-стоп”, ошеломила сразу и окончательно. Как я уже писал, произошло это во время нашего короткого полета из Москвы в Ленинград на научную конференцию. Меньше чем за час полета она сначала сразила меня эмоционально рассказом об итальянских сапогах, принесенных на жертвенный алтарь Канту. Затем - интеллектуально, пытаясь вызвать меня на обсуждение философии Шестова. Хотя я так и не понял, при чем здесь был Шестов? Потом пошла культурная программа с цитатами из Шекспира и Пушкина. А под конец она наступила на мою больную мозоль - завела разговор об именах:
– А все-таки интересно, что вас зовут Николай Николаевич, как сказал поэт: “Легче камень поднять, чем имя твое повторить”.
Я вздрогнул:
Поделиться книгой: