— Ха! — торжествующе воскликнул Безликов. — Могу дать справку: это и мы, ученые, тоже знаем!

— Конечно, — поддержал его Виктор. — Эволюция биогеносферы Земли в общих чертах ясна. Я читал об этом.

— Биогеносферы? А что это такое? — спросил Костик.

— Сфера возникновения жизни, — пояснил Виктор и покосился на Светлану, но она не смотрела на него.

— Правильно, — кивнул Безликов. — Еще в тысячу шестисотом году английский физик и врач Уильям Гильберт, — тот самый, что ввел термин «электричество» и первым сказал, что у Земли есть два магнитных полюса, — выделил поверхностный слой земного шара…

— Так вы запутаете Костика, — улыбнулся Травин. — Помните, Батыгин рассказывал, что уже около ста лет физическая география изучает окружающие нас явления природы как нечто целое, взаимосвязанное, единое?.. Вот этот комплекс природных явлений и называют биогеносферой. Он находится у поверхности Земли и облекает ее тонкой, но непрерывной оболочкой… Понятно?

— Не очень, — признался Костик. Виктор сделал нетерпеливое движение, но Травин взглядом остановил его. Костик, однако заметил это. — Я же радиотехник, — жалобно сказал он.

— Радиотехник! — Виктор усмехнулся. — А что такое атмосфера — ты знаешь?

— Конечно.

— А литосфера, гидросфера, биосфера?

— Знаю.

— А где эти сферы существуют вместе, проникая друг в друга?

— Здесь, — Костик показал большим пальцем себе за спину.

— У поверхности Земли. Они и образуют биогеносферу, ту самую, в которой мы живем.

— Можно это объяснить и несколько иначе, — сказал Травин. — Подумай сам, Костик, где в пределах земного шара существуют вместе горные породы, вода, воздух, почва, растительность, бактерии, животные, где усваивается поступающая из мирового пространства солнечная радиация, где происходит непосредственное взаимодействие Земли с космосом?.. И ответ ты сможешь дать только один: там, где мы с тобой живем, в пределах биогеносферы. Нигде больше на земном шаре нет подобного сочетания природных явлений, и поэтому биогеносферу изучает особая наука — физическая география.

— Но причем же здесь возникновение жизни? — спросил Костик.

— Могу дать справку! — Безликов ревниво слушавший объяснения Травина, простер над костром руку, чтобы привлечь к себе внимание. — Согласно современной космогонической теории наша Земля возникла из холодной космической пыли и газа и сначала была совсем небольшим небесным телом, не имевшим даже атмосферы. Лишь камни да солнечное тепло взаимодействовали тогда у поверхности планеты — ни воды, ни жизни, ни воздуха, ничего не было! А сейчас все это есть, и, значит, земная поверхность проделала сложнейшую эволюцию, в результате которой и возникла жизнь!

— Верно, — подтвердил Травин. — Очевидно, сперва появилась атмосфера, потом образовалась земная кора, а какие-то до конца еще не выясненные процессы обусловили появление воды и небольшого количества кислорода. В ту пору биогеносфера Земли, по крайней мере в приэкваториальной части планеты, была похожа на гигантскую оранжерею: разрыхленный грунт, влага, тепло, свет, воздух, — все имелось в ней, и, казалось, сама природа ждала появления жизни… И жизнь появилась, а потом и бурно развилась, возникли животные, растения и наконец человек…

— Понятно, — заключил Костик и задумчиво повторил: — Биогеносфера, сфера возникновения жизни…

Еще полмесяца шел отряд по тайге. Менялись пейзажи, менялась погода. Временами горы затягивало серой пасмурью, а когда ветер рассеивал ее, горы оказывались побеленными снегом; временами безоблачно сияло солнце, и тогда далекие вершины приближались и думалось, что до них рукой подать. В голубичниках все синело от небывалого урожая ягод.

С каждым днем Виктор чувствовал себя в новой роли все увереннее. Теперь он не сомневался, что вполне может справиться с порученным ему делом; убеждение это пришло к нему главным образом потому, что он отлично ладил с людьми — и с Травиным, и с Костиком, и со Свирилиным, и с Крестовиным, и со всеми остальными.

Поход этот всем пошел на пользу, и прежде всего Костику.

Костику было шестнадцать лет, но его способности к радиотехнике проявились уже настолько определенно и ярко, что и сам Костик и учителя в школе единодушно считали, что он будет учиться дальше в техническом потоке, а специализироваться по радиотелевизионной аппаратуре. Костика уже знали в Институте астрогеографии, и один из ближайших помощников Батыгина — Лютовников — прочил его в свои заместители. Но Костик, как и многие другие, никогда раньше не покидал родного города и, попав в тайгу, почувствовал себя совершенно беспомощным.

За время похода он окреп, возмужал, и темная голова его с задорно торчащим хохолком все чаще и чаще маячила далеко впереди всех.

Костик переоценил свои силы и однажды поплатился за это. При переправе через бурную, разлившуюся после дождя реку Костик первым с лошадьми въехал в нее, и одна из верховых лошадей едва не утонула — ее занесло на маленькую галечниковую отмель, прижатую к трехметровым отвесным скалам бурлящей на шиверах рекой.

— Что ты наделал? — вспылил Денни Уилкинс. — Шляпа!

И тогда Костик, не раздумывая, бросился в реку. Это было глупо. Его избило о камни и полуоглушенного, задыхающегося выкинуло на ту же отмель. Пока Виктор, Травин и все остальные бежали по берегу к скалам, он успел прийти в себя и поднялся, настороженно глядя на подбегающих. Мокрый хохолок по-прежнему задорно торчал на макушке, но вид у Костика был далеко не бодрый.

— Ну, что же вы? — прерывающимся голосом сказал Травин. — Берите лошадь и вылезайте! — Несмотря на быстрый бег, Травин был бледен.

Виктор отстранил его и кинул вниз аркомчу. Костика вытащили наверх.

— Я спасу лошадь! — сказал Костик. — Сейчас спущусь к ней, и мы переплывем на тот берег.

Он стаскивал с себя мокрую, липнущую к телу одежду, освобождал карманы.

— Лучше обойтись без заплывов, — возразил Травин. — Здесь не переплыть — видите, что творится!

— Не переплыть, — подтвердил Виктор. — Придется действовать иначе. Я слыхал про один способ…

Виктор обвязал себя аркомчой и велел страховать. Он спустился на отмель по скалам, по пути очищая их от обломков и мелких кустиков. Одной аркомчой он обвязал лошадь у задних ног, вторую удавкой накинул ей на шею и полез обратно.

— Не поднимем, — махнул рукой Травин.

— Сама влезет, — возразил Виктор, хотя в глубине души не был в этом уверен.

Он взял конец аркомчи, накинутой удавкой на шею лошади, перебросил его через толстый сук лиственницы, росшей у обрыва, и распорядился:

— Крестовин, Свирилин, я и Костик будем затягивать петлю, а вы, когда лошадь от удушья начнет метаться, все тяните вторую веревку вверх. И лошадь влезет.

— Что-то рискованное вы задумали, — Травину явно не нравилась эта затея. — Конечно, это ваше дело — вы начальник, но я бы не стал губить животное. Виселица еще никого не спасала.

— Ты же только читал об этом! — поддержала Травина Светлана. Но она следила за Виктором с интересом.

Виктор нахмурился и отвернулся, чтобы скрыть неуверенность.

— Беремся! — распорядился он.

Все произошло, как по-писаному. Виктор и его помощники, прочно упершись в землю, потянули аркомчу. Лошадь невольно задрала голову, и удавка захлестнулась у самого основания шеи. Задыхающаяся, испуганная лошадь дернулась в сторону, но обе аркомчи тащили ее вверх.

— Сильнее! — крикнул Виктор, у которого от страха похолодела кровь. — Сильнее! — и он повис на аркомче.

Все последовали его примеру, и шея лошади вдруг начала растягиваться, как резиновая, а глаза вылезли из орбит. Обезумевшее от страха животное метнулось туда, куда тянули аркомчи, — вверх, и в предсмертном ужасе обретя неожиданную, почти непостижимую ловкость, в несколько мгновений вскарабкалось по отвесному склону.

— Ну, знаете ли, — не скрывая удивления, сказал Травин. — Вот уж не ожидал…

А Виктор, у которого колени подгибались от пережитого страха, ничего не отвечая, нежно поглаживал лошадь, мотавшую головой от боли.

…Маршрут близился к концу, когда над лагерем отряда рано поутру появился вертолет Батыгина. Он неподвижно повис в воздухе, а потом медленно опустился в самом центре лагеря, между палатками. Батыгин прилетел один. Он рассказал, что был в Кызыле, в обсерватории, а теперь летит обратно в Москву. Он знал, что начальником отряда назначен Виктор, но все-таки уединился для разговора с Травиным.

Лишь после этого Батыгин спросил у Виктора, что тот собирается делать дальше.

— Выходить к Енисею, — ответил Виктор. — Продуктов у нас хватит всего дней на семь-восемь.

— А по-моему, можно не выходить к Енисею и с хода начать следующий запланированный маршрут. Пусть один из вас отправится к завхозу (он, кстати, ждет в Баинголе) и скажет ему, куда забросить продукты. Это сэкономит вам дней шесть, а время нужно беречь: в Москве тоже много дел.

— Что ж, можно, — согласился Виктор. — Только кого послать?

— За трудное дело всегда лучше браться самому. А Свирилина оставь своим заместителем.

«Свирилина? Почему именно Свирилина?» — подумал Виктор и покосился на стоявшего рядом геоморфолога. Перед началом похода Свирилин сбрил бородку и сейчас вдруг показался Виктору, несмотря на высокий рост и широкие плечи, очень юным, хотя Виктор знал, что Свирилин старше его на три года. Виктор не смотрел Свирилину в глаза, он смотрел на его еще по-мальчишески пухлые губы, на круглый мягкий подбородок и думал, что случившееся с ним, Виктором, очень уж напоминает смещение. Но разыграться самолюбию он не дал. «Ничем Свирилин не хуже других, — сказал он себе, — и прекрасно справится с поручением». А Батыгину Виктор ответил:

— Хорошо, я поеду в Баингол.

— Вот и молодец, — одобрил Батыгин.

Не теряя ни минуты Виктор занялся сборами в путь. Он сам оседлал лошадь, уложил в переметные сумы провизию, приторочил к седлу одеяло, плащ, котелок. Он отдал Свирилину карту и еще раз напомнил, где они должны встретиться. Затем Виктор легко вскочил в седло и сразу всем помахал рукой.

…Потом, уже в Баинголе, Виктору казалось, что не было трех дней и двух ночей, а был один непрерывный переход. Ущелье сменялось ущельем, храпел и пятился конь на трудных переправах, боясь идти в глубокую воду, лиственницы тихо роняли на тропу пожелтевшую хвою. На вечерней зорьке, в вязких сумерках, глохли и блекли звуки и тишина медленно стекала с вершин. Крики маралов, вызывавших друг друга на поединок, не казались воинственными и злыми. Одиноко пылал костер, но Виктор не испытывал чувства одиночества, не испытывал страха, даже когда конь начинал боязливо жаться к огню и тревожно поводить ушами. Виктор думал. Экспедиционные работы кончались, Батыгин сам сказал это, и Виктор думал о доме, об отце, о Москве… Что он будет делать, когда вернется в Москву? Разрешит ли ему Батыгин бывать в астрогеографическом институте, или все останется по-прежнему?.. Ведь он уже все равно не сможет заниматься ничем другим, он все равно будет астрогеографом!.. Он много, очень много пережил в экспедиции и верил, что жизнь его теперь и в Москве пойдет как-то иначе. Новые привычки так противоречили всему старому, домашнему, что он не видел способа совместить их. И еще его беспокоил отец. Иной раз ему казалось, что отец отдалился, и Виктор даже ощущал легкий холодок, когда думал о нем. Впрочем, все это не представлялось ему страшным. Просто они теперь немного по-разному смотрят на мир. Или он не так понял письма.

А утром солнечный луч с разлета звонко ударял по тайге, по влажным от росы камням, по притихшей и потемневшей реке, и все оживало, все приходило в движение, и мир откликался на удар солнечного луча чистыми блестящими звуками…

В душе не оставалось сомнений, и смутные мысли прятались до вечера, до той поры, когда вновь запылает костер.

На вторую ночь выпад снег. Шел он тихо, и только его холодное прикосновение разбудило Виктора. Виктор сел и долго вглядывался в посветлевшую ночь. Это было похоже на сказку: горы, тайга, ночь, снег и он совершенно один… И это было хорошо, как в сказке… К утру снег перестал идти, облака растаяли, но солнце так слабо просвечивало сквозь серо-голубое стекло неба, что Виктор смотрел на него незащищенными глазами…

Потом промелькнули Баингол, поход с караваном, новый маршрут, пронеслись под самолетом белые холмы облаков, и Виктор увидел далеко впереди Москву…

3

Первую половину дня, нарушив свой многолетний режим, Батыгин провел вне стен Института астрогеографии: близились сроки начала космических исследований, и все больше времени отнимали организационные дела. Прямо из дома Батыгин поехал в Институт физики Земли, астрогеофизический отдел которого разрабатывал для экспедиции специальную аппаратуру, а оттуда — на один из подмосковных заводов, где эта аппаратура изготовлялась… Во время первого полета на Луну, в котором участвовало всего несколько человек, Батыгину пришлось совмещать обязанности астрогеографа, геолога, астрогеофизика. В составе будущей экспедиции предполагался небольшой астрогеофизический отряд, но и теперь Батыгин считал необходимым усвоить все тонкости сложнейшей аппаратуры…

В конце рабочего дня Батыгин позвонил в Совет Министров Леонову. Секретарь сказал, что Леонов сегодня работает в Президиуме Академии наук, и сразу же соединил с ним Батыгина, — они условились о встрече через час.

Леонов все время следил за подготовкой экспедиции, и поэтому Батыгин лишь коротко информировал его о состоянии дел: один из звездолетов готов, второй, предназначенный для семян растений, микроскопических водорослей и колоний бактерий, будет закончен в ближайшие недели.

— Через год, в намеченные сроки, сможем вылететь, — закончил Батыгин.

— Т-а-а-к! — Леонов, довольно улыбнулся. — Слушаю вас, а у самого вот тут, под сердцем, щемит: и страшно за вас и с вами полететь хочется!

— Ну-ну, завидуйте, — Батыгин усмехнулся.

Леонов подошел к распахнутому окну и долго молча смотрел на улицу.

— Я много думал о вас последнее время, — сказал он наконец. — Помните нашу беседу и опасения насчет состава второй экспедиции?

Батыгин кивнул.

— Вольно или невольно, но я много раз мысленно возвращался к этому разговору. Ваша экспедиция в моем представлении неразрывно связана с нашим будущим, с близким коммунизмом, и она заставляет особенно остро, нетерпимо относиться к нашим внутренним неполадкам, бороться с ними. Как ни грустно, но у порога коммунизма нам еще приходится бороться с рецидивами мещанства. Оно стремится найти себе место даже в коммунизме, хотя нет ничего более враждебного мещанству, чем идея коммунизма!..

— Да, мещане оказались живучи.

— К сожалению. Они играют на низменных чувствах недостаточно сознательных людей и находят сторонников…

— В какой-то степени это тоже проявление принципа неравномерности, — сказал Батыгин. — Нельзя же было ожидать, что все люди одновременно проникнутся основными идеями коммунизма, что для всех одновременно труд станет первой жизненной потребностью.

— Согласен. Однако я что-то не припомню ни одного человека, который не понимал бы права _брать по потребности_, а вот насчет _давать по способности_… Ведь от каждого по способности — это значит дай все, что можешь!.. Так нет! Кое-кто на это заранее не соглашается. Но ведь подлинные коммунисты никогда не отождествляли коммунизм с сытым существованием. Они боролись за имущественное равенство людей для того, чтобы человек мог стать подлинным властелином планеты!.. И в то время, когда осталось сделать последнее усилие, чтобы достроить коммунизм, шептуны говорят: «Не торопитесь! Давайте поживем спокойно. Это раньше пролетариям нечего было терять, а теперь можно потерять многое. Не все ли равно, построим мы коммунизм на десять лет раньше или на десять лет позже?.. Нужно и о себе подумать». — Леонов говорил желчно, зло, и на узком костистом лице его проступил сухой румянец.

— Все это мне хорошо знакомо, — сказал Батыгин. Он думал об отце Виктора, но на этот раз без прежней злобы.

— Но эти хоть понимают, что работать нужно, потому что без работы и сыт не будешь, они за медленный прогресс, — продолжал Леонов. — А есть и более откровенные приспособленцы. Они рассуждают примерно так: если у нас в стране министр и уборщица обеспечиваются практически почти одинаково, а в недалеком будущем станут обеспечиваться совершенно одинаково, то зачем нам заниматься тяжелой работой?.. Зачем, например, идти в горнодобывающую промышленность, если можно устроиться делопроизводителем в Совете Министров?.. Или, зачем мне стремиться на общественный пост, связанный с большой ответственностью, если можно просуществовать в той же должности делопроизводителя?.. Ведь социалистический принцип материальной заинтересованности постепенно сходит на нет, и недалеко то время, когда он вообще отойдет в область истории!

Леонов закурил, что случалось с ним очень редко, только когда он нервничал, и прошелся по кабинету.

— А вас, кажется, не очень взволновала моя речь? — спросил он Батыгина.

— Во всяком случае меньше, чем взволновала бы год назад, — ответил Батыгин. — Проблема состава второй экспедиции меня уже не пугает. Жаль, что вы не видели, как ребята прекрасно работали в Туве! Молодцы они. Почти все молодцы. Мне думается, что в наши дни важнейшая общественная задача состоит в том, чтобы помочь каждому человеку найти свое призвание. На своем месте все будут работать по способности, с полной отдачей, потому что это интересно, а труд для большинства все-таки стал первой жизненной потребностью. Было время, когда школа выпускала из своих стен учеников почти без всяких производственных навыков, не помогала им найти самих себя, — с некоторым запасом знаний они отпускались на все четыре стороны, вот и все. И начинались поиски, сомнения, ошибки, возникало чувство разочарования, неудовлетворенности. Иное дело теперь. Реформы образования и решают эту важнейшую задачу — они помогают молодым людям найти свое общественно полезное место в жизни…

Леонов потушил едва раскуренную папиросу.

— Значит — славная молодежь, говорите? — он улыбнулся. — А как Виктор Строганов?

— Я не ошибся в нем. Держится отлично. Думаю вскоре послать его в новую экспедицию.

— Какую?

— Она предусмотрена в планах Академии. Помните?.. Мы наметили ботаническую экспедицию в тропики, на Амазонку, для сбора семян наземных и водных растений. Климатические условия там, вероятно, более всего соответствуют амазонским. По крайней мере на большей части планеты…

— Поручим ее Ботаническому институту, — сказал Леонов.

— И еще одно дело. Я ознакомился с опытами Института стимуляторов роста. Растения с повышенной жизнедеятельностью, ускоренным темпом развития — это прямо-таки находка для нас… И заметьте, что сотрудникам института удалось закрепить новые свойства, они передаются по наследству…

— Понимаю. Ваша экспедиция получит стимулированные семена злаков.

Несколько месяцев, проведенных в разлуке с сыном, показались и Андрею Тимофеевичу и Лидии Васильевне бесконечно долгими. Они скучали, волновались и случалось даже ругали себя за то, что отпустили сына в экспедицию. Сначала Андрей Тимофеевич был уверен, что Виктор уехал в обычную географическую экспедицию, которая будет заниматься изучением природы Саян, но потом он совершенно неожиданно узнал, что к экспедиции имеет какое-то отношение Батыгин…

«Что нужно Батыгину от экспедиции? — пытался угадать Андрей Тимофеевич. — Ясно одно: Батыгин — слишком занятый человек, чтобы зря тратить время…»

В первые недели единственной отрадой Андрея Тимофеевича и Лидии Васильевны были разговоры по радиотелефону и письма, которые доставлялись на следующий день после отправления. Виктор звонил часто и часто, приходили письма; Андрей Тимофеевич мог проследить по ним весь путь сына от Москвы до рудника.

Узнав, что Батыгин причастен к делам экспедиции, и понимая, что это, пусть косвенно, но связано с предполагаемыми космическими полетами, Андрей Тимофеевич решил действовать иначе, чем раньше: не требовать от Виктора разрыва с Батыгиным, а развенчать Батыгина в глазах сына. Он сделал это, как ему казалось, умно, не навязчиво, но Виктор после этого вообще перестал писать и звонить, коротко уведомив, что ему некогда…

Виктор приехал неожиданно, без предупреждения, — повзрослевший, возмужавший, обветренный, с рюкзаком за плечами.

И сильно изменившийся духовно. Это отец и мать поняли в тот же день, к вечеру. Виктор вдруг ни с того ни с сего заявил, что в квартире у них тесно, что она захламлена, и весьма скептически отозвался о тех вещах, которыми так дорожили Андрей Тимофеевич и Лидия Васильевна и которые отнюдь не легко было приобретать… Они так и сказали ему, и Виктор ничего не возразил, но на следующий день вытащил из своей комнаты половину стоявшей там мебели, оставив только самое необходимое.

Виктор почти не рассказывал об экспедиции — он казался сдержанней, чем раньше, молчаливей. Он не изменил прежнего режима, продолжал тренировку, только стал еще строже, требовательней к себе…

После возвращения Виктор ни разу не видел Батыгина. И со Светланой ему тоже ни разу не удалось встретиться. Но мысленно он встречался и разговаривал с ней очень часто. Любовь его не угасла; она словно замерла, скованная безнадежностью, и, не причиняя острой боли, заставляла сердце тоскливо сжиматься. Возвратившись из школы, Виктор сразу же садился за книги и читал, читал, читал. Подсознательно он теперь стремился все время быть впереди каравана, стремился прокладывать дорогу другим. Он понимал, что для этого нужно много знать. Очень много. И он работал. Виктор всегда видел перед собою Батыгина и всегда старался равняться на него, идущего далеко-далеко впереди. И он верил, что наступит такой момент, когда знания уравняют его с Батыгиным. Нужно только работать, работать неутомимо, так, как работает Батыгин…