— Извиняться будешь в суде. Хватает она! Я читаю, а она!..

Маршрутка вдруг резко затормозила, так что граждане повалились вперед, а потом назад, и странный старичок проснулся, и сосед выронил свою газету.

— С ума сошел, твою мать?.. — заорал водитель. — Вчера, что ль, права купил, твою мать?! Ездить сначала научись, мать, мать, мать!..

— Молодой человек, здесь дети!

— Да что вы напираете, вы не напирайте!

— Держитесь, держитесь, я вам не клумба!..

— Да что ж ты, гад, делаешь?! — надрывался водитель. — Сволочи!.. Раз у них «мерины», значит, им можно все, да? А я твой «мерин» в гробу видал!

— Мужик, мужик, ты на дорогу смотри! Смотри на дорогу, не дрова везешь-то!

Маршрутка еще раз затормозила, вильнула и, съехав на обочину, еще некоторое время потряслась по кочкам, а потом встала.

— Ну, я тебе щас! Ну, блин, щас я тебе покажу, как подрезать на темной дороге! Козлина, блин!..

Граждане пассажиры привстали со своих мест, чтобы во всех подробностях рассмотреть, как водитель будет показывать «козлине», что именно следует, а чего не следует делать на темной дороге.

Все жаждали хлеба и зрелищ.

Прежде всего зрелищ.

Водитель наотмашь распахнул дверь — моментально потянуло сыростью и запахом автомобильной дороги, — выпрыгнул и в свете фар перебежал к обочине. Граждане пассажиры присобрались и поднапряглись.

Что там происходило на обочине, так и осталось неясным, потому что заняло всего три секунды. Потом с лязгом отъехала дверь маршрутки, сидящие близко подались назад, как в комедии положений, и молодой, наголо бритый мужик всунулся в салон почти по пояс.

Наталья стянула с головы шапку и прижала ее к груди, как последнее богатство бедной девушки.

— Здрасти, поприветствовал мужик собравшихся. — Наташ, ну чего? Выходи давай.

Черная иномарка, перегородившая маршрутке дорогу, мерно помигивала аварийной сигнализацией. Водитель на обочине курил папиросу, которая скакала у него в зубах, словно он ее жевал. Двигатель стучал. Дождь моросил. Машины неслись мимо.

В маршрутке было очень тихо.

Наталья приподнялась со своего места и полезла вперед с извиняющейся напряженной улыбкой.

Про пакет с колбасой и хлебом, который держал странный старик, она позабыла.

На полдороге Илья протянул руку в коричневой перчатке, и схватил Наталью за запястье, и выдернул из людской плотности — вместе с ее сумкой, телефоном и шапкой, прижатой к груди.

— Ну и отличненько, — сказал Илья и стащил ее со скользких ступенек. Она покачнулась, и он сильно схватил ее за локоть. — Не обижайся, мужик. Чего ж делать, когда надо!..

Это было сказано в сторону водителя.

— Да, ладно, — пробормотал тот и посмотрел на Наталью странно, — я и не обижаюсь.

Илья выудил из кармана какую-то бумажку и сунул водителю в куртку.

— Заправишься за мой счет, мужик. Ну, бывай. И на дороге осторожно, мало ли козлов на «меринах»!..

Тут они улыбнулись друг другу, как парочка закадычных друзей, встретившихся после долгой разлуки, и Илья с металлическим лязгом захлопнул дверь. Граждане, ловившие каждое слово, отшатнулись и замерли внутри салона, как рыбы в большом грязном аквариуме.

— Ну чего? — совсем отпустив водителя, спросил Илья. — Поехали, что ли?

— Ку… куда?

Он вздохнул.

«Ну» не умеет он с женщинами! Не знает он, как с ними надо! С той, которая ему помогала, было проще — она его совсем не волновала, и он ее не волновал.

— Как ты меня нашел?

— Да чего тебя было искать-то?! Пошли. Давай мне сумку.

Господи, а пакет-то? С хлебом и колбасой?! Она совсем забыла про пакет! Он так и остался у старичка.

— Илья, я забыла пакет, у меня там…

Он мягко вытащил пакет у нее из пальцев и сказал проникновенно:

— Чокнулась совсем.

И пошел к своей машине. Пакет с одной оторванной ручкой он тащил под мышкой.

Наталья смотрела на него во все глаза.

Маршрутка вырулила наконец, водитель посигналил, прощаясь, Илья, не выныривая из багажника, махнул рукой в ответ. Пассажиры таращились в окна, некоторые даже со своих мест встали.

Выходит, пакет-то она забрала?!

Ее сосед, удрученный всем увиденным, не к месту и не ко времени размякший, вспомнил свою Верку, и как все у них было, и как он ее любил, и как она его любила, и как в парке однажды он отогнал от нее какого-то алкогольного стручка, и потом свадьбу играли, и целовались в огороде, чтоб мамашка не застукала, а строгая была мамашка!.. Куда все делось, почему ушло? И лет-то им немного, ему сорок, а ей… сколько ей-то? Тридцать восемь, что ли? Или тридцати семь?.. Вот и лет немного, а вон какая жизнь вышла — скучная, убогая, нерадостная, унылая, как кастрированный тещин кот. И ведь не денешься никуда, куда ж деваться-то, когда квартиру на комбинате «на семью» получали, и пацан растет, отца, правда, не уважает, но ведь свой пацан-то, единственный!

Он утешился было тем, что у этих, что сейчас выкидывали эдакие коленца, все то же будет, то есть ничего хорошего. Годок поживут складно, а потом и пойдет, и пойдет — ему жратву подавай, а ей к соседке охота мужикам кости мыть, и свекровь ее невзлюбит, а теща…

Нет, сказал кто-то у него в голове странным отчетливым старческим, словно треснутым, тенорком. Не так.

Вот смотри, как у них все будет.

Она всегда будет его любить, это же очень просто. Она будет любить его разной любовью. Сейчас одной, через десять лет другой, а через сорок третьей. В этой их любви навсегда останется привкус сегодняшней дорожной истории, залихватский, острый, волнующий, и они никогда его не забудут.

Она станет радостно печь ему пироги с мясом и рисом, а если вдруг не испечет, ну, он и сосисками обойдется!

Конечно, они будут ссориться, но так, в меру, сразу зная, что немедленно после ссоры помирятся.

Однажды он позвонит ей и скажет — собирайся, вечером мы летим в Ялту, и она радостно удивится, что это такое он придумал, а ей осветит, что вот так придумал, и все. И они полетят в Крым, и в самолете станут прижиматься друг к другу, как молодожены, и шептаться, и хихикать, и тянуть коньяк, предвкушая отпуск, а потом поедут по горной дороге в маленькой неудобной смешной машинке с громогласным хохлом-водителем. И море будет сверкать под скалой, зеленое и синее, как в детстве, и парус будет белеть, и плотный теплый ветер, пахнущий кипарисами и солью, станет бить в лицо.

И он будет называть ее Натка, как называет только он.

А на склонах заросших гор будут цвести маки и лаванда, и желтые скалы станут нависать над дорогой, как нависали и сто, и двести, и тысячу лет назад, и вся эта древняя Таврическая земля покажется своей, как будто они выросли где-то поблизости в рыбацком поселке. И она ужаснется немыслимой высоте, на которую вознеслась генуэзская крепость в Балаклаве, которую он непременно хотел посмотреть, и она, конечно же, потащилась за ним, несмотря на то что всю жизнь боится высоты. Но он не может смотреть один. Ему одному неинтересно.

Ему одному ничего не нужно, и, собственно, в этом все дело.

Они будут любить свою дочь Катю, разумеется, умницу и красавицу, и по ночам шепотом обсуждать ее подрастающие проблемы, и ужасаться тому, что она взрослеет, а они стареют.

А потом они отдадут ее замуж, и во время церемонии вцепятся в пальцы друг другу, чтобы поддержать, чтобы передать самое главное — мы есть, и жизнь еще не кончилась, и наша девочка выросла, просто выросла и все.

А помнишь Крым, Ливадию и старые кипарисы вдоль каменистой дороги? Мы привезли ее оттуда, нашу девочку, которая нынче вдруг вышла замуж; из тех теплых, черноморских, пахнувших цветами и солью ночей, и поэтому все будет хорошо, а как же иначе?

И после дочкиной свадьбы они неистово займутся любовью, не понимая хорошенько, то ли это они только что поженились, то ли их дочь, а потом он скажет ей — поехали в Ялту?..

Вот так, повторил старческий голос у него в голове. Так тоже бывает. Странно только, что вы не понимаете, как это просто. А хороша была задумка, да?..

Бывший Натальин сосед очнулся оттого, что маршрутка взревела и рванула вперед.

Водитель врубил радио погромче.

— Надо же… — пробормотала рядом с Натальиным соседом тетка. — Ну, прям сериал.

Надо же, а ему казалось, что за ней вроде еще какой-то старик сидел, а теперь старика не было.

Он подумал об этом и тут же забыл.

* * *

— Как ты меня нашел?..

— Да никак. Я же знаю, где останавливается твоя маршрутка!..

— И… что?

— Я подъехал, но опоздал. Ты как раз в нее лезла. Ну, я тебя увидел. Издалека. Я бы не успел. И Анфиса как раз позвонила… Я разговаривал с ней и ехал за этой твоей маршруткой. — Он перестал шуровать в багажнике, захлопнул его и посмотрел на Наталью. — Давай. Садись.

Он не сделал попытки открыть ей дверь, просто обошел машину и уселся со своей стороны. Наталья потянула за ручку. Ручка была холодная и влажная.

— Илья, куда мы… Поедем? В кино?

Он удивился.

— Ты хочешь в кино?

У нее вдруг заболела голова. Так иногда бывало — голова начинала болеть с виска, остро, как будто шило вставили.

— Я не хочу в кино. Хочу домой. Ты меня подвезешь?

Илья сбоку посмотрел на нее и вытащил из пачки длинную, коричневую сигарету. Наталья знала — он курит какие-то странные сигареты.

— Нет. Не подвезу.

— А зачем тогда ты вытащил меня из маршрутки? Такой… цирк устроил?!

— Я?.. Это ты все время устраиваешь цирк.

— Я ничего не устраиваю, Илья! Я знаю, что все это… глупости, а у меня нет времени на глупости! У меня работы полно… и семья, и… все такое!

Он выдохнул дым почти ей в лицо. Голос его изменился, стал скрипучим — от дыма, наверное. Крепкие очень сигареты. Зачем он такие курит?..

— У тебя семья?! Какая, блин, семья?! Мама с папой ждут к восьми тридцати и ни минутой позже?! Или этот хрен моржовый твоя семья?!

Наталья оскорбилась:

— Отвези меня домой.

Он нажал кнопку на двери, стекло поехало вниз, и он далеко на шоссе отшвырнул свою сигарету.

— Да и черт с тобой, — сказал он устало. — Домой так домой.

Тут Наталья поняла, что ничего в жизни ей так не хотелось, как чтоб он опять позвал ее в кино, а она бы согласилась, наплевав на все: на Виктора с его мамашей, на колбасу в пакете, на то, что сегодня у нее вечер готовки — она готовит впрок на несколько дней вперед.

Ну вот. Чтобы они пошли в кино и смотрели там….. что он предлагал?,. «Заповедник» с троллями, гоблинами и поцелуем в финале — ей ведь так нравится, когда поцелуй в финале! А потом долго ели бы в ресторане, и поехали бы к нему, и он стал бы к ней приставать на диванчике перед телевизором, и гладил бы шею, и не отрывался от ее губ, и тискал, и прижимал, и делал больно. Говорят, что есть мужчины, которые все это умеют.

Илья закрыл окно, прицелился, глядя в боковое зеркало, а потом рванул с места — взвизгнули колеса, и Наталья стукнулась затылком в подголовник. В машине было тепло и очень уютно, какие-то лампочки горели, радио негромко пело иностранную песню про иностранную любовь, должна быть.

Наталья зевнула и испугалась, что зевнула. Нельзя зевать во время выяснения отношений.

Может, не заметит?

Но он все заметил. Он всегда и все замечал, что с ней происходило.

Молчание накрыло их и оказалось глухим и очень долгим.

— Со мной так нельзя, — вдруг сказал Илья твердо. — Не знаю. Может, с кем и можно, а со мной нельзя.

Молчание порвалось с треском, как старое одеяло. Наталья осторожно на него взглянула. Он сунул в рот сигарету и шарил рукой, искал зажигалку. Наталья видела ее, болтавшуюся в нише на щитке, а он не видел. Она взяла зажигалку и ткнула ему в ладонь. Он опять покосился и прикурил — пламя осветило подбородок и губы.

Наталья быстро отвернулась.

Интересно, как он целуется?..

— Как… с тобой нельзя?

— Я не умею играть в эти игры! — сказал он с досадой. — Я, блин, ничего в них не понимаю! Я когда с армии пришел…

— Говорят — «из армии». «С армии» не говорят.

— Я когда пришел из армии, — заорал он неожиданно, — а эта… как ее… блин, как же ее? Ленка! Ленка замуж выходила. Понимаешь?! Она, значит, все это время знала, что мне от ворот поворот, а тому, значит, — замуж! Она мне два года писала, разлюли-малина и всякое такое. Жду, люблю, жить не могу, ты один мне отрада, ты один мне свет в окне! На присягу с матерью приезжала! А я, блин, не понимал, ничего. И мать молчала, расстраивать не хотела, потому что я… ну, короче, я любил ее сильно, и мать это знала! Я пришел, а мне — приглашение на свадьбу. Это она на всякий случай мне по морде решила дать, перед тем как жениться!