Комнаты веселящейся квартиры были настолько ярко освещены, что уже одно это являлось своего рода вызовом окружающим. Окна были плотно закрыты, однако, даже несмотря на это, можно было отчетливо различить громкий смех и чье-то пение. Уже с первых минут Трелковский предвидел, что торжества эти завершатся трагически, и в глубине души был искренне признателен этим нарушителям общественного спокойствия. "В сущности, они ничем не лучше остальных, - думал он. - Я уже слышал, как они сами жаловались на шум, доносящийся с пятого этажа, но это неважно. Просто скоро все это превратится в настоящее побоище, и тогда волки перегрызут друг другу глотки!" Начало было довольно спокойным, вполне мирным. Затем он расслышал чей-то пронзительный голос, призывающий к тишине ради больной женщины. Реакции со стороны веселящихся, однако, не последовало. Повторная попытка носила уже более агрессивный характер. Кто-то прокричал:

- Эй вы там, немедленно заткнитесь! Нам завтра рано вставать!

И снова никакой реакции - только новый смех и пение.

Трелковский наслаждался той атмосферой, которую создавало это шумное веселье. Во всех остальных углах здания воцарилась гнетущая, угрожающая тишина. Один за другим гасли огни в квартирах, словно демонстрируя всему миру, что их обитатели твердо вознамерились спать. Преисполненные чувством собственной правоты, два мужских голоса снова потребовали немедленной тишины и порядка. Вот тогда-то и завязался весьма оживленный диалог.

- Людям, что, и повеселиться теперь нельзя?

- Можно, можно, да только меру надо знать. Пируйте, сколько хотите, но только до положенного часа, а сейчас пора расходиться на покой. Людям завтра на работу идти!

- Нам тоже завтра идти на работу, но мы имеем право изредка собраться и повеселиться. Или не так?

- Слушай, приятель, тебе было сказано кончать с этим делом, прекратить шум. Как вас еще можно убедить?

- Если ты думаешь, что можешь запугать меня, то не на того нарвался! Терпеть не могу, когда мне приказывают - будем вести себя так, как нам захочется!

- Ах, вот оно как! А ну-ка, спустись на минутку во двор, тогда и посмотрим, что тебе там захочется.

- Да заткнись ты!

Достигнув этой стадии скандала, голоса с обеих сторон принялись поливать друг друга взаимными оскорблениями, под конец дойдя до таких выражений, от которых Трелковский даже покраснел. На четвертом этаже гости затянули песню, явно намереваясь таким образом выразить свою солидарность с хозяином квартиры. Это вызвало немедленную реакцию со стороны квартир, доселе хранивших молчание. На гуляк обрушилась лавина проклятий.

Вслед за этим два мужских голоса, затеявших всю эту свару, обменялись короткими фразами и решили все же спуститься во двор, чтобы раз и навсегда разобраться с обидчиком.

Врага требовалось немного раззадорить, однако Трелковский был уверен, что за этим дело не станет. Он уже слышал доносившиеся откуда-то с нижних этажей подбадривающие крики.

- Ты иди туда, а я пойду с этой стороны. Позови меня, если схватишь кого-нибудь из них. Ну, что же вы не спускаетесь, ублюдки поганые?!

- Я только что заметил там кого-то - ну подожди, поганец, сейчас я доберусь до тебя!..

Трелковский уже больше не смеялся - ему становилось все более страшно. Он видел, что взаимная ненависть мужчин была отнюдь не наигранной, они не забавлялись. Они словно вновь открыли в себе оставшиеся со времен войны рефлексы, как будто припомнили то, чему их учили в армии.

Это были уже не мирные жильцы, а убийцы, рыщущие в поисках жертвы. Прижавшись лицом к оконной раме, он стал следить за развитием конфликта. Походив по кругу, мужчины сошлись в его центре.

- Ты никого не видел?

- Нет. Одного схватил было в холле, но он сказал, что не из их компании, я его и отпустил.

- Ну, разумеется, эти подонки боятся спуститься! Но ведь когда-то же они станут расходиться по домам - вот уж тогда!..

Внезапно послышался резкий, какой-то лязгающий звук - это на четвертом этаже с силой распахнулось окно.

- Ну что ж, вы сами напросились! Подождите, пока я спущусь, - вот тогда посмотрим, кто здесь кому отдает приказы!

Несмотря на разделявшее их расстояние, Трелковский отчетливо различал тяжелый топот спускающихся по лестнице ног. Во дворе два мужских голоса явно торжествовали.

- Немало же им понадобилось времени, чтобы набраться духу, но вот, гляди-ка, решили все-таки спуститься! Ну, сейчас мы им покажем, подонкам проклятым, - покажем, как посреди ночи людям спать не давать!..

Долгожданная встреча, похоже, произошла под разбитым стеклянным навесом, где-то неподалеку от мусорных баков, поскольку Трелковский услышал, как металлические баки с грохотом опрокинулись, внеся этим новым шумом некоторое разнообразие в поток проклятий и яростных криков.

Затем кто-то бросился наутек, пытаясь добраться до относительно безопасной зоны. От общей массы дерущихся отделился темный силуэт, энергично припустившийся вслед за убегающим. По двору между тем катались двое мужчин, с театральной живостью наносивших друг другу и соответственно получавших жестокие пинки и удары, но не расцеплявших своих объятий. Наконец, один из них занял господствующее верхнее положение, ухватил за уши голову соперника и принялся методично вколачивать ее в бетонное покрытие тротуара.

Сирены полицейских машин резко оборвали пронзительные вопли женщин, облепивших окна своих квартир, и во двор вбежали одетые в форму люди. За какую-то долю секунды на булыжном пространстве под окнами обоих домов не осталось ни души. Вскоре полицейские сирены смолкли в отдалении, вслед за ними наступила гробовая тишина.

В ту ночь Трелковскому приснилось, что он встал со своей постели, отодвинул кровать и в стене, находившейся за ее изголовьем, обнаружил потайную дверь. Ошеломленный столь неожиданным открытием, он открыл таинственную дверь и оказался в длинном коридоре. Это был самый настоящий подземный ход, поскольку он уходил под уклон все ниже, расширяясь по мере продвижения, и завершался громадной пустой комнатой, в которой не было ни дверей, ни окон. Стены комнаты были совершенно голые. Пройдя назад по подземному коридору, он наконец достиг той самой потайной двери и обнаружил, что на ней со стороны подземелья появился массивный блестящий засов. Когда он принялся взад-вперед двигать его ручку, тот перемещался свободно и совершенно бесшумно. Трелковского внезапно охватило чувство дикого ужаса, поскольку он совершенно не мог себе представить, что за существо установило этот засов, откуда оно взялось, куда ушло и почему именно сегодня ночью оно оставило дверь незапертой...

Кто-то стучал в дверь. Трелковский изумленно открыл глаза.

- Кто там?

- Это я, - послышался женский голос.

Он накинул старый банный халат и пошел открывать.

У порога стояла женщина, которую он никогда раньше не видел, и держала за руку девушку лет двадцати. По выражению лица девушки Трелковский сразу понял, что она немая.

- Чем могу быть вам полезен? - спросил он.

На вид женщине было лет шестьдесят, возможно, даже чуть больше. У нее были совершенно черные глаза, которые неотрывно всматривались в лицо Трелковского. Она чуть взмахнула листом бумаги, который сжимала в свободной руке.

- Месье, это вы подали на меня жалобу?

- Какую жалобу?

- Ну, по поводу того, что я, дескать, мешаю людям по ночам спать.

Трелковский стоял ошеломленный.

- Никаких жалоб я не подавал! - гневно произнес он.

Женщина тут же ударилась в слезы и едва не завалилась на худенькую фигурку девушки, которая так же пристально всматривалась в его лицо.

- Кто-то подал на меня жалобу, официальную петицию, - проговорила женщина. - Сегодня утром я получила эту бумагу. Но это не я - это она производит весь этот шум. На протяжении всей ночи.

- Кто это - "она"? - еще более изумленным голосом спросил он.

- Та старуха. Это ужасная старуха, месье. Она делает все, лишь бы досадить мне. И все лишь потому, что моя дочь инвалид...

Она подняла подол длинной юбки, скрывавшей ноги девушки, и указала на тяжелый ортопедический башмак на ее левой ноге.

- Она ненавидит меня за то, что у меня дочь инвалид. А теперь я получаю это письмо, в котором говорится, что я якобы всю ночь не даю людям уснуть! Скажите, это правда не вы, месье? Не вы подали эту жалобу?

- Разумеется, не я, - проговорил Трелковский. - Говорю вам, что не подавал никому никаких жалоб.

- Значит, это она. Я спрашивала внизу, но они тоже отказываются. Указывают на вас. Но это наверняка та старуха.

Женщина заливалась слезами, голос ее дрожал, временами становясь почти неслышимым.

- Месье, я никогда не шумлю. Каждый вечер рано ложусь в постель. Я не такая, как она. Если бы я была такая, как она, то давно бы, еще раньше, подала бы на нее жалобу. Она старуха, месье, и, как всем старухам, ей не спится по ночам, а потому без конца ходит по своей квартире, передвигает мебель, мне не дает спать - и моей дочери тоже. Месье, мне с таким трудом удалось отыскать эту дыру, которую мы называем жильем, я даже распродала все свои драгоценности, работала до кровавого пота, и если эта старуха выкинет нас на улицу, я даже не знаю, куда нам податься. Месье, вы знаете, что она сделала?

Трелковский покачал головой, но женщина, похоже, и не ожидала от него ответа, потому что сразу же, без малейшей паузы, продолжила свой рассказ.

- Она приладила половую щетку к моей двери, чтобы я не могла выйти наружу. Подсунула ее под дверную ручку - вы же понимаете, что это было сделано нарочно, - и когда я сегодня утром хотела выйти, то не смогла открыть дверь. Я дергала, дергала ее, даже что-то потянула у себя в плече. Боже, что это были за кошмарные дни! И вы знаете, что она сказала мне потом? Она сказала, что это получилось совершенно случайно! А сейчас вот подала на меня эту петицию, так что придется обратиться в полицию. Если она добьется того, что меня выкинут на улицу...

- Но она не может выкинуть вас на улицу, - сказал Трелковский, всем сердцем сочувствуя несчастной женщине. - Она не имеет права сделать что-либо подобное.

- Вы в самом деле так думаете? Месье, честное слово, я никогда не шумела, даже самую малость...

- Даже если бы и шумели, она все равно не имеет права сделать ничего подобного! Они не могут выставить вас за порог, если вам больше негде жить. Она не может этого сделать...

Казалось, женщина немного успокоилась. Изредка вздрагивая от рыданий, она поблагодарила Трелковского и стала спускаться по лестнице, по-прежнему тяжело опираясь на руку дочери.

Но где жила эта странная гостья? Трелковский свесился через перила, намереваясь посмотреть, куда она пойдет, однако на нижнем этаже обе женщины не остановились и вообще исчезли еще до того, как он успел что-то узнать.

Вернувшись к себе в квартиру, он побрился и оделся, намереваясь отправиться к себе в офис, однако ни на секунду не переставая думать об этой истории с жалобой. Когда он постарался максимально объективно обдумать ее, она показалась ему весьма подозрительной. Во-первых, он даже не знал, где жила эта женщина; во-вторых, ему показалось странным, чтобы жильцы под ним домовладелец и его жена - именно его назвали как возможного жалобщика. А может, они таким образом хотели намекнуть, что ожидает его самого, если он не перестанет беспокоить соседей? Не желая думать об этой женщине ничего плохого, он все же спросил себя, не могло ли быть так, что ей просто заплатили, чтобы она пришла к нему и разыграла всю эту сцену? И о какой старухе она говорила? Он ии разу не видел в доме никого, кто хотя бы отдаленно соответствовал данному описанию. Что-то во всей этой истории явно казалось фальшивым.

По лестнице он спускался как можно тише. Ему не хотелось в это утро встречаться с месье Заем. Как всегда, перед рядами почтовых ящиков во дворе он совершил акт ложного коленопреклонения, чтобы посмотреть, не было ли каких-либо поступлений. Оказалось, его ждали два письма.

Одно было адресовано мадемуазель Шуле, тогда как другое - ему самому. Он уже не в первый раз получал корреспонденцию, адресованную предыдущей жиличке. Поначалу он испытывал некоторые колебания по поводу того, следует ли вскрывать эти письма, однако постепенно любопытство все же пересилило изначальную щепетильность. Он даже убедил себя в том, что просто обязан проверить, не содержится ли в них нечто важное, и с тех пор стал открывать все письма подряд.

В том письме, что было адресовано лично ему, ничего существенного не содержалось - какие-то отпечатанные на ротаторе рекламные объявления. Он смял листки в тугой шар и, выходя, выбросил в мусорный бак. Затем прошел в кафе на противоположной стороне улицы, чтобы выпить чашку утреннего кофе. Официант любезно поприветствовал его.

- Кофе? Нервы сегодня не беспокоили? Или, может, шоколад?

- Да, шоколад, - кивнул Трелковский. - И сухой тост, даже два.

Не успел официант еще выполнить заказ, как он снова подозвал его.

- Да, и принесите мне пачку "галуаз".

Жестом беспредельного сожаления официант развел руками.

- Извините, месье, в настоящий момент у нас не осталось ни одной пачки. Придется специально сходить для вас в ларек.

Трелковский пожал плечами.

- А что у вас есть?

- "Житан" - крепкий вирджинский табак. Мадемуазель Шуле всегда их курила. Принести пачку?

- Хорошо, давайте "житан". Но только без фильтра.

- Правильно, она тоже любила такие.

Трелковский оторвал край адресованного Симоне Шуле письма и стал читать.

"Мадемуазель, надеюсь, вы простите мне мою смелость за то, что я пишу вам. Дело в том, что наш общий друг, Пьер Арам, дал мне ваш адрес и сообщил, что вы, возможно, располагаете информацией которая представляет для меня крайний интерес. Я живу в Лионе и работаю клерком по продаже книг. Однако причины личного свойства вынуждают меня вскоре переехать в Париж. Мне предложили работу в книжном магазине, расположенном в доме номер 80 по улице Виктории. Ответ владельцам этого магазина я должна дать в течение недели, однако до сих пор так и не смогла прийти к какому-либо конкретному решению, поскольку буквально только что получила еще одно предложение - от магазина, который находится в доме номер 12 по улице Вожиро. Я недостаточно хорошо знаю Париж, и ни один из этих магазинов мне не известен. С учетом того, что продавцу полагаются комиссионные от продажи, мне, естественно, хотелось бы заблаговременно осведомиться о возможностях обоих магазинов.

Пьер сказал мне, что вы будете настолько любезны, что лично проверите оба этих магазина и сообщите мне свое мнение о них, чтобы я могла принять окончательное решение.

Я отлично понимаю, что своей просьбой причиняю вам определенные неудобства, однако я была бы крайне признательна вам, если бы вы оказали мне эту услугу и написали, что думаете на этот счет, причем сделали это не откладывая. К письму прилагаю конверт с маркой и моим адресом. Заранее искренне благодарю вас за помощь и т.д. и т.п..."

Письмо было подписано полным именем и фамилией с указанием адреса скорее всего, какая-то женщина или, что еще более вероятно, молоденькая девушка. В конверте также лежал чистый, сложенный конверт, о котором она упоминала в письме.

- Что ж, придется мне самому ей ответить, - пробормотал Трелковский. Думаю, сделать это будет нетрудно.

8. Стелла

Трелковский выходил из кинотеатра, в котором смотрел фильм о жизни Луи XI. С тех пор, как он начал читать исторические романы, оставшиеся в квартире после Симоны Шуле, его просто зачаровывало все, что имело отношение к истории. На углу улицы неподалеку от кинотеатра он увидел Стеллу.

Она стояла в окружении небольшой группы друзей - трех молодых мужчин и девушки, - было совершенно ясно, что все они также только что вышли из этого же кинотеатр...

Он никак не мог решиться заговорить с ней, хотя почему-то почувствовал жгучую потребность сделать это; не столько потому, что так уж хотел снова повидать ее, - просто ему требовалось сейчас оказаться в компании незнакомых людей. С тех пор, как Трелковский перестал встречаться с Саймоном и Скоупом, он жил практически в полном одиночестве, и его буквально изводило желание поговорить с людьми своего круга.

Он чуть приблизился к группе молодых людей, выжидая момента, когда можно будет обратиться к Стелле, - к сожалению, девушка стояла спиной к нему. От того немногого, что доносилось до него из их разговора, у него сложилось впечатление, что она говорила об увиденном фильме, причем свою точку зрения выражала с изрядной запальчивостью.

Он ждал, когда возникнет хотя бы малейшая пауза, чтобы можно было вступить в разговор. Поначалу молодые люди стояли прямо напротив кинотеатра, но затем стали медленно продвигаться по улице, так что Трелковскому не оставалось ничего иного, как следовать за ними. У него было такое ощущение, будто он через замочную скважину подсматривает и подслушивает чужой разговор. До сих пор никто из них не обращал на него ни малейшего внимания, но он понимал, что через несколько мгновений это обязательно произойдет. Ему следовало что-то предпринять, причем не откладывая, пока кто-либо из парней не заметил, что он преследует их, и не подумал чего-то нехорошего.

Но что же он мог сделать? Если просто окликнуть - "Стелла!" - не покажется ли ей его поведение слишком фамильярным? И что подумают ее друзья? Он знал, что некоторые люди терпеть не могут, когда их в публичных местах окликают по имени, - как знать, вдруг она как раз из таких? В равной степени не мог он и произнести что-то вроде "Эй!" или "Эй, ты!" - это оказалось бы просто невежливым. Подумал было насчет "прошу прощения...", но и это показалось ему не лучшим вариантом. Щелкнуть пальцами или сделать какой-то жест рукой? Невежливо - скорее это подходило для ресторана, в котором подзывают официанта, хотя, в конце концов...

В итоге он решил просто кашлянуть.

Разумеется, Стелла его даже не услышала. Решение о том, что сказать, пришло совершенно неожиданно.

- Надеюсь, я не помешал...

Казалось, она искренне обрадовалась, увидев его.

- Ну, что вы, нет, конечно.

Она представила его своим друзьям, но сделала это в довольно расплывчатых, неопределенных фразах, и при этом словно ненароком дала понять Трелковскому, что все они также были друзьями Симоны Шуле. Поначалу он даже не понял, о ком она говорит, однако когда до него наконец дошло, то постарался изобразить на своем лице выражение глубокой скорби.

- К сожалению, я ее слишком мало знал, - со вздохом произнес он.

Кто-то высказал предложение пойти в близлежащее бистро и что-нибудь выпить - все согласились, и уже через несколько минут вся компания сидела за большим столом, покрытым каким-то ярко-красным пластиком. Трелковский сел рядом со Стеллой, причем едва девушка опустилась на скамью, он тут же почувствовал, как она плотно прижалась бедром к его ноге. Первым его импульсом было отвернуться, но он все же заставил себя взглянуть на нее. Девушка улыбалась.

Ее улыбка показалась ему почти непристойной, и вообще возникло ощущение, словно весь этот, в сущности, незначительный знак внимания с ее стороны был наполнен потаенными, чувственными обертонами. Он поймал себя на мысли о том, что на уме у нее было лишь одно - как бы переспать с ним. Уже само по себе то, как она опускала кончик языка в пену стакана с пивом, говорило само за себя.

Одна капелька напитка скатилась с ее губ, медленно потекла по подбородку и скатилась ниже, к горлу. Едва влага достигла небольшой ямки над ключицей, как девушка ленивым жестом подняла руку и смахнула ее. На какое-то мгновение след от прикосновения ее пальцев оставался белым, а затем кровь снова хлынула к нему, и он вновь приобрел нежнорозовый оттенок.

Трелковскому почему-то пришла в голову мысль о том, что кожа ее, наверное, хранит на себе следы сотен всевозможных пальцевых отпечатков. Когда же Стелла потянулась над столом вперед, чтобы переставить свой стакан, ее накинутый на плечи плащ задел за спинку стула и сполз немного назад, после чего она окончательно сбросила его, резко выпрямившись и отведя плечи назад, отчего груди ее провоцирующе вздрогнули. При взгляде сбоку, как раз оттуда, где сидел Трелковский, было видно, что ее груди натянули ткань платья, которая сложилась под мышками в серию тоненьких тугих складок. Похоже, девушка тоже знала об этом, поскольку тут же потянулась рукой и слегка потянула платье, пытаясь чуть одернуть его книзу - результатом этого жеста стало то, что она продемонстрировала ему очертания своего бюстгальтера и даже похожие на ребра жесткие перетяжки его каркаса. В этот момент он вспомнил, что этот бюстгальтер действительно имел такие перетяжки.

Ниже пояса юбка плотно облегала ее бедра, так что, когда Стелла села, та покрылась мелкими, похожими на тоненькие шелковые шнурки, горизонтальными складками, окаймлявшими ее живот, в том числе и нижнюю его часть. Под тканью отчетливо проступали как подвязки ее чулок, так и сами засте*ки. Юбка оказалась настолько короткой, что едва достигала гладких полушарий ее коленей. Закинув ногу на ногу, девушка потянула юбку вниз, после чего прошлась ладонью вдоль всей длины ноги, словно лаская ее. При соприкосновении с нейлоновой тканью платья, за которую чуть задевали края ее ногтей, послышался легкий характерный шорох. Кончиком левой туфли она с отсутствующим видом легонько массировала икру правой ноги. И все время смеялась.

- А как вы посмотрите на то, что сейчас мы все отправимся ко мне? предложил один из молодых людей.