Соседи!

Трелковский проклинал панику, которая захлестнула его, словно всесокрушающая волна. Ему было слышно биение собственого сердца, которое, словно эхо, вторило стуку в дверь. Надо было что-то делать. Он попытался укротить поток ругательств и проклятий, которые вертелись у него на языке.

Получалось, он опять собирался оправдываться, объяснять, что и зачем он делал, просить прощение за сам факт того, что он был все еще жив! Значит, ему снова придется проявлять презренное слабоволие и безропотно реагировать на все, что ему будет сказано. Придется сказать что-то вроде: "Да вы только посмотрите на меня, разве я достоин вашего гнева. Ведь я всего лишь тупое животное, которое не в силах избавиться от шумных симптомов своего разложения. Так что не марайте о меня руки, а просто смиритесь с фактом моего существования. Я не стремлюсь вам понравиться, знаю, что это бесполезно, потому что такие, как я, понравиться не могут, но окажите мне любезность - презирайте меня так, чтобы не связываться со мной".

Кто бы ни стоял за дверью, стук повторился, и Трелковский пошел открывать.

Он сразу понял, что это не один из его соседей. Человек этот держался без обычной для них надменности, словно не был безоговорочно уверен в собственной правоте; более того, в глазах его можно было прочитать даже некоторую нерешительность. Появление Трелковского, казалось, несколько удивило его.

- Это квартира мадемуазель Шуле? - чуть заикаясь, спросил он.

Трелковский кивнул:

- Да... ее, была ее. Я новый жилец.

- А, так она съехала?

Трелковский не знал, что сказать. Было ясно, что незнакомцу ничего не было известно о ее смерти. Но что за дружба связывала его с этой девушкой? Просто дружба - или любовь? Может ли он прямо так взять и рассказать ему про ее самоубийство?

- Проходите, - сказал он наконец. - Что так стоять на лестнице?

Незнакомец пробормотал слова благодарности, которые прозвучали, как какой-то невнятный лепет. Вид у него был явно расстроенный.

Трелковский чувствовал себя не лучше. А вдруг этот человек поднимет крик или сделает еще что-нибудь подобное?

Такой возможности соседи ни за что не упустят. Он откашлялся, пытаясь прочистить горло.

- Пожалуйста, присядьте, месье...

- Бадар. Жорж Бадар.

- Рад с вами познакомиться, месье Бадар. Моя фамилия Трелковский. Боюсь, произошел несчастны...

- Бог мой, Симона! - почти прокричал он.

"Говорят, что великая скорбь всегда хранит молчание, - подумал Трелковский. - Как бы я хотел, чтобы это оказалось правдой!"

- Вы хорошо ее знали? - спросил он.

Мужчина вскочил на ноги.

- Вы сказали - знал ли я ее? Она что... значит, она умерла?

- Она покончила с собой, - пробормотал Трелковский. - Чуть более двух месяцев назад.

- Симона... Симона...

Теперь он говорил почти шепотом. Тоненькая полоска его усов чуть подрагивала, губы конвульсивно сжались, под накрахмаленным воротничком рубашки судорожно метался вверх-вниз острый кадык.

- Она выбросилась из окна, - пояснил Трелковский. - Если вы желаете взглянуть... - Почти неосознанно он повторял слова консьержки. - Она пробила своим телом стеклянный навес над внутренним двором. Умерла не сразу.

- Но почему? Почему она это сделала?

- Пожалуй, об этом никто толком не знает. Вы знакомы с ее подругой Стеллой?

Бадар покачал головой.

- Она тоже ничего не знает, а ведь была ее самой близкой подругой. Ужасное событие. Хотите чего-нибудь выпить?

Лишь сказав это, он вспомнил, что в доме совершенно нет спиртных напитков.

- Давайте спустимся в кафе, - предложил он, - и я вас чем-нибудь угощу. Вам это сейчас необходимо.

Несмотря на весьма жалкое материальное положение Трелковского, к этому шагу его подталкивали два обстоятельства. Первое заключалось в том тревожном душевном состоянии, в котором находился молодой человек, в его неестественной бледности. Второе же соображение сводилось просто к страху перед возможным, а скорее даже неизбежным взрывом негодования со стороны соседей.

В кафе он узнал, что Бадар с самого детства дружил с Симоной, всегда втайне любил ее, он только что демобилизовался из армии, намеревался признаться ей в любви и просить ее выйти за него замуж. Бадар оказался в общем-то незамысловатым молодым человеком и к тому же предельно банальным. В искренности его горя сомневаться не приходилось, однако фразы, в которых он пытался его выразить, были явно почерпнуты из дешевых романов. По его представлениям, используемые им готовые формулировки являлись гораздо более важным атрибутом выражения скорби по покойной, нежели все то, что он мог придумать сам. И все же он был забавно трогателен в своем невежестве. После второй рюмки коньяка Бадар вдруг заговорил о самоубийстве.

- Я хочу быть со своей любимой женщиной, - проговорил он, заикаясь и с близкими слезами в голосе. - Теперь мне уже незачем жить.

- Не надо так говорить, - возразил ему Трелковский, перенимая у него манеру использования готовых речевых оборотов. - Вы молоды, вы забудете...

- Никогда! - ответил Бадар, глядя в свой стакан, словно на дне его находилась смертельная доза яда.

- На свете немало других женщин, - провозгласил Трелковский. - Конечно, они не смогут занять ее место, но, по крайней мере, помогут вам заполнить пустоту в вашем сердце. Вам надо куда-нибудь уехать, что угодно делать, встречаться с другими людьми - лишь бы чем-то занять себя. Сами увидите - у вас все снова наладится.

- Никогда! - повторил Бадар и проглотил остатки коньяка.

Из этого кафе они отправились в другое, а оттуда в третье.

Молодой человек находился в отчаянии, и Трелковский не решался оставить его одного. Так они всю ночь переходили из одного бара в другой, и Трелковский изрекал банальные истины в ответ на долгие причитания неутешного Бадара.

С появлением первых лучей солнца Трелковскому все же удалось добиться, чтобы молодой человек немного повременил с самоубийством: Бадар с неохотой согласился пожить еще, по крайней мере, месяц, прежде чем принять окончательное решение.

В одиночестве возвращаясь домой, Трелковский принялся напевать. Он вконец вымотался, был слегка пьян, однако чувство юмора у него не пострадало. Его прямо-таки забавляли почти ритуальные фразы, которыми они с Бадаром обменивались во время своего ночного бдения. Какими сладостно искусственными, фальшивыми они были по сравнению с реальностью, которая каждый раз заставала его полностью неподготовленным и совершенно беззащитным.

Когда он подходил к дому, двери кафе на противоположной стороне улицы только-только открывались. Трелковский зашел внутрь, намереваясь позавтракать.

- Вы живете напротив? - спросил официант.

Трелковский кивнул.

- Я недавно там поселился.

- В той самой квартире, где жила девушка, что покончила с собой?

- Да. Вы знали ее?

- Разумеется. Она каждое утро сюда заходила. Я даже не дожидался, когда она сделает заказ, - сразу приносил чашку шоколада и тост. Кофе она не пила, потому что делалась от него нервной. Как-то она сказала мне, что если с утра выпьет кофе, то потом две ночи подряд не может уснуть.

- Это так, - согласился Трелковский. - От него действительно начинаешь нервничать. Но я уже привык к нему; утром без чашки кофе просто не могу.

- Вы так говорите только потому, что сейчас с вами все в порядке, надменно произнес официант, - но когда что-нибудь случится и вы заболеете, сразу же перестанете его пить.

- Возможно, - кивнул Трелковский.

- Это уж точно. Разумеется, есть люди, которые терпеть не могут шоколад, поскольку он плохо действует на их печень, но она была не из тех. Нет, с ней определенно что-то случилось.

- Не думаю, - произнес Трелковский.

- И все же это нехорошо. Такая женщина, совсем молодая, лишает себя жизни, а никто толком не знает, почему, отчего. Приступ депрессии, ощущение, что с тобой что-то не так - хлоп! - и ты сдаешься. Принести вам шоколад?

Трелковский не ответил. Он снова вспомнил предыдущую жиличку. Выпив чашку шоколада и не заметив даже, что это не кофе, он расплатился и вышел. Поднявшись на лестничную площадку третьего этажа, он обнаружил, что дверь в его квартиру чуть приоткрыта. Брови его в хмуром недоумении поползли вверх.

"Странно, - подумал он. - Я уверен, что закрыл ее перед уходом".

Он толкнул дверь рукой и вошел внутрь. Сквозь шторы одинокого окна тускло просвечивали бледные солнечные лучи.

Впрочем, он не столько расстроился, сколько удивился.

Поначалу подумал было о соседях, потом о месье Зае и, наконец, о Скоупе и Саймоне. Неужели они и в самом деле осуществили один из своих идиотских планов? Он отдернул шторы и осмотрелся вокруг себя. Дверца шкафчика была широко распахнута, а его содержимое раскидано по кровати.

Да, кто-то основательно покопался в его вещах.

Вначале он заметил пропажу радиоприемника, а вскоре обнаружил, что исчезли два его чемодана.

Значит, теперь у него и в самом деле не осталось ничего из прошлого.

Нельзя было сказать, чтобы в этих чемоданах находилось что-то очень уж ценное - всего лишь недорогой фотоаппарат, пара туфель и кое-какие книги. Но, помимо прочего, там лежали его фотографии, сделанные еще в детстве, снимки его родителей и девушек, в которых он был влюблен еще подростком, несколько писем и коллекция сувениров - память о самых дорогих событиях его жизни. Слезы невольно навернулись на глаза, когда он подумал о них.

Он сорвал с ноги один башмак и с силой запустил через всю комнату. Разъяренный жест немного успокоил его.

Кто-то застучал в стену.

- Все в порядке! - закричал он. - И без вас знаю, что шумлю! Только стучать надо было не сейчас, а тогда, когда все это происходило!

Он постарался взять себя в руки. В конце концов, они же в этом не виноваты. А может, преступники и в самом деле стучали, когда его обворовывали?

Что же ему теперь делать? Пожаловаться? Да, определенно это надо сделать - он пойдет в полицию и предъявит официальную жалобу. Он глянул на часы: семь утра. Интересно, они уже открылись? Лучше всего сходить и самому проверить.

Трелковский снова надел ботинок и стал спускаться по лестнице. На площадке первого этажа ему повстречался месье Зай.

- Вы опять всех потревожили, месье Трелковский, - разгневанно проговорил домовладелец. - Так больше не может продолжаться. Все жильцы на вас жалуются.

- Прошу меня извинить, месье Зай, - перебил его Трелковский. - Вы случайно не о вчерашнем вечере говорите?

Его самоуверенный тон застал хозяина дома врасплох.

Тому было явно невдомек, почему его гнев совершенно не подействовал на жильца, что, в свою очередь, вызвало его раздражение.

- Разумеется, я говорю о вчерашнем вечере, - проговорил он. - Вы опять подняли страшный шум. Насколько помню, я уже однажды предупреждал вас, что вы не станете жить в моем доме, если будете действовать таким образом. Однако мне, похоже, придется принять определенные меры...

- Меня обокрали, месье Зай, - снова перебил его Трелковский. - Я вернулся всего несколько минут назад и обнаружил, что дверь моей квартиры открыта. А сейчас как раз собирался пойти в полицию, чтобы составить соответствующее заявление.

Выражение лица домовладельца совершенно изменилось.

От маски жесткой решимости не осталось и следа, однако ее сменила иная гримаса, в которой уже светилась самая настоящая угроза.

- Что вы хотите этим сказать?! - прокричал он. - Мой дом - вполне респектабельное место. И если вы намерены выкручиваться путем изобретения всяких надуманных историй!..

- Но это действительно так! - теперь и Трелковский сорвался на крик. Вы что, не поняли, что я вам сказал? В мою квартиру кто-то проник. Меня обокрали!

Ответил месье Зай не сразу, а когда заговорил снова, голос его звучал уже спокойно.

- Я вас прекрасно понял. И искренне сожалею о случившемся. Но зачем вам идти в полицию?

На сей раз Трелковский просто опешил.

- Как зачем? Чтобы сообщить им о случившемся, - чуть заикаясь, произнес он. - Чтобы рассказать, что именно украдено и чтобы, если они задержат вора, могли определить, какие вещи принадлежат мне.

Лицо месье Зая претерпело еще одно превращение. Теперь оно лучилось благожелательностью, можно сказать, прямо-таки отцовскими чувствами.

- Послушайте, месье Трелковский, - промолвил он, - видите ли, это очень порядочный дом. И мои жильцы - уважаемые люди...

- Речь идет вовсе не об этом... - начал было Трелковский.

- Позвольте мне закончить. Я ведь знаю людей. Если они увидят здесь полицию, то Бог знает о чем подумают и что станут говорить. Вы же знаете, сколь тщательно я подбираю своих жильцов. В вашем конкретном случае - я сдал вам эту квартиру лишь потому, что увидел в вас честного человека. Если бы это было не так, то вы могли бы предложить мне хоть десять миллионов франков, на что я бы лишь рассмеялся вам в лицо. Если вы сейчас пойдете в полицию, они пришлют сюда своих людей, те станут задавать всевозможные вопросы - бесполезные, разумеется, вопросы, но они могут катастрофическим образом отразиться на мнении об остальных жильцах. При этом я говорю не только о себе, но и о вас тоже.

- Обо мне?! А я-то что сделал такого? - Трелковский не мог сдержать своего изумления.

- Я понимаю, вам это может показаться безумием, - успокаивающим тоном проговорил домовладелец, - однако к людям, которые каким-то образом связаны с полицией, всегда относятся с изрядным подозрением. Я понимаю, что в данном конкретном случае вы абсолютно ни при чем, но другие-то люди об этом не знают. Они станут подозревать вас Бог знает в каких вещах; меня, кстати, тоже. Нет-нет, вы слушайте меня, я знаю, что говорю. Я знаком со старшим инспектором полиции и сам поговорю с ним о случившемся. Он сам решит, что надо будет сделать. В этом случае вас никто не упрекнет в несоблюдении своего гражданского долга, а мы избежим ненужных кривотолков среди соседей.

Трелковский был слишком ошеломлен, чтобы возражать.

- Да, кстати, - добавил месье Зай, - предыдущая жиличка после десяти часов вечера всегда ходила по дому в мягких тапочках. Это было гораздо удобнее для нее самой - и намного более приятно для тех, кто жил под нею!

Часть вторая

7. Схватка

Битва продолжалась в самом сердце здания. Трелковский прятался за шторами своей квартиры, наблюдая за развернувшимся во внутреннем дворе спектаклем, и негромко, но с явным наслаждением смеялся.

Как только до него стали доноситься первые звуки ссоры, он поспешно выключил свет - чтобы потом, когда все закончится, его никто не смог бы упрекнуть в чем-то предосудительном.

А началось все в доме на противоположной стороне двора, где на четвертом этаже праздновали какое-то торжество.