- А вы неглупый человек, - наконец проговорил он. - Ладно, остановимся на четырехстах пятидесяти тысячах наличными и не станем больше возвращаться к этой теме, Договор об аренде я подгототовлю завтра. Ну как, довольны?

Трелковский выразил благодарность и спросил:

- Когда я смогу въехать в квартиру?

- Если хотите, так сразу и въезжайте - разумеется, при условии, что внесете деньги вперед. Это не потому, что я вам не доверяю. Но я и в самом деле вас, в сущности, совершенно не знаю, так ведь? В моем деле, если верить всем и каждому, кто к тебе приходит, далеко не продвинешься. Поставьте себя на мое место.

- Ну что вы, это совершенно нормально! - запротестовал Трелковский. - Я завтра же перевезу часть своих вещей.

- Как хотите. Сами скоро убедитесь, что со мной не так уж трудно иметь дело, если ведешь себя как надо и регулярно платишь за жилье. - Хозяин сделал небольшую паузу, а затем добавил, словно желая привнести в их разговор оттенок большей доверительности: - А знаете, не так уж плохо, что вы здесь поселитесь. Семья прежней жилички проинформировала меня, что они не собираются забирать мебель, так что все это останется вам. Этого вы, наверняка, не ожидали. Кстати, на размере арендной платы это никак не отразится.

- Ну, - Трелковский пожал плечами, - несколько стульев, стол, кровать и платяной шкаф...

- Вы так думаете? Ну так сходите в город, купите все это там, а потом придите и скажите, что вам удалось найти и во сколько все это обошлось. Так что поверьте моему слову - вам досталось очень неплохое место, и вы сами это прекрасно знаете!

- Я искренне признателен вам, месье Зай, - смиренно пробормотал Трелковский.

- Ох уж эта признательность! - снова раскатисто захохотал хозяин и, почти вытолкав Трелковского на лестничную площадку, захлопнул у него перед носом дверь.

- До свидания, месье Зай! - прокричал Трелковский, но ответа не последовало. Подождав еще несколько секунд, он стал медленно спускаться по лестнице.

Вернувшись в свою старую квартиру, он внезапно почувствовал себя страшно усталым. Даже не разувшись, он завалился на постель и пролежал так довольно долго, полуприкрыв глаза и вяло оглядываясь вокруг себя.

Он так много лет прожил в этой квартире, что даже не мог до конца осознать, что сейчас всему этому настал конец.

Никогда уже он не увидит этого места, которое являлось центром всей его жизни. Сюда придут другие люди, которые нарушат существующий ныне порядок, переоборудуют эти четыре стены в нечто такое, что он даже представить себе не мог, и навсегда убьют всякое упоминание о том, что прежде здесь проживал некий месье Трелковский. День за днем он будет все больше и больше исчезать из этой жизни.

Даже сейчас он уже почти не ощущал, что находится здесь у себя дома. Неопределенность ситуации отразилась на последних днях его жизни здесь. Это было подобно последним минутам, проведенным в купе поезда, когда вы знаете, что в любой момент прибудете на вокзал. Он практически перестал заниматься уборкой, вытирать пыль, приводить в порядок бумаги и даже застилать постель. Нельзя сказать, чтобы все это обернулось страшным беспорядком, - не так уж много у него было вещей, чтобы ожидать подобного результата, - и все же сейчас здесь чувствовалась атмосфера запустения, внезапно отложенного отъезда.

Трелковский спокойно проспал до раннего утра следующего дня. Затем он отправился на работу, собрав все свои личные вещи, которые удалось без особого труда упаковать в два чемодана. Отдав ключ консьержке, он заказал такси и отправился по новому адресу.

Остаток утра он провел за тем, что снимал со счета в банке все свои накопления и улаживал с домовладельцем необходимые формальности.

Где-то к полудню он впервые повернул ключ в замочной скважине двери своей новой квартиры. Поставив чемоданы у порога, он не стал проходить дальше, а вместо этого снова спустился и зашел в ресторан, поскольку после вчерашнего ленча вообще ничего не ел.

Покончив с едой, он позвонил начальнику управления и сказал, что уже со следующего дня сможет приступить к работе.

Период переезда закончился.

4. Соседи

Ближе к середине октября, откликнувшись на многочисленные призывы друзей - в первую очередь Скоупа, служившего клерком в адвокатской конторе, и Саймона, который работал коммивояжером и торговал домашней утварью, Трелковский решил организовать небольшую вечеринку, своего рода "обмытие" новой квартиры, на которую были приглашены некоторые его друзья из офиса, а также все оказавшиеся свободными на тот момент знакомые девушки. Вечеринка состоялась в субботу вечером, так чтобы все могли что следует расслабиться и повеселиться, не заботясь о том, как завтра утром идти на работу.

Каждый принес что-нибудь из еды или выпивки, и все это было разложено на столе. Трелковский попросту не мог запастись достаточным для такой оравы количеством стульев, но под конец смекнул пододвинуть к столу кровать, на которую затем и уселись некоторые из гостей, сопровождаемые смехом девушек и двусмысленными остротами мужчин.

По правде говоря, никогда еще раньше квартира не казалась настолько уютной и ярко освещенной. Трелковскому было очень приятно ощущать себя хозяином всего этого великолепия. Как, наверное, и эта квартира, он еще ни разу в жизни не был объектом внимания столь обширного общества. Все умолкали, когда он рассказывал какую-то историю, смеялись, когда она оказывалась смешной, и иногда даже аплодировали. И, ко всему прочему он слышал, как постоянно произносят его имя. Кто-то говорил: "Я был с Трелковским...", или "В тот день Трелковский...", или "Трелковский как-то сказал...". Да, на некоторое время он стал настоящим королем.

Он никогда не умел пить помногу, однако, не желая разбивать компанию и нарушать веселье остальных, прикладывался к рюмке даже чаще других гостей. Число пустых бутылок неумолимо возрастало, а девушки не переставали втихую раззадоривать пьющих. Вскоре кто-то высказал идею, что освещение в комнате слишком режет глаза, и будет гораздо лучше, если они вообще выключат свет и зажгут лишь лампу в соседней комнате, а дверь между ними оставят открытой. После этого все повалились па постель.

Трелковский вполне мог бы даже заснуть в этом полумраке, однако соседство такого количества женщин, а также то обстоятельство, что у него начала побаливать голова, заставляли его как-то держаться.

Скоуп и Саймон заспорили между собой, где лучше проводить отпуск, - на море или в горах.

- Разумеется, в горах, - проговорил Саймон довольно хмельным голосом. Это самое прекрасное на земле место. А ландшафт какой! А озера! Леса! А воздух - такого воздуха в городе ты никогда не встретишь. Когда я нахожусь в горах, то встаю в пять часов утра, беру с собой холодный провиант и с рюкзаком за спиной ухожу на весь день. И, скажу я вам, побыть вот так одному, наедине с самим собой, поднявшись на тысячи футов к небу, видеть у себя под ногами восхитительную панораму - нет, лучшего на свете отдыха не сыскать.

Скоуп рассмеялся.

- Ну уж, нет, это не для меня! Каждую зиму, - впрочем, летом тоже - то и дело слышишь о том, как кто-то сорвался с утеса, оказался засыпанным ужасной снежной лавиной или на несколько дней застрял в кабине подвесной дороги.

- То же самое тебя может поджидать на морском берегу, - возразил Саймон. - Люди тонут чуть ли не каждый день. Этим летом, как ни включишь радио, так только об этом и слышишь.

- Эти вещи никак между собой не связаны. Те, которые тонут, на самом деле просто идиоты, которым хочется покрасоваться, - вот и заплывают, куда не нужно.

- Точно так же и в горах. Уходят в одиночку, без достаточной экипировки, неподготовленные...

Постепенно к спору стало подключаться все больше людей. Трелковский сказал, что в этом вопросе он не делает для себя каких-либо предпочтений, хотя ему и казалось, что атмосфера в горах все же более здоровая, чем на море. Кто-то поддержал его мнение, добавив к этому собственные вариации аналогичных доводов, но в конечном счете полностью извратив суть сказанного.

Трелковский слушал все это вполуха. Гораздо больше его интересовала девушка, расположившаяся на противоположном конце кровати. Она откинулась назад и полулежа пыталась разуться, но не прибегая к помощи рук, а просто стаскивая задник левой туфли мыском правой. Когда та наконец свалилась на пол, она проделала ту же операцию, поменяв ноги и поддевая ногой в нейлоновом чулке пятку второй туфли, пока та также не упала под стол. После этого девушка повернулась на бок, подтянула обе коленки к груди и застыла в неподвижной позе.

Трелковский пытался определить для себя, была ли она симпатичной, но так и не пришел к какому-либо выводу. Однако вскоре он заметил, что девушка снова зашевелилась и стала то вытягивать обе ноги, то обратно поджимать их к груди, как при плавании, и при этом постепенно приближаться к тому месту, где сидел он сам. Слишком оглушенный выпитым вином и усиливающейся головной болью, он был не способен пошевелиться и лишь изумленно наблюдал за ее телодвижениями.

Изредка он ухватывал разрозненные отрывки продолжавшегося разговора, которые доносились до него, словно откуда-то издалека.

- О, нет, вы неправы... море... влажность... более умеренный климат.

- Прошу прощения... кислород... два года назад... с друзьями...

- Быки... коровы... рыбалка... болезнь... смерть...

- Давайте сменим тему...

Девушка опустила голову Трелковскому на колени и так замерла, а он почти автоматически принялся накручивать локоны ее волос себе на палец.

"Почему я? - подумал он. - Судьба так неожиданно улыбнулась мне, но вместо того, чтобы пользоваться случаем, я мучаюсь от головной боли. Ну, что я за идиот..." Видимо, потеряв с ним терпение, девушка наконец ухватила ладонь Трелковского и положила ее себе на левую грудь.

"И что дальше?" - подумал он и в тот же момент решил, что самое разумное с его стороны будет не шевелиться вовсе.

Почувствовав тщетность всех своих предыдущих попыток, девушка пододвинулась чуть дальше вперед и опустилась затылком ему на грудь. После этого она стала легонько тереться головой, явно в надежде возбудить его, а когда он и после этого продолжал сидеть, словно каменный, через брючину ущипнула его за бедро. Трелковский же с надменным равнодушием позволял ласкать себя, храня на губах высокомерную ухмылку. Чего хотела эта маленькая дурочка? Соблазнить его? Но почему из всех она выбрала именно его?

Он резко дернулся и поднялся, чуть ли не гневно откинув голову девушки. Наконец он все понял. Ее интересовала его квартира. Теперь он узнал ее - это была Люсиль. Она пришла с Альбертом, который сказал ему, что та недавно развелась, но квартира осталась за мужем. Вот оно что - за ним ухаживали всего лишь ради его собственной: квартиры!

Трелковский громко рассмеялся. Чтобы слышать друг друга на фоне всеобщего гомона, спорщики были вынуждены повысить голос. Девушка на кровати принялась всхлипывать. Именно в этот момент кто-то постучал в дверь.

Мгновенно протрезвев, Трелковский пошел открывать.

На лестничной площадке стоял мужчина - высокий, очень тощий, и невероятно бледный. На нем был длинный темно-красный банный халат.

- Месье..? - пробормотал Трелковский.

- Месье, вы слишком шумите, - угрожающим тоном проговорил мужчина. Уже второй час ночи, а вы подняли невообразимый шум.

- Но, месье, - проговорил Трелковский, - у меня собралось всего лишь несколько друзей... И разговариваем мы совсем тихо...

- Тихо? - возмутился мужчина, и голос его соответственно повысился. - Я живу прямо над вами и могу различить буквально каждое сказанное вами слово. Перетаскиваете туда-сюда стулья, без конца ходите, топаете каблуками. Это невыносимо. Прекратится это когда-нибудь или нет?

Теперь он уже почти кричал, и Трелковский хотел было уже сказать ему, что это он скоро разбудит весь дом, но потом смекнул, что незваный гость, скорее всего, именно к этому и стремился: привлечь всеобщее внимание к непотребному поведению нового жильца.

На лестничном пролете, ведущем на четвертый этаж, уже стояла какая-то старуха, плотно завернутая в ночной халат и всем телом подавшаяся вперед в попытке увидеть сцену у распахнутых дверей.

- Послушайте, месье, - поспешно проговорил Трелковский. - Искренне прошу простить меня, если мы разбудили вас. Мне и в самом деле очень неловко. Уверяю вас, что мы будем более...

Однако тот, похоже, уже основательно распалился.

- Что это за дела - будить человека во втором часу ночи? Как вы можете себя так вести?

- Мы постараемся больше не шуметь, - повторил Трелковский, также чуть повышая тон, - но вам бы следовало...

- Никогда не видел ничего подобного! Надо же, поднять такой шум! Вам что, совершенно наплевать на соседей? Конечно, очень хорошо вот так веселиться, но кое-кому завтра идти на работу!

- Завтра воскресенье, и я совершенно не понимаю, почему я не могу в субботу вечером пригласить к себе нескольких друзей.

- Даже в субботу вечером, месье, нельзя позволять себе устраивать такой бедлам!

- Хорошо, - снова пробормотал Трелковский, - мы будем вести себя тише. - После чего захлопнул дверь.

До него еще доносилось ворчание соседа, после чего тот, похоже, заговорил со старухой, поскольку послышался женский голос. Минуты через две все снова стихло.

Трелковский приложил руку к сердцу и обнаружил, что оно бьется вдвое чаще обычного. На лбу у него выступил холодный пот.

Компания, мгновенно умолкшая было при появлении в дверях постороннего человека, снова затеяла какой-то спор.

Всем хотелось высказать свое мнение по поводу "таких вот" соседей. Стали упоминать каких-то друзей, которые сталкивались с аналогичными проблемами, и говорить, как они в этой связи поступали. Постепенно все стали высказываться на тот счет, каким образом лучше всего противостоять подобным наскокам. Не ограничившись описательными средствами речи, гости принялись подкреплять их красноречивыми примерами, что звучало гораздо более эффектно. Один из явно порадовавших всех вариантов заключался в том, чтобы просверлить в потолке дырку и через шланг запустить в верхнюю квартиру ядовитых пауков или скорпионов. Предложение это было встречено громогласным хохотом.

Трелковский пребывал в состоянии тихого ужаса. Всякий раз, когда гости повышали голос, он произносил: "Ш-ш-ш-ш!", да так энергично, что скоро все стали подтрунивать над ним, смеяться и разговаривать еще громче, явно желая подзадорить его. К этому времени он уже настолько сильно ненавидел гостей, что совершенно забыл про свои обязанности и манеры гостеприимного хозяина.

Он прошел в соседнюю комнату, принес их верхнюю одежду и стал поспешно раздавать присутствующим, не особенно обращая внимания на то, кому что давал, после чего едва ли не вытолкал всех на лестничную площадку. Словно бы в отместку ему, они всю дорогу вниз не переставая смеялись над тем, как сильно вся эта сцена на него повлияла.

Он поймал себя на мысли, что с удовольствием опрокинул бы на их головы котел с кипящим маслом, после чего вернулся в квартиру и запер за собой дверь. Обернувшись, он задел локтем стоявшую на столике пустую бутылку и та свалилась на пол, издав при этом звук, похожий на артиллерийский залп. Последствий не пришлось долго ждать - снизу в потолок ожесточенно застучали. Хозяин дома!

Трелковскому было стыдно; настолько, что, казалось, он с головы до пят покрылся пунцовой краской стыда. Стыдно за все - и за себя самого, и за свое поведение. Каким же отвратительным человеком он оказался. Невообразимый шум, который подняли его гости, перебудил весь дом! Неужели он на самом деле столь наплевательски относится к правам других людей? Имел ли он вообще право жить в нормальном, цивилизованном обществе? Ему захотелось сесть и расплакаться. Что же он мог сказать в свое оправдание? И как в этой связи можно теперь защититься перед лицом неопровержимых свидетельств всего этого шума и гама? Мог ли он теперь сказать: "Да, я виноват, но у меня имеются некоторые смягчающие обстоятельства"?

Трелковский чувствовал, что не в силах даже попытаться навести в квартире прежний порядок. Он слишком отчетливо представлял себе, как сейчас прислушиваются соседи, ожидая малейшего предлога, чтобы снова забарабанить ему в пол или в дверь. Прямо там, где стоял, он разулся и осторожно пересек комнату, чтобы выключить свет. После этого на ощупь он пошел сквозь темноту - вытянув руки и растопырив пальцы, чтобы, не дай Бог, не наделать нового шума, столкнувшись с каким-то предметом мебели, - добрел до кровати и, не раздеваясь, рухнул на нее.

Ясное дело, завтра ему предстоит разговор с соседями.

Но хватит ли у него смелости для подобного противостояния?

При одной лишь мысли об этом он почувствовал, как последние силы покидают его. Что он скажет им, если домовладелец потребует оправданий?

Он страшно разозлился на себя. Какая глупость была организовать подобную вечеринку, тем более в подобном доме! Не было лучшего способа лишиться столь долгожданного жилья. Ну надо же - угрохать уйму денег и так легкомысленно подорвать доверие к себе. Он противопоставил себе буквально всех обитателей дома. Ничего себе, хорошенькое начало!

С этой зудящей мыслью он наконец провалился в сон.

Страх перед возможностью встречи с кем-то из раздраженных соседей заставил его все воскресное утро не переступать порога собственной квартиры. При этом следовало признать, что он отнюдь не испытывал переизбытка энергии во всем теле. Ему казалось, что на голове у него болит каждый волосок и что стоит ему поглядеть по сторонам, как глаза тут же вывалятся из глазниц.

Вся квартира являла собой зрелище полнейшего разгрома, словно специально вознамерилась цинично показать ему оборотную сторону всех вещей. Буквально в каждом углу валялись какие-то осколки и обломки, похожие на мусор, выброшенный на морской берег и оставшийся там после отлива: пустые бутылки; пепел, плавающий в лужах кофейной жижи на донышке чашек; куски разбитой тарелки; ошметки пищи, вдавленные в пол безжалостными и беззаботными каблуками; стаканы, запачканные красным вином и окурками сигарет.

Трелковский сделал все, от него зависящее, чтобы навести хоть какой-то порядок, но под конец обнаружил, что мусорное ведро переполнено до предела. Мысль о необходимости вынести его во двор до ночи ужаснула его, а потому вплоть до наступления темноты ему предстояло терпеть этот затхлый, тошнотворный запах, безжалостно при каждом вздохе напоминавший, что он натворил.

Под конец он пришел к выводу, что не в силах терпеть подобной вони, и даже схватка с соседями казалась ему более приемлемой. Спускаясь по лестнице, он предпринял мужественную попытку что-то насвистывать себе под нос - разумеется, никто из них не осмелился бы выговаривать ему, увидев его в столь веселом и уверенном состоянии. На его беду на площадку второго этажа он спустился в тот самый момент, когда месье Зай открывал дверь, чтобы выйти наружу. Пути назад для Трелковского были отрезаны.

- Добрый день, месье Зай, - поспешно проговорил он. - Прекрасный день сегодня, вы не находите? - После чего понизил голос до доверительного шепота и добавил: - Мне ужасно неудобно за вчерашний вечер, месье Зай, но я даю вам слово, что ничего подобного больше не повторится.

Домовладелец холодно глянул на него.

- Хотелось бы на это надеяться. Вы разбудили не только меня, но и мою жену, и мы после этого до самого рассвета не могли сомкнуть глаз. Да и соседи тоже жаловались. Что все это значит?

- Мы просто праздновали... - Трелковский заколебался, - ...да, веселились по поводу того, что мне ужасно повезло найти такую великолепную квартиру. Просто несколько моих друзей и я сам - мы подумали, что можем организовать, э... нечто вроде обмытая, но, разумеется, чтобы никому не помешать. Но вы ведь знаете, как в подобных случаях бывает, - питаешь самые добрые намерения и в мыслях не имеешь причинить кому-то беспокойство, болтаешь, веселишься... и все вдруг начинают говорить разом, а потом и сам не замечаешь, как стараешься перекричать остальных... Нет, правда, мне чертовски неловко, и я уверяю вас, что больше ничего подобного не повторится.

Теперь домовладелец смотрел на Трелковского прямо в упор.

- Рад слышать от вас подобные слова, месье Трелковский, и, надеюсь, вы произнесли их вполне искренне, поскольку в противном случае... Скажу прямо, я всерьез продумывал конкретные шаги, чтобы исправить сложившуюся ситуацию. Весьма серьезные шаги. Я не могу допустить, чтобы жилец моего дома вносил в окружающую обстановку сумятицу и беспорядок; я этого просто не потерплю. Поэтому на первый раз давайте забудем об этом инциденте, однако им и ограничимся. Не допускайте впредь ничего подобного. В наше время не так-то легко найти жилье, и тем более глупо потерять то, что с таким трудом нашел. Запомните это.

В последующие дни Трелковский старался не давать соседям ни малейшего повода быть недовольными им. Его радиоприемник был приглушен настолько, что он едва различал доносившийся из него звук, а в десять часов он уже лежал в постели и читал. Зато в будущем он сможет спускаться вниз с гордо поднятой головой; теперь он стал примерным жильцом или что-то вроде того. Однако он никак не мог избавиться от ощущения, что, несмотря на все его безупречное поведение, ему все еще не до конца простили ту злосчастную вечеринку.

В общем-то, ему нечасто приходилось видеться с жильцами соседних квартир, однако временами он все же был вынужден сталкиваться с ними на лестнице. Разумеется, он не мог с определенностью сказать, были ли это действительно его соседи, или кто-то из их родственников или друзей, а то и вовсе случайные торговцы, предлагающие свей товар. Однако, не желая показаться невежливым, он говорил "доброе утро" буквально каждому встречному. Если при этом он был в шляпе, то неизменно приподнимал ее и легонько кланялся, а если таковая отсутствовала, то характерным движением руки имитировал аналогичный жест. Завидев впереди себя кого-либо, он всякий раз отступал на шаг, а то и вовсе вжимался спиной в стену лестницы или лестничной площадки, после чего широко улыбался и, взмахнув рукой, приговаривал: "Только после вас, месье" (или, соответственно, "мадам").

В той же манере он никогда не забывал при встрече пожелать доброго утра или вечера консьержке, но та по-прежнему реагировала на его приветствия отсутствующим взглядом, в котором не проскальзывало ни малейшего намека на узнавание, всякий раз лишь с любопытством разглядывая его, словно искренне удивляясь подобным встречам. Помимо же этих случайных встреч на лестницвц Трелковский не поддерживал абсолютно никаких контактов с соседями. Он никогда больше даже не видел того высокого бледного мужчину в банном халате, который приходил к нему со своими возмущенными жалобами. Однажды, когда он подошел к туалету, дверца того оказалась заперта, и изнутри донесся голос: "Занято!" Ему показалось тогда, что это был голос того самого высокого бледного господина, однако, поскольку он не дождался его появления, - ему не хотелось смущать своим присутствием человека и заставить его краснеть при мысли о шелесте туалетной бумаги, он так и не смог проверить свою догадку.

5. Загадки

Теперь, где бы друзья Трелковского ни встречали его, они тотчас же начинали над ним насмехаться. Когда же коллега по работе узнали про тот случай, они тут же присоединились к общему улюлюканью по поводу его панического поведения.

- Зря ты позволяешь им запугивать тебя, - продолжал увещевать его Скоуп. - Если ты так и будешь все это покорно сносить, они сядут тебе на голову. Поверь мне, надо вести себя так, словно они не существуют вовсе, и тогда им скоро надоест приставать к тебе.

Однако, несмотря на все свои попытки, Трелковскому не удавалось вести себя так, "словно они не существуют вовсе".

Не было ни минуты, когда он, находясь у себя в квартире, мог бы отделаться от мысли, что со всех сторон - у него над головой, под ним, справа и слева - его окружают недоброжелательно настроенные соседи. Но даже если временами ему действительно удавалось забыть про этих людей, они тут же напоминали ему о своем существовании. Не то, чтобы сами поднимали какой-то невообразимый шум - нет, разумеется, ничего подобного не было; это был обычный набор знакомых звуков: едва слышное поскрипывание половиц, приглушенный кашель, металлический скрежет дверных петель.

Изредка кто-нибудь из них стучал в дверь. Трелковский открывал, но на лестничной площадке никого не оказывалось. Он подходил к перилам и заглядывал вниз, вверх.

Иногда замечал, как этажом ниже закрывалась чья-то дверь, либо кто-то начинал нетвердой походкой спускаться по лестнице. Однако ничего такого, что имело бы непосредственное отношение к нему самому, не было.

По ночам он внезапно просыпался от чьего-то храпа, хотя в кровати радом с ним никто и никогда не лежал. Звук исходил откуда-то еще - храпел кто-то из соседей. Трелковский часами молча и неподвижно лежал, не сомкнув глаз, вслушиваясь в сонные шорохи неведомого ему субъекта. Временами он пытался мысленно воссоздать образ этого загадочного человека. Мужчина или женщина с широко раскрытым ртом, простыня задралась настолько высоко, что прикрывала нижнюю половину лица, либо, напротив, сползла вниз, оставляя плечи и грудь неприкрытыми. Одна рука, возможно, свешивалась с края кровати. В конце концов ему удавалось заснуть, но несколько минут спустя он снова просыпался - уже от звонка будильника. После этого снова наступала тишина, когда чья-то рука где-то за стеной нажимала на невидимую кнопку на часах. Трелковский также принимался ощупывать свой собственный будильник, хотя толку от этого не было никакого.

- Увидишь, - как-то сказал Скоуп, - со временем ты к этому привыкнешь. Ведь раньше, в других местах, у тебя тоже были соседи, но ведь ты же так на них не реагировал.