Вокруг их белых прямоугольников кое-где кучковались небольшие группки людей, мрачное одеяние которых резко контрастировало с окружающей обстановкой. Это был час "пик" для посетителей. Непрекращающийся гул, походивший на рокот запертого в ракушке моря, давил ему на уши.

Неожиданно рядом с ним материализовалась женщина в белом, которая сразу же агрессивно выпятила нижнюю челюсть.

- Что вы здесь делаете? - требовательным тоном спросила она.

- Вы старшая сестра? - в свою очередь спросил Трелковский, а когда челюсть утвердительно дернулась, продолжил: - Моя фамилия Трелковский. Как хорошо, что я вас встретил, потому что в справочном окне мне порекомендовали сначала поговорить с вами. Я насчет мадемуазель Шуле.

- Койка 18?

- Да, мне именно так и сказали. Я могу ее видеть?

Старшая сестра нахмурилась, сунула в зубы карандаш, задумчиво покрутила его пальцами и лишь потом ответила:

- Ее нельзя беспокоить. Вплоть до вчерашнего дня она находилась в коме. Идите, только ведите себя очень тихо и не пытайтесь заговорить с ней.

Трелковскому не составило большого труда отыскать койку под номером 18. На ней лежала женщина с забинтованным лицом; ее левая нога была подвешена на сложной системе блоков, грузов и растяжек. Единственный видимый между бинтами глаз был открыт.

Трелковский и в самом деле очень тихо приблизился к постели. Он не мог точно сказать, заметила ли женщина его появление, поскольку глаз ни разу даже не моргнул, а остальная часть лица была покрыта бинтами, и потому было невозможно определить, какое у нее выражение. Он положил апельсины на прикроватную тумбочку и опустился на маленький табурет.

Женщина оказалась старше, чем он себе ее представлял.

Дышала она с большим трудом, а широко раскрытый рот чем-то напоминал черный колодец посередине белого поля.

С неожиданным замешательством он заметил, что один из ее верхних резцов отсутствует.

- Вы ее друг?

Он едва было не подпрыгнул от неожиданности, поскольку совершенно не заметил приблизившегося к кровати второго посетителя. И без того влажный лоб Трелковского покрылся бисеринами пота, и он почувствовал себя преступником, которого вот-вот разоблачит свидетель, о существовании которого он совершенно забыл. В мозгу его разом промелькнули десятки самых безумных объяснений и оправданий, но другой посетитель - им оказалась молоденькая девушка - заговорил снова:

- Скажите, ради Бога, что произошло? Вы знаете, почему она пошла на такой шаг? Я поначалу даже не поверила, когда узнала. Ведь я буквально накануне вечером видела ее, и она была в прекрасном настроении! Что же с ней произошло?

Трелковский облегченно вздохнул. Девушка, очевидно, приняла его за одного из членов довольно обширного круга друзей мадемуазель Шуле. При этом она, в сущности, даже ни о чем его не спрашивала, а скорее обозначала свое собственное отношение к случившемуся. Он присмотрелся к ней повнимательнее.

На нее было приятно смотреть, и хотя внешне она едва ли могла быть отнесена к миловидным девушкам, было в ней что-то возбуждающее. Она явно принадлежала к тому типу женщин, которых Трелковский любил вызывать в своем воображении в самые интимные минуты жизни. Что же касалось ее тела, то оно также вполне удовлетворяло его, поскольку отличалось приятной округлостью и в то же время было лишено излишней полноты.

На девушке был надет зеленый свитер, отчетливо подчеркивавший линии ее груди, а благодаря мягкому бюстгальтеру он смог даже разглядеть чуть выступающие соски.

Ее темно-синяя юбка задралась намного выше колен, хотя было заметно, что это скорее небрежность, нежели результат тонкого расчета. Тем не менее над эластичной лентой чулок проглядывал весьма значительный участок обнаженного тела. Эта молочно-белая, чуть затененная часть бедра, казавшаяся поразительно светящейся по контрасту с тем местом, где она переходила в еще более темную зону, почему-то буквально заворожила Трелковского, и ему стоило немалого труда отвести взгляд от бедра девушки и снова взглянуть в ее лицо, на котором застыло совершенно банальное выражение. У нее были каштановые волосы, почти такие же карие глаза и большой рот, небрежно подкрашенный помадой.

- По правде говоря, - произнес он, чуть откашлявшись, - я в общем-то не ее друг. Более того, я ее практически не знаю.

Некоторая робость не позволила ему признать, что он вообще ее раньше не знал.

- Но поверьте, мне искренне жаль, и я сильно расстроен из-за всего случившегося.

Девушка улыбнулась ему:

- Да, это ужасно.

Она снова повернулась к распростершейся на койке фигуре, которая, казалось, по-прежнему находилась в бессознательном состоянии, несмотря на широко распахнутый глаз.

- Симона, Симона, - пробормотала девушка, - ты узнаешь меня? Скажи... Это я, Стелла. Твоя подруга Стелла. Неужели ты меня не узнаешь?

Глаз Симоны Шуле неподвижно уставился в пространство над собой, словно вглядываясь в какую-то точку на потолке. Трелковский с тревогой подумал: уж не умерла ли она, но в этот самый момент изо рта женщины вырвался протяжный стон - поначалу сдавленный, напряженный, а затем перешедший в невыносимый вопль.

Стелла шумно разрыдалась, чем поставила Трелковского в крайне неловкое положение. Он хотел уже было наклониться к ее уху и прошептать "Ш-шшш", поскольку был уверен, что теперь в их сторону смотрит едва ли не вся палата, единодушно считающая, что именно он повинен в ее слезах.

Он мельком глянул на ближайших соседей, чтобы проверить их реакцию. Слева от него на койке спал старик - от его дыхания одеяло на груди ритмично поднималось и опускалось. Губы его слабо шелестели, выталкивая наружу поток совершенно неразборчивых слов, и в такт движению груди вверх-вниз колыхалась нижняя челюсть, как если бы он сосал громадный леденец. Из угла его рта по щеке стекала кровянистого цвета слюна, терявшаяся где-то под белизной простыни. Лежащий справа толстый крестьяниналкоголик изумленно взирал на вино и закуски, которые извлекали из корзины столпившиеся вокруг его койки посетители.

Трелковский с удовлетворением обнаружил, что никто даже не посмотрел в их сторону. Через несколько минут к ним подошла медсестра, которая сказала, что им пора уходить.

- Скажите, есть хотя бы какой-то шанс на то, что ее удастся спасти? спросила Стелла. Она все еще продолжала плакать, хотя уже не так надрывно.

Сестра раздраженно глянула в ее сторону.

- А вы как думаете? - требовательным голосом произнесла женщина. - Если сможем спасти ее, мы ее спасем. Что еще вам хотелось бы знать?

- Но что вы сами об этом думаете? - спросила Стелла. - Это возможно?

Сестра раздраженно пожала плечами.

- Спросите доктора, хотя он скажет вам не больше моего. В подобных случаях... - ее голос приобрел оттенок особой важности, - ...ничего нельзя сказать наверняка. Хорошо уже то, что она вышла из комы!

Трелковский чувствовал себя отвратительно. Ему не удалось поговорить с Симоной Шуле, и тот факт, что бедная женщина одной ногой уже стояла в могиле, еще больше расстроил его. Он отнюдь не был эгоистом или, тем более, злым человеком и искренне согласился бы остаться в своем нынешнем нелегком положении, если бы это хоть как-то облегчило ее участь.

"Надо поговорить с этой Стеллой, - подумал он. - Возможно, она скажет мне что-то такое, чего я не знаю".

Но он не имел ни малейшего понятия, как завязать разговор, поскольку девушка по-прежнему продолжала плакать. В самом деле, трудно было затевать разговор о квар тире, не подготовив предварительно почву. С другой сторо ны, он серьезно опасался того, что, едва ступив за порог, девушка протянет ему руку и распрощается с ним еще до того, как он смекнет, что ему надо делать. И как бы в подтверждение того, что подобный исход оказался бы для него не таким уж плохим, он внезапно почувствовал жгучее желание помочиться, что сразу же избавило его от необходимости принимать ответственное решение. Он заставил себя идти медленно, несмотря на то, что больше всего на свете хотел бы сейчас со всех ног броситься на поиски ближайшего туалета.

Наконец он набрался смелости и решил познакомиться с девушкой традиционным способом.

- Не стоит вам так убиваться, - проговорил он как можно более спокойным тоном. - Если хотите, мы могли бы пойти и выпить чего-нибудь. Думаю, это пойдет вам на пользу.

Он тут же до крови прикусил губу, потому что нужда становилась просто чудовищной, непереносимой.

Девушка хотела было что-то ответить, но на нее неожиданно напала сильная икота, а потому она лишь грустно улыбнулась ему и закивала в знак согласия.

Трелковский обливался потом. Дикое желание молотом колотило в нижнюю часть живота, словно это был громадный кулак сидевшего внутри него боксера. Однако прежде им пришлось выйти из больницы, и он тут же заметил находившееся на противоположной стороне улицы большое кафе.

- Может, сюда зайдем? - спросил он с наигранным безразличием в голосе.

- Как вам будет угодно, - согласилась Стелла.

Он терпел, пока они нашли свободный столик, потом, когда у них принимали заказ, и лишь после этого пробормотал:

- Вы не возражаете, если я на минутку выйду? Мне очень надо позвонить.

Вернулся он уже совершенно другим человеком. Ему хотелось смеяться и петь, причем делать это одновременно, и лишь увидев все еще заплаканное лицо Стеллы, он наиустжл на себя выражение скорби.

Оба катали между ладонями принесенные официантом стаканы, но продолжали хранить молчание. Стелла постепенно успокаивалась; Трелковский же внимательно присматривался к девушке, выжидая психологически удобного момента, чтобы заговорить о квартире. Не удержавшись от повторного взгляда на ее грудь, он тут же поймал себя на мысли о том, что хотел бы переспать с ней. Под конец он все же собрался с силами.

- Наверное, я так никогда и не пойму самоубийц, - мрачно проговорил он. - У меня нет серьезных аргументов в споре с ними, и все же подобный шаг просто не укладывается в голове. А вы никогда не говорили на эту тему с ней?

Стелла сказала, что эти темы они с Симоной никогда не касались, что они давно знают друг друга и что ей не было известно о жизни подруги ничего такого, что могло бы толкнуть ее на столь отчаянный шаг. Трелковский предположил, что, возможно, причина кроется в несчастной любви, каком-то разочаровании, однако Стелла заверила его в том, что это не так. По ее словам, ничего такого уж серьезного в этом Смысле не было. С тех самых пор, как Симона приехала в Париж, - ее родители остались в Туре - она жила одна и изредка встречалась с друзьями. Разумеется, у нее было два-три увлечения, но это так, ничего серьезного, - как говорится, без последствий. Свободное время Симона в основном проводила за чтением исторических романов - сама она работала в книжном магазине.

В рассказе девушки Трелковский не узрел каких-либо препятствий, которые могли бы помешать ему в решении вопроса с арендой квартиры, причем он даже молча обругал себя, когда понял, что подобный исход его откровенно радует. Ему это показалось почти бесчеловечным. Словно в отместку себе, он снова подумал о женщине, попытавшейся совершить самоубийство.

- Может, ей и удастся выкарабкаться, - проговорил он, правда, без особой уверенности в голосе.

Стелла покачала головой.

- Не думаю. Вы заметили - она даже не узнала меня. До сих пор не могу прийти в себя от этого. Какой ужас! Нет, сегодня я уже не смогу работать. Весь день просижу дома и буду мучать себя мыслями о ней.

Трелковскому тоже не надо было в этот день идти на работу, потому что для поиска жилья он взял несколько дней отгула.

- Так не годится, - сказал он. - Напротив, вам надо постараться совершенно выбросить все это из головы. Возможно, вам это покажется бестактным, но я бы посоветовал вам сходить в кино. - Он сделал небольшую паузу, а затем поспешно добавил: - Возможно... Если вы позволите... Мне сегодня тоже больше нечего делать. Может быть, мы вместе пообедаем? А потом сходим в кино. Если у вас действительно нет других планов...

Она приняла его приглашение.

Пообедав в ближайшем кафетерии, они зашли в первый попавшийся кинотеатр. Посетителей в нем почти не было, да и сеанс еще не начался, когда он почувствовал, как бедро девушки плотно прижалось к его ноге. Он должен был ответить ей аналогичным образом! Трелковский никак не мог решить, что же именно надо сделать, хотя и понимал, что нельзя просто так сидеть сложа руки.

И тогда он сделал то, что обычно делается в таких случаях, - обнял девушку за плечи. Она сделала вид, что ничего не заметила, но уже через пару секунд он вдруг ощутил сильную судорогу в верхней части предплечья. Начался журнал перед фильмом, а он все продолжал сидеть в этой неудобной позе и не решался посмотреть на девушку.

Стелла же еще плотнее прижалась к нему ногой.

Как только начался сам фильм, он снял руку с плеч Стеллы и опустил ее на талию девушки. Теперь он кончиками пальцев касался основания ее груди той самой груди, которую уже видел раньше, - там, в больнице, под тутой шерстью зеленого свитера. Девушка даже не попыталась оттолкнуть его. Тогда он осторожно подвел ладонь под ткань свитера и, медленно скользя вверх, дотянулся до бюстгальтера, после чего ухитрился просунуть пальцы между грудью и его тонкой нейлоновой оболочкой. Его указательный палец ощутил тугую упругость соска, и он принялся медленно поглаживать его, совершая ласкательные, словно массирующие движения.

У девушки на мгновение перехватило дыхание, после чего она резко заерзала на сиденье, одновременно полностью высвобождая грудь от сдерживающей ткани бюстгальтера. Он почувствовал мягкую, теплую плоть и принялся судорожно скользить ладонью по нежному полушарию.

Но даже делая это, он вдруг снова подумал о Симоне Шуле.

"Возможно, в этот самый момент она умирает..." На самом же деле она умерла чуть позже - где-то перед заходом солнца.

3. Переезд

Из будки телефона-автомата Трелковский позвонил в больницу, чтобы справиться насчет состояния здоровья бывшей жилички, и ему сказали, что она умерла.

Его глубоко тронул этот безжалостный конец. Ему казалось, что он потерял очень дорогого, близкого человека, и испытал внезапное, прочувствованное сожаление о том, что не знал Симону Шуле раньше, еще в добрые времена ее жизни. А ведь они могли вместе ходить в кино, рестораны, делить мгновения радости, которые она так и не смогла познать вместе с ним. Думая о ней, Трелковский уже не представлял ее, как девушку, которую он видел в больнице, а скорее воображал молоденькой девушкой, рыдающей над каким-то невинным проступком юности. Ему хотелось именно в такие моменты быть с нею вместе, иметь возможность указать ей на то, что все это, в конце концов, всего лишь маленькие огрехи молодости, что ей не надо плакать и что она еще будет счастлива. И еще не надо плакать потому, объяснил бы он ей, что тебе не доведется прожить долгую жизнь, а вместо этого однажды вечером ты умрешь в больничной палате, так толком и не пожив на этом свете.

"Я пойду на похороны. Это самое меньшее, что я теперь способен сделать. Возможно, и Стеллу там увижу..."

Со Стеллой они расстались так, что он даже не узнал ее адреса. Выйдя из кинотеатра, они неловко посмотрели друг на друга, не зная, что сказать. Обстоятельства, при которых они познакомились, вызвали в его душе смутное чувство раскаяния, и потому в те минуты Трелковский испытывал лишь одно-единственное искреннее желание - как можно скорее уйти оттуда. Обменявшись чисто формальными в небрежными фразами насчет того, что обязательно встретятся снова, они распрощались, и каждый потел своей дорогой.

Уже через минуту вновь охватившее Трелковского острое чувство одиночества заставило его сожалеть о том, что он не воспользовался этим случаем, чтобы избавиться от него.

Насколько он мог судить, девушка чувствовала то же самое.

Похорон вообще не было. Тело Симоны Шуле должны были отправить в Тур, чтобы там предать земле, а мессу собирались отслужить в церкви Менильмонтана. Трелковский решил сходить на нее.

Когда он вошел в церковь, служба уже началась. Он тихонько опустился на первый попавшийся стул и огляделся, рассматривая посетителей. Их было немного. В первом ряду он разглядел затылок Стеллы, однако она так ни разу и не обернулась. Он настроился на то, чтобы провести здесь все полагающееся время.

Сам Трелковский никогда не был верующим человеком, хотя искренне уважал это чувство в других людях. Сейчас же его заботило лишь то, чтобы с максимальной точностью имитировать движения и позы присутствующих, в нужные моменты становиться на колени и подниматься вместе со всеми. Однако царившая вокруг скорбная атмосфера постепенно овладела его мыслями. Он был ошеломлен вереницей мрачных мыслей. Сейчас, в эту самую минуту, в этой церкви вместе с ними находилась сама смерть, и он более других ощущал ее присутствие.

Обычно Трелковский не задумывался на тему смерти.

Нельзя сказать, чтобы он относился к ней совершенно безразлично скорее наоборот, - но, пожалуй, именно по этой причине он старался поменьше о ней думать. Как только он начинал сознавать, что мысли его соскальзывают на этот опасный путь, так тут же пускал в ход целый арсенал уловок, который скопил и отладил на протяжении ряда лет.

В подобные критические моменты он мог, например, начать вслух и громко петь какой-нибудь легкомысленный, дурацкий мотивчик, который когда-то слышал по радио, и это создавало непреодолимый барьер на пути подобных мыслей. Если вдруг это не помогало, он мог сильно, чуть ли не до крови ущипнуть себя или погрузиться в мир сладостных эротических фантазий. К примеру, вызывал в своем воображении увиденную на улице женщину, которая наклонилась, чтобы поправить чулок; женскую грудь, линию которой увидел под блузкой у какой-нибудь продавщицы; или давнее, почти стершееся в памяти сиюминутное и совершенно случайное увлечение. Это была своего рода приманка, и если его рассудок клевал на нее, то затем воображение разыгрывалось неимоверно, и сила его оказывалась поистине огромной. Оно поднимало юбки, разрывало блузки, меняло и расширяло пространство воспоминаний. И мало-помалу в присутствии податливой, извивающейся плоти образ смерти все более стирался, растворялся в отдалении, пока наконец не исчезал вовсе, подобно вампиру, исчезающему с первыми рассветными лучами.

На сей раз, однако, образ не ослаб. На какое-то мгновение у Трелковского возникло ошеломляюще интенсивное, чудовищно реальное ощущение разверзшейся под ногами бездны - у него даже закружилась голова. А затем проступили еще более кошмарные детали: как вгоняют в гроб гвозди, как по его стенкам и крышке тяжело ударяют комья земли, как начинает медленно разлагаться труп...

Он попытался взять себя в руки, но это ему не удалось.

Внезапно он почувствовал, что должен немедленно поскрести ногтями собственное тело, дабы убедиться, что в него пока еще не проникли черви. Поначалу он делал это осторожно, а затем все более яростно, неспособный избавиться от ощущение того, как тысячи зловещих, маленьких, извивающихся тварей вгрызаются в его плоть, пробивая себе путь к его внутренностям. Он начал напевать про себя какой-то глупый мотив, но это тоже не помогло. Вслух же петь здесь он не мог.

В качестве последнего спасительного средства он решил сконцентрироваться на мысли о самой смерти. Если бы ему удалось как-то символизировать смерть, то это стало бы своего рода бегством от нее, путем к спасению. Трелковский целиком отдался этой игре и в конце концов набрел на персонификацию, которая удовлетворила его. Вот что он придумал.

Смерть была землей. Вылезавшие из нее и в дальнейшем развивающиеся формы жизни пытались освободиться от ее объятий, устремляя свои взоры к свободным и открытым пространствам. Смерть позволяла им делать все, что заблагорассудится, потому что она была очень пристрастна к идее самой жизни. Она успокаивала себя тем, что внимательно присматривала за своей паствой, а когда подмечала, что та наконец как следует созрела, с жадностью пожирала ее, словно это было какое-то невиданное, сладкое лакомство.

Затем она откидывалась на спину и медленно переваривала пищу, сытая, счастливая и удовлетворенная, как изнеженный кот.

Трелковский резко встряхнулся - он не мог больше выносить эту нелепую и нескончаемую церемонию. В дополнение ко всему прочему, в церкви было ужасно холодно; он настолько замерз, что у него заломило в переносице.

"К черту Стеллу. Все, ухожу".

Он осторожно поднялся, стараясь не произвести никакого шума. Когда он подошел к двери и надавил на ручку, та даже не шевельнулась. Охваченный паникой, он поворачивал ручку двери во всех возможных направлениях - все было тщетно. Ничего не получалось. Он уже не решался вернуться на прежнее место; ему было страшно даже просто обернуться, покольку в таком случае в спину ему обязательно вонзятся осуждающие взгляды. Он отчаянно сражался с дверью, не понимая причины ее сопротивления и быстро теряя надежду. Лишь спустя некоторое время он обнаружил еще одну, довольно маленькую дверь, встроенную в ту, что была побольше, и располагавшуюся примерно в футе или что-то около того правее него. Она открылась без малейшего труда, и уже через мгновение он оказался снаружи.

У него было такое ощущение, словно он только что очнулся от кошмара.

"Месье Зай, наверное, уже готов дать мне свой ответ", - подумал он и решил, не откладывая, встретиться с хозяином дома После пещерного холода церкви воздух на улице показался ему теплым и мягким. Трелковский неожиданно почувствовал прилив такого счастья, что невольно рассмеялся "В конце концов, - подумал он, - я пока еще не умер, а к тому времени, копи этому суждено будет случиться, наука достигнет таких высот, что я проживу лет двести!" В животе у него заурчало, и он, подобно ребенку, принялся развлекаться тем, что на каждой ступеньке стал портить воздух и краешком глаза поглядывать на выражения лиц идущих сзади людей. Какой-то пожилой, хорошо одетый господин настолько хмуро и сердито посмотрел ему вслед, что он от смущения невольно покраснел и утратил всякое желание продолжать дурацкую забаву.

Дверь ему открыл сам месье Зай.

- А, это опять вы, - произнес он.

- Добрый день, месье Зай. Похоже, вы узнали меня.

- Да, конечно. Вы насчет квартиры, не так ли? Вы заинтересованы в ней, но по-прежнему не хотите заплатить положенную сумму, правильно? И вы считаете меня именно тем человеком, который готов пойти на уступку, так?

- Вам совершенно нет необходимости идти на какие-либо уступки, месье Зай, - поспешно проговорил Трелковский. - Я готов заплатить вам ваши четыреста тысяч франков немедленно.

- Но я хотел получить пятьсот сорок тысяч!

- Всегда ли мы получаем то, что хотим, месье Зай? Например, я бы хотел иметь у себя на этаже туалет, но его ведь там нет, правильно?

Домовладелец расхохотался. Это был густой, сочный смех, в котором почти потонул отголосок сдержанного ответа Трелковского.